# Из крымских рассказов

Иван Сергеевич Шмелев

1. Крест. 2. "Ентрыга".

Ив. Шмелев


Ив. Шмелев. Избранные рассказы

Издательство имени Чехова. Нью-Йорк, 1955


## Крест


В то лето, первый год революции, я жил у приятеля в Крыму. По дорогам еще не грабили, в садах и на виноградниках шли работы, приезжие купались, катались под балдахинами, езжали даже на пикники. В городке, внизу, наезжие неизвестные уже начали, правда, разогревать рыбаков и садовников -- отбирать дачи у буржуев, но народ был мирный и трудовой, знавший копейке цену: дачку-то получить не плохо, да, пожалуй, про всех не хватит, и без драки не обойтись. Присланные "газовики", из лазарета, начинали уже трясти сады и выламывать розовые кусты, "для барышнев", но покуда было еще спокойно. А наверху, где я жил, было совсем мирное житие. Бродили по балочкам коровы, побрякивая боталами, зрели в стеклянном блеске облитые солнцем виноградники, постукивали ленивые можары на белой дороге за холмами: по утрам синеватые дымки дымились над тихими мазанками; белыми лебедями трепетало вымытое белье по ветру, где-то автомобиль поторкивал, далеко... -- смотрели горы да сонно синело море.

Но приятель-художник уже не расставлял мольберта, не брал ни "стеклянного блеска виноградников", ни "балочки на солнце". Я был несказанно удивлен, когда заявил он мне, что теперь... "занялся коровами". Он был человек практичный, но не только это толкнуло его на фермерство. Он говорил, что идут новые времена и "будет предъявлен счет". Ну да, жизнью. -- "А зависеть от хама не желаю!" В дальней балке он поставил зимой коровники, домик доильщицам, купил стадо голов пятнадцать, -- "красавицы, а не коровы!" -- и поставлял молоко для лазарета: дело полезное и верное.

-- Сам работаю дьяволом, и ни одна скотина не посмеет орать на меня и называть буржуем. Работаю на государство. Ну, и сам буду независим. Может и мужицкая кровь сказалась. Никакой не толстовец, а... любо мне. Буду писать коров, есть такие красавицы!.. Теперь критики скажут, что Пиньков от пейзажного импрессионизма ушел в "коровы" -- плевать. В коровьих глазах я теперь вижу больше, чем в иной человеческой харе. А "харю" вы у меня увидите.

Пиньков и всегда был странный, что-то в себе носивший; но в тот приезд он показался мне чрезвычайно странным, резко переменившимся. Он ходил чуть-ли не оборванцем, в обвислых штанах горохового цвета, в чувяках на босу ногу, в синей рубахе, пропотевшей и вонявшей коровником, в поярковой выгоревшей шляпе широким колоколом. Брился редко, ногти были поломаны и грязны, мужицкие руки в ссадинах, взгляд мрачный. Огромная его "студия" -- вся его дачка состояла из одной этой комнаты, а я устроился в маленькой закутке, -- представляла теперь какой-то разрытый склад: стояли мешки с мукой и отрубями, висела сбруя, грудились молочные бидоны, на стуле "прогуливалась" пропотевшая рубаха, отстаивались в блюдах сливки, -- а со стены глядели на всё это "кусочки солнца" в талантливых этюдах, Репинский Толстой в поле, две-три коровьих морды и круглолицая молодая баба с "коровьими" глазами. Лицо молодки выписано было сочно, играло жизнью.

-- Вот это -- женщина! -- говорил Пиньков. -- Но это что, тень только. Поглядите ее в натуре, на работе. Это -- жизнь! Только она всё это... -- показал он кругом, -- освещает... и освяшеет. В этом -- вся философия и весь смысл. Это -- робота! -- выговорил он округло, веско. -- Сила хозяйственности, порядка, верности. Я ее очень уважаю. И звать ее... ну, как вы думаете?.. Маша. Лучше не подберешь. Я знаю народ, и знаю, во что может обернуться это... которое именуют революцией. Махрового представителя этого вы увидите... работает на ферме. А Маша... Ну, вы увидите -- и поймете, почему я отдался ферме. Жизнь, говорят, борьба... -- я борюсь.

Перед вечером мы пошли на ферму, в версте от дачи. Кругом были выжженные холмы и балки. Мы поднялись на самую высоту, откуда видно шоссе на Ялту. Глубоко внизу лежал бело-золотистый городок в синей кайме залива. Горы -- Чатыр-Даг, Демерджи, Судакские, -- всё те же. А в балочке под нами -- новый совсем "пейзаж": выбеленая мазанка, "в крестовину", низенькие сараи, крытые побеленым толем, пригнанные доить коровы, огненные в вечернем солнце, розовые, червонные... белоголовые ребятишки с кусищами ситника под носом, золотая гора навоза, блистающие водой колоды... в пустынной когда-то балке -- играло жизнью. Коров уже доили. Было видно, как проворно играли голые бабьи руки под вздутым брюхом; в тихом вечере было слышно, как зыкзыкали струйки об доенку. Из домика вышла босая, подоткнутая баба, с кофейными руками и ногами, светловолосая, поглядела на нас из-под ладони и легкою перевалочкой пошла к коровам.

Мы спустились. На корявых бревнах курил-поплевывал какой-то жигулястый, в матросском тельнике, очень грязном, в сплюснутом картузишке на макушке, рыжевато-веснущатый, худолицый и скуластый. Он остро метнул в нас глазками и подкрутил верткую ногу под бревно, как хвостик. Пиньков хмуро спросил его, кончил ли штукатурную работу.

-- Как это кончил, скоры вы больно на концы! -- дерзко сказал веснусчатый, и я заметил, что и руки его в горчичных пятнах, крапчато-пегие, и к тому же еще рябой; зеленоватые, злые глазки, "змеиные", хитро и зло шныряли; верткие его ноги завивались, словно искали спрятаться. -- Гулять приехали? -- спросил он нагло, сплевывая старательно и, видимо, интересуясь этим. -- Эх, житье господам! А нам, черному народу, одни поглядки.

-- Поговорите-ка с ним, первый оратор здесь, самый балабол, -- хмуро сказал Пиньков, -- а я по хозяйству пройдусь пока. Ну-ка, разговорись, Марчук, просвети барина.

-- Я знаю, вы писатели... -- лениво сказал Марчук, которого Пиньков называл за глаза Гришкой. -- А про чево вы писаете? небось про девок, про всякие пустяки... денежки огребаете. Я писателев зна-ю, у нас на "Потемкине" то-же были писа-тели... одного мы в топке чуть не сожгли, с альхеереем... забрали тогда с Афона, в газеты про нас писал. Не альхерей... энтого мы за толстое брюхо взяли и сожгли... я его первый жег! Он кричит -- ай-яй-яй!.. а я ево, прямо за волосья -- и в топку, пой, сукин сын, молебен, и никаких. А что, господин писатель, чать вам не ндравится наша леворюция? Семен Миколаичу дюже не ндравится. Я ему предупрежал, не встревайтесь не в ваше дело, мажьте свои бумажки... дак он вон коровками занялся, на бабах ездит. Хлопцев наших никак не узял, а где это видано... нежное сучество пущать на лошади по горам молоко возить! Разве бабе можно управиться, по горам?! Намедни Маша... везла оттеда, с лазаретов, помои... теперь товаришщей-солдатиков мы сытно кормим; сами хозяева стали... дак они уж и макаронов не желают. Вот Семен Миколаич и пристроил, задарма макароны, а?! коровам своим макароны травит, всенародное достояние, а?! И что же, бабенка молоденькая, животом бочку подпирала, сам видал! Вить она так всею себя испортить может, это недопустимо так, исплоатация трудовой женской слабости... Я, говорит, гам теперь трудовой, а не буржуй, а?! А на бабах ездит? Ему коровами забавляться... по гривеннику за бутылку давай! Мало ему краски травить, от утрудяшщного народа хорошую пользу отбивает, кажный ему день сорок целкачей находит, да пойло с солдатиков, да сено даем казенное... а он денежки загребает. Нет, мало им леворюции...

Я покуривал и слушал "первого оратора". Он нес околесицу, и в этой околесице было одно и одно -- необъяснимая на всё злость. Спорить с ним, что-то ему доказывать, -- было, конечно, бесполезно. Он и сам это чувствовал.

-- А чего вы, господин писатель, слушаете да помалкиваете, не можете ничего напройтив сказать? не можете? А-а... у нас правда, вот и не можете. А вы скажите одно словечко, а я в опоницию всё скажу, докажу! А-а, не можете... Писатели вы, конешно... встихи сочиняете! У нас, в Одесте, энти встихи товарищи сами сочиняли. Я сейчас вам скажу, пропою, глядите...

И он мне пропел "встихи", -- я их тут же и записал:


Катя с Маничкой купались

И заплили далеко,

А тово не замечали,

Что парАход уж близкО.

Вдруг парАход разбежался,

Волны с шумом раздалИсь,

И две миленьки девчонки

БИстро с жизнью рассталИсь.


-- Сами писатели... -- сказал он важно, -- усё умеем.

-- Так вы и на "Потемкине" были -- спросил я. -- Вы, значит, старый революционер.

-- А как же! мы кашу заварили. А вот, постойте, скоро и расхлебка будет. Нет, вы мине хучь одно словотв опаницию скажите... не можете. А чево мине Семен Миколаич за старшого на свою хверму не желает? Сам коров пасет, а! На бабах ездит... Его ли дело коров доить, мало ему дачи? У него дилижан хороший, линейка, дроги, две лошадки... курей полсотни, коров двадцать голов... молока четыреста бутылок за день, а?! А жадность, от бедного человека отымают. Скажите ему, я ему предупрежал, он мине не желает слушать, с ливонвером ходит... это как же, напротив нашей леворюции?! Рази я не знаю, кто они... контрацанеры! Я им прямо говорю, шквалу не выдержит...

-- Ну, а что же ему делать, по-вашему?

-- А чего я делаю? я тружусь, у поте лица... и усе должны у поте, по правде, а не... на бабах ездить. Бедного человека обижают, женчину, двое ребяток, муж без вести пропал, в окопах, из-за дерьма... Я?.. Ослобожен, как первый левоцанер, "потемкинец", слава мне! А они за бабой-сиротой; от утрудящегося народа отбивают... Я им предупрежал, возьмите мине, я соблюду ваш интерес, порядок уж наведу на вашей хверме...

Я пошел к домику. Коров уже подоили, цедили молоко, торопились управиться до ночи. Пахло коровами, теплом молочным. Скуластая девка Настя, -- чернявая, работала лихорадочно и срыву, сухо горела вся. Пиньков поднимал ведра и выливал в цедилку. Маша работала ровно, скоро и весело. Она была статная, мягкая, открытая. Весело на меня взглянула, серыми круглыми глазами, в розовом отблеске от зари, сказала -- "драствуйте", выплеснула широким махом выполоски с ведра, шлепнула, лаской, мешавшего белобрысого Степанку, сунула пухлый ситный в просившие ручки Ляльке, белоголовой и бронзовой, утерла запястьем вспотевший лоб, сказала Пинькову усмешливо -- "да не мешайте, Семен Николаич, обмолочитесь только... лучше ступайте курите с барином..." -- сказала ласково -- близким говором, нараспев, и я подумал, что у них отношения -- такие. Было видно, как весело ей работать, как легко у ней на душе, что лучшего ей не надо, что она здорова и счастлива. Она была вся какая-то светлая, легкая, пышная, игривая. Голос у ней был сочный, грудной, певучий, -- русский. Чем-то она напоминала толстовскую Катюшу Маслову, но не теми "коровьими" глазами, что придал ей Пиньков в этюде: в голубовато-серых глазах ее была тихая благостность и живость, не стеклянная благостность, "коровья", а живая, ласкающая нежность молодой и живущей матери. Разве вот легкая косинка в ее глазах, тонкая поволока неги, что-то ей придавали от доброго, сильного животного. Пиньков мешал ей, отнял бидон зачем-то, она что-то хотела ему сделать, но, заметив, как я смотрю, отмахнула запястьем с бровки, схватила ткнувшегося в колени Степушку, подкинула, играя, и чмокнула крепко в губы. Сухощавая чернушка Настя кинула ревниво -- "начмокаешься, поспеешь", -- и швырнула ведро в кадушку. -- "Семен Николаич, идите-помогайте таскать сено, коровам задать надо!" -- сказала Маша и вымахнула ветром из молочной.

Поздно вечером мы сидели на открытой терассе, любовались луной и морем. Золотая его дорога, казалось, выбегала за кустами лавровишни, совсем под нами. С гор потянуло бризом, кусты играли, хлестали по золотому морю.

-- ...Никакое не "толстовство", -- продолжал начатый разговор Пиньков, -- а чувство грозящего обвала толкнуло меня к коровам. Мне показалось, что тут-то я буду независим, осмыслю себя трудом на своей земле. Да и надо было больным солдатам, "газовикам", доставить нужное молоко. Здесь его не хватало. И меня захватило дело. Видели Гришку-ящера? Таких много. Это гной революции, и этот гной будет скоро "установлять всю правду". И уже пробует. Пестрый какой, заметили?

Все гады пестрые, Бог их метит. Гад ненавидит закон, порядок, труд, самый продукт труда... ненавидит всех, кто чист, работящ, умен, бережлив, самостоятелен. Это хитрый и злой дурак, убийца жизни. Он ненавидит жизнь, всё ненавидит, всё хочет опоганить, оплевать, стереть. Воплощение дьявола. Он меня люто ненавидит, он конечно, и вас возненавидел и пометил змеиным глазом. Он мне страшен, и ничего удивительного, если завтра убьет и меня, и вас. Рассказывал вам про архиерея? Он всем рассказывает. Это главный из его подвигов, пока. Но он и кур ворует. Почему я даю ему работу? Во-первых, нет штукатуров, и еще -- гнусненькое это... не имею я духа отказать. Не то, чтобы я задабривал... но змеиные его глазки меня смущают, и я боюсь, как бы не сделал гадости на ферме. Он уже пробовал поджигать, но мои собаки и близко не подпускают ночью. А Маша не даст себя в обиду. Я обучу ее бить из револьвера. Маша?.. Понравилась вам. Она не может не нравиться, она -- сама жизнь, вечная правда жизни. Любит работу, радуется работе. Не знает ни скуки, ни ненависти, ни злости... и живет, как поет в ней жизнь. Да, я люблю ее. Она заслоняет как-то всю эту одержимость, всю эту подлую муть, что теперь поднимается со дна. Она меня покоит одним видом плавных своих движений, силой, молодостью и верностью чему-то неодолимому, какой-то довечной правде. Я тружусь рядом с ней, и я забываюсь в ней. Она несложна, ясна, и от этого мне покойно. Может быть тут -- извечное, без чего никому -- нельзя... что нюхом схвачено и Толстым, но испорчено его домыслом, по чем томятся все чуткие, ищущие смысла и правды жизни. Это не высказать... Мне это очень нужно, теперь особенно. Я два года был на войне, измотан, видел и смерть, и многое, и затосковал по жизни, по чистоте-простоте ее, по земле. Когда не по себе мне -- я иду на ферму, смотрю на Машу. Не думайте, у меня с ней лишь "флирт".

Она не легко дается... и я женюсь на ней... если Федор ее, которого она всё любит, не вернется.


-----


Через год я вернулся в Крым. Я прошел многие заставы, ушел из ада. Крым занимали немцы. Знакомой дорогой, по холмам и балкам, поднялся я к даче художника Пинькова. Всё было, как-будто, тоже. Я его не застал: должно быть, он был на ферме. Я прошел на бетонную терассу, откуда, за кустами лавровишни, синело море. Было чудесно тихо. Кусты разрослись, на терассе стало совсем тенисто. "Студия" была заперта на ключ. Я прошел к боковому входу, посмотреть, не спит ли Пиньков в прохладной боковушке, -- и в ужасе запнулся... перед крестом! Крест был высокий, белый, снизу обугленный, с присохшей к нему землей. Я подошел ближе и прочитал на прибитой внизу дощечке, славянской вязью:

"Мария Хлебникова, крестьянка, 23 лет, убита штыком в сердце, в ночь на 20 февраля 1918 года".

Я перекрестился и отошел, с болью и ужасом.

Пиньков рассказал, как было:

-- Да, он убил ее, Гришка-Ящер. Убил подло. Он был не просто Гришка, а власть, ихняя власть, комиссаром лесов, дорог и еще чего-то, нашего округа. Он явился ко мне на ферму, хвастался всемогуществом, хлопал меня запанибрата и обещал даже покровительство. Он упивался властью, мог теперь безнаказанно красть, насиловать, убивать. Меня он пока не трогал, от пресыщения. Но тронул Машу -- и получил отпор. Она взяла у меня револьвер, и я показал ей, как надо делать. Я просил ее ночевать на даче. Она не захотела. Как случилось -- не установлено. Можно предполагать, что ему как-то удалось, когда Маша была в коровнике, под вечер, дети спали, а Настя ушла в город, пробраться в домик и спрятаться. Ночью не подпустили бы собаки, разбудили. Он выждал ночи. Ночь была бурная, страшный ливень. Маша вошла, убралась, -- всё было прибрано в комнате, -- и стала читать письмо, которое я принес ей утром. Вы представьте, какой же ужас... письмо ей было от ее Федора, из плена! Надо же так случиться. Он писал ей, что жив-здоров. В самый тот день пришло. Так и нашли зажато в ее руке. Он хотел ее силой, но она, очевидно, не давалась... и он ее заколол штыком, ржавым штыком. Этот штык все признали, был у него такой. Следствия не было. Машу не осмотрели даже. А Гришка скрылся. После его видали, под Мелитополем. Он жив и кем-то опять у них. Когда хоронили Машу, наши бабы, рыбачихи, садовничихи, все бабы... оскорбленные за сестру свою, за вечную правду... грозой подошли к ревкому, требовали суда... Им пригрозили... пулеметом! Можете спросить -- все скажут. Это не забудется никогда. Меня арестовали -- "за бунт"! Мне удалось выскочить в окно. Меня спасли татары, под Аю-Дагом. Пришли немцы, и я вернулся. И вот, поставил крест. Там теперь, на могиле, памятник, а крест -- сюда... Детишки пока, до отца, на ферме. Коров забрали. Осталась одна, пасу. Да вот, крест... Да, Маша... да, крест, на всем...


Март, 1936 г.

Париж.


## "Ектрыга"


После убийства Маши и разгрома фермы Пиньков совершенно одичал. На даче я его почти не видел: ранним утром он уходил на ферму, до самой ночи. Я почитывал Киплинга и смотрел на море. "Джунгли" отвлекали от настоящего, но оно лезло настойчиво на глаза. Пройдешься по веранде, забудешься, завернешь к закутку, -- и белый, высокий крест вдруг так и полоснет по сердцу: "Маша Хлебникова... злодейски убита штыком в сердце..." Это "хождение по кресту" сделалось для меня потребностью, навязчивою пыткой. Я спросил Пинькова, почему он не уберет креста. Он мрачно сказал: "так... память". А сам убегал на ферму и перестал отдыхать в закутке.

С приходом немцев он опять принялся за свои краски, пробовал писать коров и Машу, по памяти и с этюдов, но ничего не вышло, и он оставил. Приходили из городка, просили уступить крест и давали мешок муки: трудно стало достать хороший дубовый крест, а в Ялте цены были невероятные. Пиньков отказывал, говорил: "нужен самому... за такой крест разве можно мешок муки... за него кровью надо!.. Торговавшие смущенно уходили.

Когда пустое море начинало меня томить, я тоже уходил на ферму. Там было полное запустение. Окошки домика были выбиты, рамы вырваны, коровники растасканы, только золотая гора навоза курилась сонно. От стада коров-красавиц уцелела одна "Хорошка", любимица покойной Маши. Пиньков теперь пас ее по балкам, а к ночи пригонял на дачу, где стерегли ее ярые овчарки. Держал ее Пиньков ради памяти, и для сироток: пятилетка Лялька и четырехгодовалый Степка воспитались на молоке, а время подошло скудное, -- "Хорошка" всех и вывозила. Для присмотра за ребятишками Пиньков взял пожилую польку Юзефу Ивановну, застрявшую в городке, -- в те дни фронт не установился, и выбраться в Польшу было трудно, -- и она кормила нас пончиками и клецками, благо у хозяина было еще муки с избытком.

Издали еще увидишь художника-пастуха в глубокой балке: сидит под шляпой-грибом, сутулый, постукивает палкой по камешку -- всё думает. В кустах мелкого граба краснеет широкая спина "Хорошки", кормится одинокая красавица. Заслышит шаги, поднимет голову, поглядит вдумчиво, вытягивая слюну по грабу, отмахнется ухом и окунет голову в кусты: свой. Так и сидим, пасем, молча. О чем еще говорить, всё известно.

-- Да, библейские времена... -- начинает Пиньков прерванные мысли, -- но тогда, тысячи лет назад, было проще,... сидел какой-нибудь Исаак и пас свою "Хорошку", а амаликитянин подбирался к нему с пращей или с дубиной, и -- по башке. А теперь всё это по бумажкам и с пулеметами. В те времена хоть "откровения" бывали, -- "будешь, мол, благословен, потерпи только, вот -- прииду". А теперь -- прийдет, и... из пулемета! Искусство... конец искусству! Какого чорта изображать радости и страдания "богоносца" Гришки Марчука, если отлично убедился, что радость для него -- насиловать и всадить штык в спину, а страдание... -- когда это не удалось! Или -- красоту русской Маши, когда за всю ее хорошесть только и суждено, что... крест. Сгущаю краски?.. Да ну их к чорту, пусть все засохнут! Искусство живет в тиши, когда поет и цветет душа.

Так мы беседовали. Иногда к нам спускался с искровой станции, на самой вышке, немецкий унтер и сообщал военные новости, но они умещались в двух-трех словах: "опять наша победа". Впрочем, раз сообщил под секретом, что убили в Киеве ихнего генерала. Потом, в ноябре, немцы ушли как-то незаметно, и потянулось ни то, ни се, до самого конца марта.

Пришли большевики, но очень-то пока не нажимали -- опасались, как бы их не закупорили на Перекопе, с Ак-Маная и Таврии. Пиньков сделался еще угрюмей. Всё бывало, постаивал над фермой, поглядывал, не поднимается ли кто из городка в тихую пустыню нашу. Мне думалось, не Гришку ли караулит, грозившего показать ему "за оклеветание убийства". Тихая весна стояла. Одинокие груши, остатки старых садов татарских, дымились в белом цветении по холмам, как робкие невесты. Хорошо пели зорями дрозды. Судаковская цепь золотилась на закате. Пиньков всматривался и ощупывал топырившийся карман штанов: там лежал браунинг, "на случай". Мы не любили спускаться в городок, не читали бумажек о "поголовной мобилизации", о "явке офицеров", о "расстреле на месте", если найдут не сданное в срок оружие. Юзефа приносила эти приятные "сюрпризы", умоляла Семена Николаевича не носить "смерть" в кармане. Пиньков говорил мрачно, ероша седеющие кудри, давно не видавшие цирюльника: "если гадина приползет, я ее..." -- и нащупывал в отдувавшемся кармане.

Но гадина всё не приползала: выжидала срока более подходящего.

Как-то, в начале апреля, сидели мы у сарайчика. Юзефа доила "Хорошку", Лялька и Степанка чавкали галушки и мазали рожицы сметаной. Стали загораться звезды. И вот, в чуткой тиши, посыпались камешки под горку, яростно кинулись овчарки, и ленивый басистый голос крикнул -- "у, дьяволы!.." Пиньков схватился за свой карман. На темневшем небе выступила широкая тень, тяжело, с хромотцой, ступавшая.

-- Кто идет? -- крикнул Пиньков тревожно.

-- Не узнали, Семен Миколаич!.. -- сказала тень и приостановилась, закрыв всё небо. -- Да я, Федор... Хлебников-то... вот, за товарищами пробрался через фронты. Три месяца ждал, покуда наши прорвут ваш Крым. Ну, как, здоровеньки ли?.. -- Тень добралась до нас, сбросила мешок на землю и стала совать нам руку-лапу. -- Про Машу мою всё знаю, в городе знакомые дрогали угостили радостью. Эх, не знал раньше... я ведь Марчука в наших краях, под Шиграми, встретил... только и сказал, паскуда,... твоя Маша, говорит, с барином не скучает, только и сказал. А про главное, какая тут ентрыга вышла с Машей, ни слова, паскуда, не сказал... я б его об-земь, прямо!..

Он говорил спокойно, лениво даже и называл то, страшное, каким-то дурацким словом -- "ентрыга". Пиньков молчал. Детишки поглядывали, не понимая, дожевывали галушки и мазались сметаной. Федор сказал -- "мои? ишь ты, какие стали... а ну-ка, погляжу..." и присел к ним на-корточках. Они испугались и отодвинулись. Загоревшие их личики в сумерках совсем сливались, только сметанные губы чуть белели.

-- На огню погляжу, каки-таки сиротки мои, в хату надо... -- спокойно говорил Федор. -- Ляльку по другому году оставил, а Степашку и не видал. Я уж покуда к вам, Семен Миколаич, кормите сироток. Эх, за Машей моей не доглядели, не сберегли... вот и приласкайте меня, три года меня в плену вошь точила, а теперь горе точит... ентрыга эта...

В мазанке, где жила Юзефа с детьми, Федор сел на постель Юзефы, покрытую вязаным белым одеялом, и посадил на колени ребятишек. Они ревели и отмахивались от страшного чужого дяди. А он был и на самом деле страшен. Огромный, плечистый, гора-горой, с рыжими вихрами, с черным лицом, на котором от верхней губы до уха, тянулся беловатый рубец от раны, с повислыми русыми усами. И на всю мазанку несло от него денатуратом. Глаза у него были светлые, какие-то пустые, с холодноватой синью, в набухших веках.

-- Вы чего ж так глотку-то дерете, глупыи... я-ж ваш папашка, с войны пришел... вошь меня сколько в плену точила... Как к вам-то рвутся, а! Ну, ступайте к барину, стал за папашу вам. Да как же так, Семен Миколич... сколько я писем гнал... хошь бы мне одну словечку Маша пустила, и на марку не надо тратиться... Неуж вы все письма мои ховали, а? Ну, отбивали Машу, ну... я на это... наплевать мне, ее воля, с ней теперь не поговоришь, раз такая ентрыга вышла... Хочь бы разок приласкали... вошь меня точила... дак вы хочь бы деток про папаньку обучали... придет, мол, вы его приголубьте... они мои, кров моя... -- он выговаривал круто -- кров, -- а они вон не признают, к вам так и кидаются... это нехорошо. И Машу мою на потеху отдали паскуде... Как вы барин, обязаны защитить. Ну, не буду. Ну, ентрыга вышла, ну... Винцом хоть бы угостили?

Пиньков принес бутылку розового аликантэ. Сидел -- молчал, Юзефа уложила ребятишек и сготовила новые галушки. Федор ел жадно, почмокивал, черпал сметану, как похлебку, и запивал сладким аликантэ. Рассказывал про жестокий плен, и как он выучился сапожному рукомеслу, теперь вся семья будет у него обута, и барину сошьет, и Юзефе Ивановне, всем сошьет. Качал головой на сметану с галушками, на соленую свинину, на белый ситный, -- какая господам сласть! И бабы у них, и всякое удовольствие. С аликантэ его развезло пуще, и он, запалив жестокую папироску, повалился на белую постель Юзефы, как был, в бурых штанах и в пыльных тяжелых сапогах с гвоздями.

И вот, с этого вечера начался кошмар.

Утром Федор ходил спокойный, даже, как будто, удрученный. Только подойдет тихо, осторожно, чтобы не испугать, и погладит детишек по головке. Первые дни, плотно закусив варениками в сметане и выпив бутылку аликантэ, -- аликантэ очень пришлось ему по вкусу, и он уже не хотел другого, а требовал: "этого... деликатного давайте!" -- уходил в городок, "доподлинно навести все справки про "ентрыгу"! Юзефа его видала: сидит у ревкома, плачет, трет глаза грязной тряпкой. А кругом рыбаки и красноармейцы слушают и жалеют словно. К обеду приходил к нам и ел за пятерых "сладкий борщ", клецки в масле и жареную на сале соленую свинину. Порой и жаловался, что мяска вот что-то маловато. Лез лапами в папиросницу барина и загребал сразу по десятку. Сидел в холодке, палил. Потом заваливался в боковуше, у высокого белого креста. Крест ему очень нравился и наводил на мысли. Говорил Пинькову:

-- Надо капиталы иметь большие. Мало вам креста, памятник какой загнули Машухе моей, в тыщу рублей! Ведь это целое хозяйство, корову купить, пару лошадок, дроги хорошие, волов пару... как Машу-то почитаете! Ну, имели удовольствие, понятно, баба-то была какая!.. -- И начинал причитать. -- А вот, не платили ей за удовольствие. Я книжку ее видал, на сберегательную... четыре сотни только, за четыре-то года... а? Образованные люди должны бы досмотреть всё, про сироту. Довели до чего... все деньги лопнули. Да как же так не обменяли? Я всё дознал, про ентрыгу... рыбачихи сказывали, он... про вас-то... всё в золото оборотил... все свои капиталы с молочка... золотые часы скупали, кресты-и, цепочки-и... и теперь у него столы ломятся, все масло со сметаной едят, а мы, грешные, трудящий... вот! Четыре сотни выданы мне от большевиков, на смех. На табак не хватит... а?! И вот, крест стоит... за всё-про всё. Штыком в спину, сквозь душу. Это меня, штыком в сердце, Семен Миколаич. Ну, я не злопамятный. А как же, для хозяйства? какое сиротам наследство от покойной? Ведь, заработала... день и ночь на вас работала. Мине говорят дрогали, выбирай с него, тащи, что надо... обязан! А то, прямо, иди в чеку, вели полный обыск, всё оружие, которое у вас... Я зна-ю, мне бабы сказывали. А я говорю, за чего Я стану губить барина, он Машу мою любил, он меня не забудет, он сирот моих, кров мою, прикрыл... он меня вокипирует для полного хозяйства...

Поспав под крестом до четырех, Федор просил "чайкю". Выпивал кружек десять, просил еще аликанты -- и, курил на порожке, поглядывая на море, и потом шел в городок, плакаться у ревкома. Иногда садился на табурет и шил детям чувяки и башмачки из кожи, добытой для него Пиньковым. Пиньков ни слова ему не говорил, не оправдывался, не спорил. Я удивлялся силе его терпения. Он как будто решил, что всё, что ни говорил Федор, была самая истинная правда, против которой не поспоришь. Сказал мне как-то:

-- А всё-таки он мужик хороший. Каша и в душе, и в мозгах, но... он невиноват. А кто во всем этом виноват?.. Ведь мы, с вами все, кажется, понимаем, во всем разбираемся... а этого вопроса решить не можем. Или -- не хотим? Скажите, кто же виноват во всей этой "ент-ры-ге"? Одно остается нам, чтобы облегчить душу... крикнуть: чорт виноват!

Так продолжалось до последних дней мая, когда поползли слухи, что большевики начинают сматываться, что белые обходят с севера.

Помню, при мне случился остренький разговор. Федор пошил всем обувку: и детям, на дорогу, и Семену Николаевичу, и Юзефе, за галушки и пончики. Сшил и себе хорошие сапоги, И вот, к вечеру, после последней бутылки аликантэ, -- действительно, последней из большого запаса, хранимого Пиньковым для оттяжки уныния в дни лихие, -- сказал Федор:

-- Пора домой. Заберу ребят, швейную машинку Машухину, всё хрунье... Вы ей даже шелкового платьишка не подарили, за всё ее старанье, за любов... а настоящие господа как мадамов своих содержат!.. А потому, что не из благородных, а крестьянского сословия, и без защиты. Ну, кто старое помянет... ладно. А как же я всю муру поволоку под Шигры, а кто мне поможет хозяйство поставить на колодку, а? Вы барин, хороший, душевный... картинки пишете, Машу мою прописали как живую... по самые груди написали, для показу за деньги... это я знаю, озорникам показывают и денежки какие огребают. Для памяти обязаны ублаготворить...

-- Конечно, Федор... -- сказал покорно Пиньков. -- Я обязан. Ты, конечно, не поверишь, что Маша твоя только твоя и была, что я до нее и пальцем не коснулся, смотрел только. Хорошая она была. Я ее звал на дачу, чтобы не ночевала одна на ферме, но она стыдилась... может быть, меня боялась. Твое дело, верь, не верь. Да, виноват я, деньги ее пропали, надо было их обменять на золото. Да я, всё равно, возместил бы ей трудовые ее...

-- А что я говорил! -- сказал Федор и стукнул по столу. -- Вы, может, десяток часов -- цепочек -- крестов наменяли на себя! Я вам не в укор скажу, а рыбачихи чего домекают. Дело темное, вся ентрыга эта. Гришка убил! Гришка ей штык всадил! А дело темное. Я не желаю допустить, это немысленное дело, а говорят злые языки про вас... -- может он сам ее, ночным делом... Почему собаки допустили, а?.. Чужого не должны бы допустить, не захватил бы Машу?..

Пиньков только головой качнул.

-- Ну, еще чего скажи... -- сказал он тихо.

-- А вот что... дело темное. А зачем он ей, крест с могилы вырыл, к себе поставил?! А для совести, говорят, каяться стал, сердце ему сосет. И памятник, огромадный камень навалил, из Ялтов! Ну, дуры. Всем говорю: от больших капиталов это он, для памяти. И штыка у него не было никогда, а у Гришки штык видали...

-- Да, ты это верно: от капиталов я. Ну, так знай. Поедешь домой хозяйственно. Так мне Маша твоя велит.

-- Да Господи! да разве я чего думаю! Я с тем и шел, одна у меня надежда была -- добрый барин, понимающий, Семен Миколаич, господин Пиньков. Деток моих приласкал, Машу мою успокоил, вечную ей память поставил. Господь рассудит, про всё ентрыгу нашу... и -- делу конец.

Пиньков с неделю ходил с Федором по округе, торговал пару коней. Да, говорили верно: у него было, на что купить. За пару коней отдал он уцелевшему помещику Варшеву двое золотых часов. Дроги у него были. Подарил Федору хорошее пальто, -- Федору не годилось, но можно и обменять, -- золотые часы, мешок муки, две кипы пресованного сена на дорогу. Выпросил у него Федор и "игрушку" опасный браунинг: "вам ни к чему, запрещено строго господам, а мне для лихого человека пригодится, дело дорожное, и все у меня мандаты при себе, от самой чеки имеются: "нашему товарищу Федору Хлебнику, вольный проход с детьми-сиротами". Ляльку и Степашку обшили, купили им пальтишки -- выменяли у голодавших дачников, -- совсем не узнать детишек. Наварила им Юзефа клецок и галушек, дала полный горшок сметаны. Поставили на дроги, в сено, ножную швейную машинку, -- мамочкино наследство. Федор расцеловался с Семеном Николаевичем, трижды, крест-накрест, прослезился даже. И тронулись они шагом, сперва в гору, к воротам, на мягкую дорогу, потом стали спускаться балками. Детишки не плакали, а всё ручкой: площайте, площайте, балин! -- долго кричали тонкие голоски. Федор на повороте приостановил коней: "Семен Миколаич! соскучитесь -- приезжайте к нам, в новую хату! новая у меня баба будет, у нас девок теперь -- на выбор... варениками кормить будем, с вишнями! не забуду доброты вашей, вот вам крест!.." и он перекрестился.

В самую пору выбрался. Через неделю отставших красных перехватили добровольцы.

Прошло с год, и дошли вести, что Федор прибыл благополучно, и теперь строится. Пиньков должно быть, подарил ему не одни часы.

Помню, по отъезде Федора, сидели мы на веранде.

-- Нет, каков Федор-то! -- говорил Пиньков. -- Он был всегда рассудительный мужик, и добрый. А и его время покорежило. А всё же что-то осталось в нем. Теперь надо изворачиваться, и он выработал свои зацепки и защитки. Нет, каков, а! Цепко и крепко племя человеческое. Но для чего и во имя чего всё это?.. вся эта живучесть, цепкость?.. Во имя чего-то высшего, или -- так, просто так? И никакого "откровения". А? неужели всё это -- так только, случайное прохождение явлений? Неужели всё, всё -- только одна... ентрыга?.. Но чья-же, чья?!.


Июнь, 1936 г.