# Кандида

Бернард Шоу

Candida.

(Пьеса приятная).

Перевод Л. Экснера (1911).

## Б. Шоу.


ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.


Томъ V.


## Изданіе В. М. Саблина.


Переводъ съ англійскаго Л. Экснера.


## Кандида.


(Пьесы пріятныя.)


## ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.


Прекрасное ноябрьское утро въ сѣверо-восточномъ углу Лондона на разстояніи нѣсколькихъ миль отъ кварталовъ Мэйфера или Сентъ-Джемса. Часть города, гораздо менѣе застроенная и даже въ своихъ трущобахъ менѣе грязная и вонючая, благодаря большему количеству свѣта и воздуха кругомъ. Преобладающее населеніе этихъ кварталовъ -- низшіе слои средняго класса. Улицы широкія и постоянно кишащія народомъ; много безобразныхъ желѣзныхъ писсуаровъ; большое изобиліе радикальныхъ клубовъ и густая сѣть трамваевъ, катящихъ постоянный потокъ желтыхъ вагоновъ. На главныхъ перекресткахъ даже такая роскошь, какъ поросшіе травою садики съ дорожками отъ воротъ до воротъ. Въ общемъ утомительное однообразіе миля за милей тянущихся непривѣтливыхъ кирпичныхъ ломовъ, каменныхъ мостовыхъ и тротуаровъ, шиферныхъ крышъ и безвкусно одѣтыхъ респектабельныхъ или бѣдно одѣтыхъ нереспектабельныхъ людей, сжившихся съ этою частью города и въ большинствѣ случаевъ занятыхъ каждый своимъ дѣломъ безъ малѣйшаго интереса къ своимъ ближнимъ. Нѣкоторую энергію и даже страстность проявляютъ эти люди только въ дѣловыхъ отношеніяхъ, ла кромѣ того еще, когда представляется случай поглазѣть на какое-нибудь зрѣлище. Даже полицейскіе и часовни попадаются здѣсь недостаточно рѣдко, чтобы нарушить однообразіе картины.


Ласковое солнце, тумана нѣтъ вовсе; и даже дымъ виситъ не такою густою тучей, чтобы смутить лондонцевъ, хотя его и достаточно для того, чтобы лица, руки, известка и кирпичъ не выглядѣли свежими и чистыми.


Въ этой пустынѣ непривлекательности есть свой оазисъ. Къ периферическому концу улицы Хакни-Родъ примыкаетъ паркъ площадью въ 217 акровъ, обнесенный не желѣзною рѣшеткой, а деревяннымъ заборомъ. Въ паркѣ масса деревьевъ, множество лужаекъ, озеро съ купальней, грядки цвѣтовъ, представляющія на диво зѣвакамъ тріумфъ живописнаго ковроваго садоводства, и площадка съ привезеннымъ съ берега моря насыпнымъ пескомъ, первоначально устроенная на радость дѣтямъ, но вскорѣ ими покинутая и избѣгаемая, такъ какъ она стала естественнымъ разсадникомъ всякихъ насѣкомыхъ для всей мелкой фауны Кингслэнда, Хакни и Хокстона и прилегающихъ кварталовъ. Бесѣдка для музыкантовъ, безыскусственный форумъ для религіозныхъ, противорелигіозныхъ и политическихъ ораторовъ, лужайки для игры въ мячъ и для гимнастическихъ упражненій и старомодный каменный кіоскъ -- все это въ числѣ приманокъ для публики. Въ общемъ чрезвычайно пріятное мѣсто, особенно тамъ, гдѣ перспектива замыкается деревьями или невысокими зелеными холмиками. Но тамъ, гдѣ лужайки упираются прямо въ сѣрый заборъ съ подымающимися за нимъ громадами изъ кирпича и цемента, съ вывѣсками на крышахъ и массою извергающихъ клубы дыма трубъ, тамъ (въ 1894 г.) получается впечатлѣніе чего-то грязнаго и безотраднаго.


Самый красивый видъ на паркъ Викторіи открывается изъ окна церковнаго дома храма святого Доминика. Отсюда не видно ни одного Кирпичика. Передъ церковнымъ домомъ садикъ. Посѣтители попадаютъ въ домъ черезъ парадный ходъ, поднявшись по лѣстницѣ; служащіе и члены семьи заходятъ черезъ дверь подъ лѣстницею, которая ведетъ въ нижній этажъ, состоящій изъ столовой окнами въ садъ и кухни окнами на задній дворъ. Во второмъ этажѣ на уровнѣ параднаго входа пріемная съ широкимъ зеркальнаго стекла окномъ, изъ котораго открывается чудный видъ на паркъ. Это единственная комната, которая болѣе или менѣе обезпечена отъ вторженія дѣтей, и она служитъ одновременно и гостиной и рабочимъ кабинетомъ пастора, достопочтеннаго Джемса Мэвора Мореля. Онъ сидитъ на крѣпкомъ вращающемся съ круглой спинкою стулѣ въ концѣ длиннаго стола, помѣщеннаго передъ окномъ. Повернувъ голову черезъ лѣвое плечо, онъ можетъ наслаждаться видомъ парка. У другого конца стола, вполовину уже его, небольшой столъ, съ пишущею машиной на немъ. За машинкой сидитъ переписчица спиною къ окну. Широкій столъ заваленъ брошюрами, газетами, письмами, горочками съ выдвижными ящичками, памятнымъ календаремъ-дневникомъ для дѣловыхъ отмѣтокъ, почтовыми вѣсами и г. п. Передъ столомъ посрединѣ одинокій стулъ для посѣтителей, имѣющихъ дѣло къ пастору. Подъ рукой у него ящичекъ съ канцелярскими принадлежностями и фотографическій портретъ въ рамкѣ. Стѣна за его стуломъ увѣшана полками съ книгами. Глазъ опытнаго наблюдателя можетъ сразу опредѣлить пристрастіе хозяина къ казуистикѣ въ богословской наукѣ по "Богословскимъ опытамъ" Мориса или по полному собранію поэтическихъ произведеній Броунинга, такъ же какъ и склонность его къ реформаторской дѣятельности въ политикѣ по желтымъ обложкамъ "Прогресса и Бѣдности", "Фабіановскихъ опытовъ", "Сна Джона Болла", "Капитала" Маркса и еще полдюжины другихъ выдающихся произведеній различныхъ оттѣнковъ соціалистической мысли. Прямо противъ него, съ другой стороны комнаты, ближе къ переписчицѣ,-- дверь. Противъ камина шкапчикъ съ книгами и около него софа. Каминъ выглядитъ очень красиво; передъ нимъ съ одной стороны уютное кресло и разрисованный по черному лаку цвѣтами ящикъ для угля, а по другую сторону дѣтская табуреточка; деревянный съ красивыми уступами лакированной консоль со вставленными въ филенки крохотными кусочками зеркала; на консолѣ часы въ кожаномъ футлярѣ для путешествія (неизбѣжный подарокъ на свадьбу) и надъ ними на стѣнѣ большой автотипъ главной фигуры изъ Тиціановской картины "Взятіе на небо Пресвятой Богородицы". Все это вмѣстѣ выглядитъ очень привлекательно и уютно. Вообще вся комната носитъ слѣды прикосновенія руки хорошей хо чики, побѣжденной безпорядочностью мужа только на письменномъ столѣ, во всемъ же прочемъ оставшейся госпожою положенія. Правда, во всей обстановкѣ сказывается стиль "образцоваго убранства для гостиныхъ" изъ самаго моднаго въ предмѣстьѣ магазина мебели, но все же въ комнатѣ нѣтъ ничего лишняго или претенціознаго. Обои, дверь, косяки, подоконникъ -- темные, благодаря чему огромное веселое окно съ рисующимся въ немъ паркомъ является какъ бы вправленнымъ въ темную раму.


Достопочтенный Джемсъ Мэворъ Морель -- пасторъ епископальной церкви, христіанскій соціалистъ и состоитъ дѣятельнымъ членомъ гильдіи святого Матвѣя и Христіанскаго соціальнаго союза. Здоровый, жизнерадостный, съ огромною популярностью, человѣкъ сорока лѣтъ отъ роду, крѣпкаго тѣлосложенія, красивый, энергичный, съ милыми, сердечными, внушающими уваженіе манерами и звучнымъ здоровымъ голосомъ, которымъ онъ владѣетъ съ могучею и чистою членораздѣльностью опытнаго оратора и которымъ съ громадною силою и выразительностью пользуется какъ послушнымъ орудіемъ для передачи всѣхъ оттѣнковъ своей мысли. Онъ выдающійся священникъ, умѣющій сказать, что хочетъ и кому хочетъ, умѣющій поучать людей, не возстановляя ихъ противъ себя, импонировать имъ своимъ авторитетомъ, не унижая ихъ, и при случаѣ вмѣшиваться въ ихъ дѣла, не оскорбляя своею назойливостью. Въ немъ живетъ неизсякаемый родникъ воодушевленія и сочувствія къ людямъ. Онъ покамѣстъ еще достаточно ѣстъ и спитъ, чтобы побѣдоносно выдерживать ежедневную борьбу между истощеніемъ и возстановленіемъ своихъ силъ. При всемъ томъ большой ребенокъ, простительно гордый своею силой и безсознательно довольный самимъ собою. У него здоровая комплекція. Большой лобъ съ нѣсколько рѣзкими бровями; ясные, проницательные глаза; рѣшительный, хотя не очень красиво очерченный ротъ; солидный носъ съ подвижными раздувающимися ноздрями драматическаго оратора. Въ общемъ всѣ черты лишены тонкости очертаній.


Переписчица, миссъ Прозерпина Гарнетъ, маленькая живая женщина лѣтъ 30 изъ низшаго слоя средняго класса, со вкусомъ одѣтая въ дептевую черную шерстяную юбку и блузку, немного дерзкая и быстрая на языкъ и не слишкомъ вѣжливая въ манерахъ, но чувствительная и преданная душа. Она дѣловито стучитъ на машинкѣ, между тѣмъ какъ Морель вскрываетъ послѣднее письмо своей утренней почты и прочитываетъ его съ комическимъ вздохомъ отчаянія,


Прозерпина. Опять лекція?

Мориль. Да. Хокстонская "Группа свободы" приглашаетъ меня на воскресенье утромъ. Произноситъ съ особою выразительностью "воскресенье", такъ какъ въ этомъ пунктѣ и заключается несуразность предложенія. Что это за группа?

Прозерпина. Кажется, коммунисты-анархисты.

Морель. По всему видно, что анархисты. Не знаютъ, что священнику въ воскресенье времени нѣтъ! Отвѣтьте имъ, что они могутъ пожаловать въ церковь, если желаютъ послушать моихъ рѣчей: имъ церковь совсѣмъ не повредитъ. Скажите, что я бываю свободенъ только по понедѣльникамъ и четвергамъ. Загляните-ка въ памятный листокъ.

Прозерпина беретъ календарь-дневникъ. Сейчасъ.

Морель. Назначено ли у меня что-нибудь на этотъ понедѣльникъ?

Прозерпина, справлясь съ календаремъ. Да. Рефератъ въ Гамлетовскомъ радикальномъ клубѣ въ Тоуерѣ.

Морель. А на четвергъ?

Прозерпина. Рефератъ въ англійской лигѣ возстановленія земельной собственности.

Морель. А дальше?

Прозерпина. Въ понедѣльникъ -- въ гильдіи святого Матвѣя. Въ четвергъ -- въ Гриничскомъ отдѣлѣ Независимой рабочей партіи. Въ понедѣльникъ -- въ Майль-Эндскомъ отдѣлѣ соціалъ-демократической федераціи. Въ четвергъ -- въ первомъ классѣ для конфирматовъ. Съ нетерпѣніемъ. Ахъ, я лучше отвѣчу имъ просто, что вы не можете притти. Вѣдь всего-то ихъ тамъ будетъ съ полдюжины невѣжественныхъ и самодовольныхъ какихъ-нибудь разносчиковъ, фруктовщиковъ, и у всей ихъ компаніи вѣроятно не наберется и пяти шиллинговъ въ карманахъ.

Морель, потѣшаясь. Ахъ, но, знаете ли, они вѣдь мои близкіе родственники, миссъ Гарнетъ...

Прозерпина изумленно глядитъ на него. Ваши родственники?

Морель. Ну да, всѣ мы дѣти одного Отца -- Небеснаго.

Прозерпина съ облегченіемъ. Ахъ, такіе родствен' ники!

Морель съ печалью, которая является роскошью у человѣка, голосъ котораго такъ прекрасно выражаетъ это чувство. Ахъ, вы не вѣрите этому! Всѣ повторяютъ это, и никто не вѣритъ -- никто! Быстро, возвращаясь къ дѣламъ. Но ладно. А все-таки, миссъ Прозерпина, не найдется ли у насъ дня и для разносчиковъ? Какъ насчетъ 25-го? До вчерашняго дня вѣдь это число оставалось у меня незанятымъ.

Прозерпина, справляясь съ календаремъ. Занято -- Фабіановское общество.

Морель. О, чтобъ его, это Фабіановское общество! А 28-ое тоже занято?

Прозерпина. Обѣдъ въ Сити. Вы приглашены на обѣдъ общества литейщиковъ,

Морель. Ага! Вотъ и прекрасно. На обѣдъ я не явлюсь, а пойду въ Хокстонскую "Группу свободы". Прозерпина молчаливо заносить въ памятный листокъ это рѣшеніе съ неумолимымъ презрѣніемъ къ хокстонскимъ анархистамъ въ каждой складкѣ лица. Морель разрываетъ бандероль со свѣже-полученнаго номера "Церковнаго Реформатора** и просматриваетъ передовицу г. Стюарта Хедлама и извѣстія о гильдіи святого Матвѣя. Сцена оживляется съ появленіемъ помощника Мореля, достопочтеннаго Александра Милля, молодого человѣка, приглашеннаго Морелемъ изъ ближайшаго университетскаго поселка, куда онъ попалъ прямо изъ Оксфорда, чтобы принести свои знанія широкимъ массамъ населенія восточной окраины Лондона. Это человѣкъ, воодушевленный самыми благими пожеланіями, еще не зрѣлый, въ общемъ очень милый. Непріятна въ немъ только манера говорить съ сомкнутыми на полдюйма отъ каждаго угла губами, благодаря чему получается большое жеманство произношенія съ ужасными гласными, звуками, особенно когда онъ произноситъ о. Очевидно онъ считаетъ это необходимымъ для того, чтобы внести оксфордскую утонченность въ грубые нравы Хакни. Морель, котораго онъ подкупилъ своею собачьею преданностью, снисходительно взглядываетъ на него изъ-за "Церковнаго Реформатора", съ замѣчаніемъ: Что, Лекси? Опять опоздали, какъ и всегда!

Лекси. Боюсь, что да. А мнѣ бы такъ хотѣлось научиться рано вставать.

Морель, радуясь своей собственной энергіи. Ха! ха! ха! Игриво. Бодрствуйте и молитесь, Лекси, молитесь и бодрствуйте.

Лекси. Знаю. Пытаясь сострить. но какъ же мнѣ бодрствовать и молиться, когда я сплю? Не такъ ли, миссъ Просси?

Прозерпина рѣзко. Не забывайтесь пожалуйста: миссъ Гарнетъ.

Лекси. Ахъ, извините -- миссъ Гарнетъ!

Прозерпина. Сегодня вамъ придется взять всю работу на себя.

Лекси. Почему?

Прозерпина. А все равно, почему. Для васъ это только полезно, хоть разъ потрудиться по-настоящему, какъ я тружусь, и заработать свой ужинъ, прежде чѣмъ съѣсть его. Ну, нечего вамъ тутъ баклуши бить. И такъ уже полчаса пропустили.

Лекси, пораженный. Что она это, серьезно?

Морель съ глазами, блестящими отъ радостнаго возбужденія. Серьезно. Потому что сегодня я собираюсь бить баклуши.

Лекси. Вы? Да вѣдь вы же не умѣете!

Морель сердечно. Ха-ха! Не умѣю? (Сегодняшній день я собираюсь весь цѣликомъ жить для себя. Или по крайней мѣрѣ все до-обѣда. Моя жена возвращается: я жду ее въ одинадцать сорокъ пять.

Лекси, удивленный. Уже возвращается... съ дѣтьми? А я думалъ, что они пробудутъ тамъ еще до конца мѣсяца.

Морель. Они и остаются. Она пріѣзжаетъ всего на два дня, только чтобы купить кой-какія фланелевыя вещи для Джимми да взглянуть, какъ мы тутъ безъ нея обходимся.

Лекси встревоженно. Но, дорогой мой, если то, что было у Джимми и Флоффи, было дѣйствительно скарлатиной, то считаете ли вы благоразумнымъ...

Морель. Скарлатина!.. Вздоръ! Обыкновенная корь! Я самъ и занесъ ее изъ школы на Пайкрофтовской улицѣ. Священникъ,-- что докторъ, мой милый: приходится итти навстрѣчу заразѣ, какъ солдату навстрѣчу пулямъ. Встаетъ и хлопаетъ Лекси по плечу. Вотъ заболѣйте-ка корью, Лекси, если можете: тогда она будетъ ухаживать за вами. Какое это счастье будетъ для васъ! Не правда ли?

Лекси, нерѣшительно улыбаясь. Васъ такъ трудно понять, когда вы говорите о госпожѣ Морель.

Морель нѣжно. Ахъ, женитесь, мой милый,-- женитесь на хорошей женщинѣ, тогда вы все поймете! Это предвкушеніе самаго лучшаго изъ того, что будетъ въ царствѣ Божіемъ, которое мы пытаемся устроить на землѣ. Это излѣчило бы васъ отъ лѣности. Честный человѣкъ чувствуетъ, что онъ долженъ заплатить небу за каждый часъ счастья доброю толикою тяжелой самоотверженной работы надъ тѣмъ, чтобы сдѣлать и другихъ счастливыми, Мы точно такъ же не имѣемъ права пользоваться счастьемъ, не производя его, какъ и пользоваться богатствомъ, и создавая его. Возьмите себѣ жену въ родѣ моей Кандиды и вы будете постоянно чувствовать за собой недоимку въ этомъ смыслѣ. Нѣжно треплетъ Лекси по спинѣ и уже собирается уйти, когда Лекси обращается къ нему.

Лекси. Ахъ, подождите минутку, я и забылъ! Морель останавливается и поворачивается, держа руку на рукояткѣ двери. Вашъ тесть собрался къ вамъ съ визитомъ. Онъ сейчасъ будетъ здѣсь. Морель закрываетъ дверь, совершенно измѣнившись въ лицѣ.

Морель, изумленный, но не обрадованный. Господинъ Борджесъ?

Лекси. Да. Я встрѣтилъ его въ паркѣ, онъ съ кѣмъ-то разговаривалъ. Онъ поздоровался со мною и просилъ передать вамъ, что идетъ сюда.

Морeль, наполовину не вѣря. Но вѣдь онъ не заглядывалъ сюда уже -- можно сказать -- годы? Вы можетъ быть не поняли. Лекси? Или вы, можетъ быть, шутите?

Лекси серьезно. Нѣтъ, не шучу.

Морель задумчиво. Гм!.. Собрался-таки еще разъ взглянуть на Кандиду! Покоряется неизбѣжности и выходитъ. Лекси глядитъ ему вслѣдъ съ сіяющимъ дѣтскимъ обожаніемъ лицомъ. Миссъ Гарнетъ хотѣлось бы побить Лекси, но она выражаетъ свои чувства только бѣшеной работой на машинѣ.

Лекси. Чудный человѣкъ! Какая искренняя любящая душа! Занимаетъ мѣсто Мореля за столомъ, располагаясь поудобнѣе и вынимая папироску.

Прозерпина нетерпѣливо, вынимая исписанный листъ и складывая его. О, ему бы слѣдовало не доводить до глупости своей любви къ женѣ!

Ликси, шокированный. О, миссъ Просси, что это вы?

Прозерпина, вставая съ дѣловымъ видомъ и подходя къ ящику съ канцелярскими принадлежностями, чтобы достать конвертъ, въ который она вкладываетъ письмо. Вѣдь онъ просто какъ помѣшанный на своей Кандидѣ: и такая Кандида, и этакая Кандида, и, вѣчно Кандида и Кандида! Лижетъ края конверта. Даже изъ себя можетъ вывести! Придавливаетъ кулакомъ конвертъ. Такое нелѣпое восхваленіе самой заурядной женщины только за то, что у нея красивые волосы да смазливая рожица.

Лекси серьезно, съ упрекомъ. Я считаю ее чрезвычайно красивою, миссъ Гарнетъ. Беретъ портретъ, разсматриваетъ его и прибавляетъ съ еще большею выразительностью. Необычайно красивою. Какъ прекрасны ея глаза!

Прозерпина. Ея глаза ничуть не лучше моихъ! Ей-Богу! Онъ ставить портретъ на мѣсто и сурово глядитъ на нее. А вы прекрасно знаете, что меня всѣ считаютъ,-- и вы въ томъ числѣ,-- и неряхой и порядочной уродиной.

Лекси встаетъ, торжественно. Небо запрещаетъ мнѣ думать такимъ образомъ о какомъ бы то ни было изъ божьихъ созданій! Выпрямившись отходить подальше отъ нея и становится по сосѣдству съ книжнымъ шкафомъ.

Прозерпина саркастически. Благодарю васъ. Это очень мило и утѣшительно.

Лекси, опечаленный ея испорченностью. Я совершенно не представлялъ себѣ, чтобы вы были враждебно настроены противъ госпожи Морель.

Прозерпина съ негодованіемъ. Совсѣмъ я не враждебно настроена противъ нея. Она очень мила, у нея очень доброе сердце. Я очень люблю ее и въ состояніи оцѣнить ее лучше всякаго мужчины. Онъ качаетъ головой и поворачивается къ книжному шкапу, пересматривая книги на полкахъ. Она съ большимъ раздраженіемъ слѣдить за нимъ. Не вѣрите? (Онъ поворачивается и глядитъ ей въ лицо. Она выдерживаетъ его взглядъ, быстро подходя къ нему, и продолжаетъ горячо). Вы думаете, я ревную? О, какое глубокое у васъ знаніе человѣческаго сердца, господинъ Лекси Милль! Какъ прекрасно понимаете вы слабости женщины, не правда ли? Вѣдь такъ пріятно быть мужниной съ могучимъ проницательнымъ умомъ, а не женщиной, которая способна только чувствовать! Вѣдь такъ много прелести въ сознаніи, что причина, почему мы не раздѣляемъ вашихъ влюбленныхъ иллюзій, только та, что мы всѣ ревнуемъ одна къ другой. Отходить, пожимая плечами, и становится у огня, грѣя свои руки.

Лекси. О, еслибы только у женщинъ было такое же чутье къ положительнымъ качествамъ мужчины, какъ и къ его слабостямъ, миссъ Просси. Тогда бы не было и женскаго вопроса.

Прозерпина черезъ плечо, нагибаясь и вытягивая руки къ огню. Вы это подслушали у Мореля. У васъ вѣдь ума не хватило бы самимъ выдумать это.

Лекси. Совершенно вѣрно. И я не стыжусь, что заимствовалъ у него и эту мысль, какъ и многія другія истины. Онъ высказалъ ее на годичномъ собраніи женской либеральной федераціи. Позволяю себѣ добавить, что онѣ не оцѣнили этой мысли и во всемъ собраніи только я одинъ, только мужчина, воспринялъ ее. Снова поворачивается къ книжному шкапу, полагая, что окончательно сразилъ ее.

Прозерпина поправляетъ прическу, глядясь въ кусочекъ зеркальца въ карнизѣ камина. Прекрасно. Только когда вы бесѣдуете со мною, то пожалуйста высказывайте не его мысли, а какія ни на есть свои собственныя. Потому что вы представляете очень жалкую фигуру, когда пытаетесь подражать ему.

Лекси, уязвленный. Я пытаюсь слѣдовать его примѣру, а не подражать ему.

Прозерпина, возвращаясь къ своей работѣ, снова подходитъ къ нему. Нѣтъ подражаете, подражаете. Почему, позвольте спросить, вы носите свой зонтикъ съ лѣвой стороны подъ мышкой, вмѣсто того чтобы держать его въ рукѣ, какъ всѣ люди носятъ? Почему ходите, выпятивъ подбородокъ, и торопитесь съ дѣловымъ видомъ, будто и нивѣсть какой занятой человѣкъ? Вы, никогда не вылѣзающій изъ постели раньше половины девятаго! Почему въ церкви вы произносите "зна-аніе", растягивая "а", когда въ частной бесѣдѣ вы постоянно говорите "знаи-нье"?Что? Вы думаете, Я не замѣчаю? Возвращается къ пишущей машинѣ. А теперь садитесь за работу. Довольно мы тутъ проболтали съ вами зря. Вотъ вамъ отмѣтки, что нужно сдѣлать сегодня. Передаетъ ему памятный листокъ.

Лекси глубоко оскорбленный. Спасибо. Беретъ листокъ и читаетъ у стола, обернувшись къ ней спиною. Она начинаетъ переписывать на машинѣ свои рукописныя замѣтки, не обращая больше на него вниманія. Входитъ господинъ Борджесъ, не постучавшись. Это человѣкъ лѣтъ шестидесяти, загрубѣвшій и зачерствѣвшій въ мелкихъ обманахъ и скряжничествѣ мелочной торговли и только впослѣдствіи нѣсколько смягченный лѣнивымъ чванствомъ благодаря коммерческому успѣху и чрезмѣрному питанію. Невѣжественный пошлякъ, любящій только хорошо поѣсть и попить, человѣкъ, съ грубымъ презрѣніемъ относящійся къ людямъ дешеваго труда и готовый пресмыкаться передъ богатствомъ и чинами, въ обоихъ случаяхъ безъ зависти и злобы, искренній въ своихъ чувствахъ. Не обладая никакими талантами, которые бы дали ему возможность найти приличный заработокъ на другомъ поприщѣ, онъ принужденъ былъ взяться за унижающее человѣка занятіе, которое естественно наложило на него печать грубости. Но самъ онъ совершенію и не подозрѣваетъ этого, и серьезно убѣжденъ, что его коммерческое благополучіе является неизбѣжнымъ и полезнымъ для общества тріумфомъ таланта и энергіи, проницательности и дѣловой опытности человѣка, въ частной жизни своей добродушнаго, доброжелательнаго и относящагося съ снисходительнымъ юморомъ къ чужимъ ошибкамъ. Физически -- это жирный господинъ съ курносымъ носомъ посрединѣ плоскаго квадратнаго лица; подъ подбородкомъ борода пепельнаго цвѣта съ сѣдою прядью посрединѣ; узкіе водянистые голубые глазки съ жалобно сантиментальнымъ выраженіемъ, которое легко сообщается и его голосу, особенно когда онъ старается торжественно подчеркнуть свое мнѣніе.

Борджесъ, останавливаясь на порогѣ и оглядывая комнату. А мнѣ сказали, что Морель здѣсь.

Прозерпина, вставая. Онъ наверху. Я сейчасъ позову его.

Борджесъ, грубо уставившись на нее. Вы не та дѣвица, которая прежде была у него переписчицей?

Прозерпина. Нѣтъ.

Борджесъ, подтверждая. Ну да, нѣтъ. Та была помоложе. Миссъ Гарнетъ мѣряетъ его взглядомъ; затѣмъ выходитъ съ большимъ достоинствомъ. Онъ тупо провожаетъ ее взглядомъ и становится на коврикъ у камина, повернувшись къ огню спиною. Что, все время заняты, господинъ Милль? Много ходить приходится?

Лекси, складывая свою бумагу и пряча ее въ карманъ. Да, мнѣ и сейчасъ надо уйти.

Борджесъ многозначительно. Изъ-за меня не задерживайтесь, господинъ Милль. Я пришелъ по частному дѣлу, касающемуся только меня и господина Мореля.

Лекси, обидѣвшись. Я и не имѣлъ намѣренія навязывать вамъ свое присутствіе, будьте увѣрены. До свиданья.

Борджесъ покровительственно. Будьте здоровы.

Морель возвращается и застаетъ Лекси въ дверяхъ.

Морель къ Лекси. Уже уходите?

Лекси. Да.

Морель нѣжно хлопаетъ его по плечу. Возьмите мой шелковый платокъ и закутайте горло. На дворѣ холодный вѣтеръ. Ну, съ Богомъ! Лекси, въ избыткѣ вознагражденный за грубость Борджеса, уходитъ съ сіяющимъ лицомъ.

Борджесъ. Балуете вы своихъ помощниковъ, Джемсъ, какъ и всегда. Здравствуйте. Когда я плачу человѣку жалованье, такъ онъ для меня живой расходъ. Ну, я и держу его такъ, чтобы онъ помнилъ свое мѣсто.

Морель довольно сухо. Я всегда обращаюсь съ помощниками какъ съ друзьями. Если бы ваши служащіе и приказчики работали на васъ такъ, какъ мои помощники, то вы бы очень скоро стали большимъ богачомъ. Садитесь на свое старое мѣсто. Властнымъ жестомъ указываетъ на кресло у камина. Самъ беретъ стулъ для посѣтителей и садится, отодвинувъ его подальше отъ своего гостя.

Борджесъ, не двигаясь съ мѣста. Вы такой же, какъ были, Джемсъ.

Морель. Когда вы были у меня послѣдній разъ -- это было, кажется, года три тому назадъ -- вы выразили туже мысль съ нѣсколько большею откровенностью. Тогда ваши слова были буквально слѣдующія: "Вы такой же большой дуракъ, Джемсъ, какъ и всегда!"

Борджесъ дружелюбно. Ну, можетъ быть, и сказалъ; но... съ примирительной улыбкой... я не хотѣлъ васъ оскорбить этимъ. Это вѣдь, знаете, у священника ужъ привилегія такая -- быть немножко дуракомъ. Оно даже украшаетъ его санъ. Какъ-никакъ, пришелъ я сюда совсѣмъ не за тѣмъ, чтобы снова затѣвать старую свару. Что было, то прошло, а кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ. Внезапно становится очень торжественнымъ и приближается къ Морелю. Джемсъ, три года назадъ вы сыграли со мною плохую шутку. Вы отстранили меня отъ подряда. А когда я выразилъ свое естественное неудовольствіе въ жесткихъ словахъ, такъ вы возстановили противъ меня и дочь мою. И вотъ, я иду на мировую. Протягиваетъ руку. Я прощаю васъ, Джемсъ.

Морель вскакивая. Тьфу! Вотъ наглость!

Борджесъ отступая, почти со слезами обиды. Приличный ли это языкъ для священника, Джемсъ? И къ тому же для такого щепетильнаго человѣка, какъ вы!

Морель горячо. Нѣтъ, милостивый государь, это не подобающій языкъ для священника. Я употребилъ неподходящее слово. Мнѣ слѣдовало сказать: да будетъ проклято ваше безстыдство. Такъ сказалъ бы вамъ святой Павелъ или кто другой изъ отцовъ церкви, Вы думаете, я забылъ ваше предложеніе взять подрядъ на поставку одежды для рабочаго дома?

Борджесъ въ приливѣ общественныхъ чувствъ. Я дѣйствовалъ въ интересахъ плательщиковъ налоговъ, Джемсъ. Это было самое дешевое предложеніе. Вы не станете этого отрицать.

Морель. Ну да, самое дешевое, потому что вы платили самую худшую заработную плату -- голодную плату -- тѣмъ женщинамъ, которыя шили платья. Ваша плата погнала бы ихъ на улицу, иначе имъ пришлось бы умереть Съ голоду. Раздражаясь все болѣе и болѣе. Эти женщины были мои прихожанки. Я пристыдилъ попечителей, что они приняли ваше предложеніе; я усовѣстилъ плательщиковъ налоговъ, что они допустили ихъ сдѣлать это. Я всѣхъ устыдилъ и всѣхъ усовѣстилъ, кромѣ васъ. Захлебываясь гнѣвомъ. Какъ вы смѣли, милостивый государь, явиться сюда и заявлять, что прощаете меня, и говорить о своей дочери и...

Борджесъ. Легче, Джемсъ, легче! Не горячитесь попустому! Вѣдь я же призналъ, что былъ не правъ.

Морель гнѣвно. Признали? Я не слыхалъ.

Борджесъ. Разумѣется, призналъ. Я и теперь признаю. Вотъ слушайте: я прошу прощенія за письмо, которое написалъ вамъ. Довольно съ васъ?

Морель, хрустя суставами пальцевъ. Это пустяки. Повысили ли вы заработную плату?

Борджесъ съ торжествомъ. Да.

Морель остолбенѣвъ. Что?

Борджесъ елейно. Я сталъ образцовымъ фабрикантомъ. Теперь я не примѣняю женскаго труда: онѣ всѣ получили расчетъ. Вся работа совершается машинами. Теперь у меня нѣтъ ни одного человѣка дешевле шести пенсовъ въ часъ; а обученные получаютъ по таксѣ, установленной трэдъ-юніономъ. Гордо, Ну, что вы скажете теперь?

Морель пораженный. Возможно ли! Ну, знаете, на небесахъ больше радости объ одномъ грѣшникѣ раскаявшемся. Подходитъ къ Борджесу въ порывѣ самаго искренняго извиненія. Дорогой мой, прошу прощенія за мое плохое мнѣніе о васъ. Простите Бога ради. Беретъ его руку. А теперь скажите правду, вѣдь вы себя лучше чувствуете теперь послѣ такой перемѣны? Сознайтесь, вѣдь вы же счастливѣе стали? Вы выглядите болѣе счастливымъ.

Борджесъ грустно. Можетъ быть и да. Вѣроятно, да, разъ вамъ это бросилось въ глаза. Во всякомъ случаѣ теперь мой контрактъ принятъ Совѣтомъ графства. Сердито. Они отказывались вести со мною дѣло, пока я не повышу заработной платы, чортъ бы ихъ побралъ, этихъ дураковъ!

Морель, выпуская его руку, совершенно разочарованный. Такъ вотъ почему вы повысили заработную плату! Садится съ недовольнымъ видомъ,

Борджесъ сурово, повышая голосъ. А то почему же? Вѣдь рабочихъ-то это приведетъ только къ тому, что они станутъ пьянствовать да носы задирать. Садится въ кресло и продолжаетъ тономъ учителя. Все это хорошо только для васъ, Джемсъ. Про васъ за это напечатаютъ въ газетахъ, и вы станете великимъ человѣкомъ, А вотъ вы никогда не подумаете о томъ вредѣ, который вы причиняете, перекладывая деньги въ карманы рабочихъ, которые не умѣютъ ихъ расходовать, и отнимая ихъ у людей, которые знаютъ какъ съ ними обращаться, чтобы изъ этого вышла польза.

Морель съ тяжелымъ вздохомъ, холодно и вѣжливо. Какое дѣло привело васъ сегодня ко мнѣ? Я не хочу притворяться, будто вѣрю, что вы явились сюда просто изъ родственныхъ чувствъ.

Борджесъ упрямо. А вотъ и неправда. Родственныя чувства и ничего другого.

Морель спокойно. Не вѣрю.

Борджесъ встаетъ, угрожающе. Джемсъ Мэворъ Морель, не говорите мнѣ такихъ вещей. Не совѣтую вамъ.

Морель равнодушно. Я буду повторять вамъ это, пока вы не убѣдитесь, что это вѣрно. Я вамъ не вѣрю.

Борджесъ, впадая въ бездонную глубину оскорбленнаго чувства. Ну, хорошо же. Если вы рѣшили быть такимъ недружелюбнымъ, то я, пожалуй, лучше уйду. Нерѣшительно направляется къ двери. Морель не обнаруживаетъ ни малѣйшаго желанія задержать его. Борджесъ медлитъ. Не ожидалъ я встрѣтить въ васъ такую непрощающую душу, Джемсъ. Морель не отвѣчаетъ. Тогда онъ дѣлаетъ еще нѣсколько нерѣшительныхъ шаговъ къ двери. Затѣмъ возвращается и продолжаетъ жалобнымъ голосомъ. Обыкновенно вѣдь мы уживались прежде недурно, несліотря на наши различные взгляды и мнѣнія. Почему вы измѣнились ко мнѣ? Даю вамъ слово, я явился сюда съ самыми чистыми намѣреніями, не желая быть въ ссорѣ съ супругомъ моей дочери. Ну, Джемсъ, будетъ ужъ вамъ! Миръ! Подадимте другъ другу руки. Сантиментально кладетъ руку Морслю на плечо.

Морель глядитъ на него задумчиво. Знаете что, Борджесъ? Хотите, чтобы мы жили въ ладу, какъ до этой исторіи съ контрактомъ?

Борджесъ. Хочу, Джемсъ. Честное слово, хочу.

Морель. Тогда почему же вы ведете себя не такъ, какъ тогда?

Борджесъ, осторожно отнимая руку. То-есть что вы хотите сказать?

Морель. Сейчасъ объясню. Тогда вы считали меня молодымъ дуракомъ...

Борджесъ примирительно. Это было не такъ, Джемсъ. Я...

Морель, обрывая его. Нѣтъ, считали. А я считалъ васъ старымъ подлецомъ.

Борджесъ, энергично протестуя противъ такого грубаго само обвиненія со стороны Мореля. Ахъ нѣтъ, вы этого не думали Вы несправедливы къ самому себѣ.

Мopeль. Нѣтъ, думалъ. Ну, и это не мѣшало намъ прекрасно уживаться вмѣстѣ. Богъ создалъ васъ тѣмъ, что я называю подлецомъ, все равно, какъ меня онъ создалъ тѣмъ, что вы называете дуракомъ. Это замѣчаніе производитъ на Борджеса такой эффектъ, точно изъ свода его морали вынули ключевой камень. Онъ слабѣетъ даже и физически и, устремивъ на Мореля безпомощный взглядъ, протягиваетъ руки, чтобы удержаться въ равновѣсіи, какъ будто почувствовавъ, что полъ колеблется подъ его ногами. Морель продолжаетъ тѣмъ же тономъ спокойнаго убѣжденія. Мнѣ не пригодилось ссориться съ Его твореніемъ въ этомъ случаѣ больше, чѣмъ во всѣхъ другихъ. И покуда вы являетесь сюда честно и откровенно, какъ уважающій себя убѣжденный подлецъ, оправдывая свою подлость и даже гордясь ею, я говорю вамъ: добро пожаловать, милости просимъ. Но... Тутъ голосъ Мореля крѣпнетъ и становится грознымъ; онъ встаетъ и стучитъ по спинкѣ стула для большей выразительности. Но не желаю, чтобы вы являлись сюда хныкать, что вотъ, молъ, вы стали образцовымъ предпринимателемъ, обратившимся на путь истины, когда вы всего-навсего отступникъ, выворотившій свой сюртукъ на изнанку ради контракта съ Совѣтомъ графства. Киваетъ, чтобы еще болѣе подкрѣпить свои слова; затѣмъ подходитъ къ камину и, ставъ на коврикѣ спиною къ огню, продолжаетъ. Нѣтъ. Я люблю, чтобы человѣкъ былъ вѣренъ самому себѣ даже въ своихъ порокахъ. Вотъ и теперь. Или забирайте свою шляпу и убирайтесь; или же садитесь и скажите хорошій, настоящій, подлый резонъ, почему вы желаете войти въ дружбу со мною. Борджесъ, взволнованныя чувства котораго уже въ достаточной мѣрѣ успокоились, улыбается и чувствуетъ облегченіе при этомъ конкретномъ предложеніи. Нѣсколько мгновеній онъ его взвѣшиваетъ, затѣмъ медленно и очень скромно садится на стулъ, только что оставленный Морелемъ. Ну, вотъ и хорошо. Въ чемъ же дѣло?

Борджесъ не можетъ удержаться и прыскаетъ со смѣха. Ну, ладно. Вы чудакъ, Джемсъ, и упрямая голова, нѣтъ спору. Но... Почти съ энтузіазмомъ. Но васъ нельзя не любить. Впрочемъ, я ужъ и раньше говорилъ, нельзя принимать всерьезъ все, что говоритъ священникъ. Иначе вѣдь и житья бы на свѣтѣ не стало. Какъ по-вашему? Приготовляется къ серьезному разговору и, устремивъ свой взоръ на Мореля, начинаетъ съ медленною важностью. Ну, мнѣ не нужно оговариваться, разъ вы желаете, чтобы мы были откровенны другъ съ другомъ, что прежде я считалъ васъ порядочнымъ дуракомъ; но я начинаю думать, что, можетъ быть, я немного отсталъ отъ времени.

Морель съ торжествомъ. Ага! Сообразили-таки наконецъ? Слава Богу!

Борджесъ торжественно и грустно. Да, времена измѣнились болѣе, чѣмъ я бы могъ повѣрить. Пять лѣтъ тому назадъ ни одинъ разумный человѣкъ и не подумалъ бы считаться съ нашими идеями. Я удивляюсь только, какъ это намъ разрѣшали вообще проповѣдовать. Вѣдь я зналъ одного священника, которому лондонскій епископъ годы и годы запрещалъ богослуженіе, а вѣдь бѣдняга-то былъ ничуть не религіознѣе васъ. Но въ настоящее время, если бы кто-нибудь предложилъ мнѣ пари на тысячу фунтовъ, что вы не кончите сами епископомъ, такъ я бы отказался биться объ закладъ. Съ большею выразительностью. Вы и вся ваша братія теперь пріобрѣтаете вліяніе. Это совершается у меня на глазахъ. Этого никто не станетъ отрицать. И они вамъ въ скоромъ времени дадутъ вѣроятно санъ, хотя бы только затѣмъ, чтобы заткнуть вамъ глотку. Въ концѣ концовъ надо признать, что у васъ былъ вѣрный инстинктъ, Джемсъ. Вы чутьемъ угадали вѣрную линію, которая для такого человѣка, какъ вы, должна оплатиться и принести свои плоды не сегодня, такъ завтра или послѣзавтра.

Морель, протягивая ему руку съ искреннимъ рѣшеніемъ. Жму вашу руку, Борджесъ. Теперь вы разговариваете честно. Не думаю, чтобы меня сдѣлали епископомъ. Но если сдѣлаютъ, то я познакомлю васъ съ самыми крупными дѣловиками, которые только сдѣлаютъ мнѣ честь пожаловать на мои обѣды.

Борджесъ, поднимаясь съ плутоватой улыбкой и дружески пожимая руку Мореля. Тогда ужъ потѣшитесь, Джемсъ, Ну, ссора наша кончена? Не правда ли?

Женскій голосъ. Скажи, что да, Джемсъ.

Вздрогнувъ, они быстро оглядываются и замѣчаютъ въ дверяхъ входящую Кандиду, которая весело глядитъ на нихъ съ характернымъ для нея выраженіемъ материнской снисходительности. Она женщина лѣтъ 33, прекрасно сложенная, довольно полная, въ будущемъ обѣщающая можетъ быть стать дородною матерью, но сейчасъ въ цвѣтѣ красоты и въ двойномъ очарованіи молодости и материнства. У нея манеры женщины, открывшей, что она всегда можетъ вліять на людей, возбуждая ихъ симпатіи, чѣмъ она инстинктивно и пользуется открыто и безъ всякихъ колебаній. Въ этомъ отношеніи она ничѣмъ не отличается отъ всякой другой женщины привлекательной наружности, которая умѣетъ пользоваться своею прелестью для своихъ личныхъ пошлыхъ цѣлей. Но ясные глаза и смѣло очерченныя брови, прекрасный ротъ и подбородокъ говорятъ о широтѣ ума и достоинствѣ характера, облагораживающихъ это безсознательное кокетство. Наблюдательный человѣкъ, взглянувъ на нее, сразу догадался бы, что тотъ, кто повѣсилъ надъ ея каминомъ снимокъ съ Тиціановой Богоматери, вѣроятно находилъ извѣстное духовное сходство между нею и этимъ образомъ, хотя можетъ быть и не желалъ бы, чтобы ея супругъ или даже и она сама догадались объ этомъ. Теперь она въ шляпкѣ и мантилькѣ, въ рукахъ у нея одѣяло въ ремняхъ съ продернутымъ зонтикомъ, дорожная сумочка и номеръ иллюстрированнаго журнала.

Морель, спохватившись, что не пошелъ ее встрѣтить. Кандида! Съ досадою на свою небрежность смотритъ на часы, ужасаясь, что уже такъ поздно. Милая! Спѣшитъ къ ней, выхватываетъ у ней ремни съ одѣяломъ, все время изливая свое сожалѣніе и раскаяніе. Я хотѣлъ тебя встрѣтить на вокзалѣ. И прозѣвалъ! Бросаетъ одѣяло на софу. Я тутъ такъ заговорился съ... Поворачивается къ ней. Забылъ совсѣмъ. О! Цѣлуетъ ее съ чувствомъ кающагося грѣшника.

Борджесъ, немного стыдясь и не зная, какъ она его приметъ. Какъ поживаешь, Канди? Все еще въ объятіяхъ Мореля, она подставляетъ ему щеку; онъ цѣлуетъ ее. Мы тутъ съ Джемсомъ пришли къ соглашенію... къ почетному примиренію. Не такъ ли, Джемсъ?

Морель запальчиво. А, ну его къ чорту, ваше примиреніе! Изъ-за васъ я опоздалъ встрѣтить Кандиду. Съ горячимъ сочувствіемъ. Бѣдненькая моя! Какъ ты справилась съ багажомъ? Какъ...

Кандида, останавливая его и освобождаясь изъ его объятій. Постой, постой, постой! Я была не одна! У насъ тамъ гостилъ Евгеній. И мы путешествовали вмѣстѣ.

Морель обрадованный. Евгеній!

Кандида. Да. Бѣдняжка мучается теперь съ багажомъ. Ты бы сошелъ туда, милый. А то онъ еще заплатитъ извозчику. А я бы не хотѣла этого. Морель спѣшитъ внизъ, Кандида ставитъ на стулъ свою сумочку; затѣмъ снимаетъ мантильку и шляпку и кладетъ ихъ. на софу рядомъ съ одѣяломъ, щебеча при этомъ. Ну, папа! Какъ живется у насъ дома?

Борджесъ. Въ домѣ не стоитъ жить больше съ тѣхъ поръ, какъ ты покинула его, Канди. Я бы желалъ, чтобы ты какъ-нибудь собралась туда и научила бы служанку какъ и что. Кто такой этотъ Евгеній, что пріѣхалъ съ тобою?

Кандида. О, Евгеній -- это одно изъ открытій Джемса! Онъ его подобралъ спящимъ на набережной въ іюнѣ прошлаго года. Вы обратили вниманіе на нашу новую картину? Указываетъ на Богоматерь. Это онъ подарилъ ее намъ.

Борджесъ недовѣрчива. Что за вздоръ! Какой-то бродяга, спящій на набережной, и вдругъ покупаетъ такія картины! Ты бы хоть отцу-то родному постыдилась разсказывать такія сказки! Строго. Не обманывай меня, Канди! Это картина церковная; и Джемсъ самъ ее выбралъ и купилъ.

Кандида. Ну, вотъ угадалъ! Евгеній не бродяга.

Борджесъ. А что же онъ такое? Саркастически. Можетъ быть знатный баринъ?

Кандида киваетъ съ радостной улыбкой. Да, знатный баринъ. Его дядя -- пэръ, настоящій, живой графъ.

Борджесъ, не осмѣливаясь вѣрить такому счастью. Не можетъ быть!

Кандида. Я не вру. У него въ карманѣ былъ чекъ на 55 фунтовъ стерлинговъ, когда Джемсъ нашелъ его на набережной. Только на чекѣ былъ проставленъ срокъ, такъ что онъ полагалъ, что раньше недѣли ему нельзя получить денегъ. А прибѣгнуть къ кредиту не рѣшался по застѣнчивости. О, онъ славный парень! Мы его очень любимъ.

Борджесъ съ заблестѣвшими глазами, но съ притворнымъ пренебреженіемъ къ аристократіи. Гм!.. Навѣрное сорванецъ какой-нибудь! Н-да, племянникъ пэра! И собрался къ вамъ съ визитомъ въ такую даль! Къ парку Викторіи! Все-таки вертопрахъ! Снова смотритъ на картину. Конечно, насчетъ сюжета у меня особое мнѣніе, Канди; но картина-то все-таки отличнаго качества, работа первый сортъ. Ты, конечно, представишь меня ему, Канди? Озабоченно взглядываетъ на часы. Ухъ! Я могу остаться еще только минуты двѣ, не больше. Морель возвращается съ Евгеніемъ, на котораго Борджесъ взираетъ съ глазами, влажными отъ умиленія. Евгеній -- странный, застѣнчивый юноша лѣтъ восемнадцати, слабый, изнѣженный, съ нѣжнымъ дѣтскимъ голосомъ, съ выраженіемъ затравленнаго измученнаго человѣка, весь какой-то сжавшійся, болѣзненно чувствительный, съ очень быстрою и острою впечатлительностью, характеръ еще не развернувшійся во всей своей силѣ. Съ жалкою нерѣшительностью онъ не знаетъ, гдѣ стать, что дѣлать. Его пугаетъ присутствіе Борджеса, и онъ съ величайшей охотой бѣжалъ бы куда-нибудь, если бы только могъ рѣшиться на это. Но интенсивность его ощущеній при Самомъ обыкновенномъ житейскомъ столкновеніи происходитъ вслѣдствіе чрезмѣрной нервной силы; и его ноздри, ротъ и глаза свидѣтельствуютъ о неистовой и дерзкой настойчивости, умѣряемой сострадательностью, о которой говоритъ абрисъ его бровей и уже появившіяся складки на лбу. Онъ до такой степени необыченъ, что кажется почти неземнымъ; и для прозаическихъ людей эта его необычайность представляется чѣмъ-то опаснымъ и. вреднымъ, тогда какъ поэтическія натуры видятъ въ ней что-то ангельское. Костюмъ его анархическій. На немъ разстегнутая старая курточка изъ синей саржи поверхъ шерстяной рубашки, какія носятъ при игрѣ въ лаунъ-теннисъ, съ шелковымъ платкомъ вмѣсто галстука, брюки того же цвѣта и матеріи какъ и курточка, и коричневыя парусиновыя ботинки. Въ этомъ костюмѣ онъ очевидно и на травѣ лежалъ и лужи грязи переходилъ, и вообще не видно, чтобы когда-нибудь касался его теткой. Замѣтивъ при входѣ незнакомаго человѣка, онъ останавливается и затѣмъ пробирается вдоль стѣны на другой конецъ комнаты.

Морель входитъ. Во всякомъ случаѣ съ четверть-то часа вы можете посидѣть у насъ. Это мой тесть, господинъ Борджесъ -- господинъ Марчбанксъ.

Марчбанксъ, нервно, опираясь на книжный шкапъ. Радъ познакомиться, милостивый государь.

Борджесъ съ большою сердечностью подходитъ къ нему, между тѣмъ какъ Морель становится у камина рядомъ съ Кандидой. Радъ познакомиться съ вами, господинъ Марчбанксъ, ей-Богу. Принуждаетъ его пожать ему руку. Какъ вамъ нравится сегодняшняя погода? Надѣюсь, вы не позволили Джемсу начинить вашу голову разными глупыми бреднями?

Марчбанксъ. Глупыми бреднями? Ахъ, это вы о соціализмѣ! Нѣтъ.

Борджесъ. Ну, отлично. Снова смотритъ на часы. А мнѣ пора. Ничего не подѣлаешь. Вамъ не но дорогѣ, господинъ Марчбанксъ?

Марчбанксъ. А вамъ куда?

Борджесъ. На станцію Викторія-Паркъ. Городской поѣздъ отходитъ въ двѣнадцать двадцать пять.

Морель. Вздоръ! Евгеній останется завтракать съ нами. Пожалуйста.

Марчбанксъ, застѣнчиво отказываясь. Нѣтъ... я... я...

Борджесъ. Ну, ну, ужъ ладно. Я васъ не неволю. Готовъ объ закладъ побиться, что вамъ хочется позавтракать съ Канди. Надѣюсь, какъ-нибудь вечеркомъ вы заглянете и ко мнѣ. Тогда ли пообѣдаемъ вмѣстѣ въ моемъ клубѣ -- Фримановскій клубъ предпринимателей. Это на Нортнъ Фольгитъ. Придете? Пообѣщайте.

Марчбанксъ. Очень вамъ благодаренъ, господинъ Борджесъ. Но гдѣ это Нортнъ Фольгитъ -- это кажется Въ графствѣ Соррей? Борджесъ, въ конецъ распотѣшенный, начинаетъ хохотать,

Кандида, спѣша на выручку. Папа, ты опоздаешь на поѣздъ, если не поспѣшишь сію же минуту. Возвращайся послѣ обѣда, тогда ужъ разскажешь господину Марчбанксу, какъ разыскать твой клубъ.

Борджесъ, заливаясь смѣхомъ. Въ Сорреѣ! А? Ха-ха-ха! не дурно! Ей-Богу Въ первый разъ встрѣчаю человѣка, который не знаетъ, гдѣ это Нортнъ-Фольгитъ. Вдругъ сконфузившись по поводу своей шумной веселости. До свиданья, господинъ Марчбанксъ. Я знаю, что вы слишкомъ хорошо воспитаны, чтобы принять мою шутку въ дурную сторону. Снова протягиваетъ руку.

Марчбанксъ нервнымъ движеніемъ пожимаетъ ее1 О, конечно, нѣтъ!

Борджесъ. До свиданья, Канди. Я загляну сюда позднѣе. До свиданья пока, Джемсъ.

Морель. А вы непремѣнно должны уйти? Собирается провожать его.

Борджесъ. Не безпокойтесь пожалуйста. Уходитъ въ самомъ жизнерадостномъ настроеніи.

Морель. О, я только провожу васъ немного! Слѣдуетъ за нимъ. Евгеній внимательно смотритъ имъ вслѣдъ, затаивъ дыханіе, пока Борджеса, не скрывается изъ виду.

Кандида смѣется. Ну, Евгеній? Онъ поворачивается, вздрогнувъ, и быстро направляется къ ней, но останавливается нерѣшительно, встрѣтивъ ея смѣющійся взглядъ. Что вы думаете о моемъ отцѣ?

Марчбанксъ, Я... я его еще совсѣмъ почти не знаю. Онъ мнѣ показался очень милымъ старикомъ.

Кандида съ ласковою ироніей. И вы пойдете во Фримановскій клубъ предпринимателей обѣдать съ нимъ?

Марчбанксъ, принявши вопросъ всерьезъ, растерянно. Да, если вы желаете этого.

Кандида, тронутая. Знаете ли, Евгеній, несмотря на всю вашу странность, вы очень милый малый, Я бы не обидѣлась, если бы вы посмѣялись надъ нимъ. Но мнѣ гораздо больше нравится, что вы такъ мило относитесь къ нему.

Марчбанксъ. Мнѣ надо было смѣяться? Я замѣтилъ, что онъ сказалъ что-то комичное; но я всегда такъ плохо себя чувствую съ незнакомыми и не понимаю шутокъ. Мнѣ очень жаль, что это такъ. Садится на софу, опершись локтями на колѣни и сжавъ виски между кулаками съ выраженіемъ безнадежнаго страданія.

Кандида, добродушно тормоша его, Полноте! Большой ребенокъ вы! Право, сегодня утромъ вы хуже обыкновеннаго. Отчего вы были въ такомъ меланхолическомъ настроеніи, когда мы ѣхали на извозчикѣ?

Марчбанксъ, Ахъ, это пустяки! Я не зналъ, сколько ему заплатить. Я знаю, что это страшно глупо; но вы и представить себѣ не можете, какъ пугаютъ меня такія вещи -- какъ все существо мое содрогается отъ необходимости имѣть дѣло съ посторонними людьми. Быстро и успокоившись. Но все кончилось благополучно. Онъ весь просіялъ и снялъ шапку, когда Морель далъ ему два шиллинга. А я собирался предложить ему десять. Кандида сердечно смѣется. Морель возвращается съ нѣсколькими письмами и газетами, которыя пришли съ полуденною почтою.

Кандида. Джемсъ, милый, ты представь себѣ только: онъ собирался дать извозчику десять шиллинговъ -- десять шиллинговъ за три минуты ѣзды! О, Господи!

Морель за столомъ, взглядывая черезъ письмо. Не смущайтесь, Марчбанксъ. Пусть хохочетъ. Инстинктъ, побуждающій переплатить, благородный инстинктъ. Онъ лучше, чѣмъ инстинктъ, побуждающій не доплатить, и не такъ часто встрѣчается, какъ послѣдній.

Марчбанксъ, снова впадая въ уныніе. Нѣтъ. Это трусость и невѣжество. Госпожа Морель совершенно права.

Кандида. Конечно, права. Беретъ свою сумку. А теперь я должга оставить васъ съ Джемсомъ. Надѣюсь, что вы въ достаточной мѣрѣ поэтъ, чтобы представить себѣ, въ какомъ состояніи можетъ застать свой домъ хозяйка послѣ трехнедѣльнаго отсутствія. Передайте мнѣ пожалуйста ремни съ одѣяломъ. Евгеній передастъ, она беретъ узелъ въ лѣвую руку, такъ какъ правая занята сумкой. Теперь перекиньте мнѣ черезъ руку мою мантильку. Онъ исполняетъ. А теперь шляпку. Онъ вкладываетъ шляпку въ ту руку, въ которой у нея сумка. Теперь откройте дверь. Онъ бросается открывать дверь. Спасибо. Уходитъ. Марчбанксъ закрываетъ дверь.

Морель, все еще занятый за столомъ. Ну, вы остаетесь завтракать, Марчбанксъ, не правда ли?

Марчбанксъ, испугавшись. Мнѣ бы не слѣдовало... Быстро взглядываетъ на Мореля, но, встрѣтивъ въ отвѣтъ его открытый взглядъ, быстро опускаетъ глаза и прибавляетъ съ очевидною неискренностью. Я хочу сказать, что не могу, я занятъ.

Морель. Вы хотите сказать, что не желаете.

Марчбанксъ серьезно. Нѣтъ. Увѣряю васъ, мнѣ бы очень хотѣлось. Премного вамъ благодаренъ. Но... но...

Морель, покончивъ съ письмами, подходитъ къ нему, спокойно. Но-но-но-по... Пустяки! Если вамъ хочется остаться, такъ оставайтесь. Не убѣдите же вы меня въ самомъ дѣлѣ, что у васъ какія-то дѣла. Если вамъ кажется, что вы кого-то здѣсь стѣсняете или мѣшаете кому-нибудь, такъ пойдите въ паркъ и прогуляйтесь тамъ. Можете сочинить какое-нибудь стихотвореніе. Но къ половинѣ перваго возвращайтесь. Завтракъ вамъ покажется еще вкуснѣе.

Марчбанксъ. Спасибо. Я бы очень желалъ такъ и сдѣлать. Но серьезно, мнѣ нельзя. Правду сказать, мнѣ не позволила госпожа Морель. Она сказала, что не думаетъ, чтобы вы пригласили меня къ завтраку, но что если бы вы и пригласили, то чтобы я помнилъ, что въ дѣйствительности вы не желали бы, чтобы я остался. Жалобно. Она сказала, что я пойму это; но я не понимаю. Пожалуйста не говорите ей, что я разсказалъ вамъ это.

Морель весело. И это все? Но развѣ мое предложеніе, чтобы вы совершили прогулку въ паркѣ, не устраняетъ всѣхъ затрудненій?

Марчбанксъ. Какимъ образомъ?

Морель, разражаясь добродушнымъ смѣхомъ. Какимъ образомъ? Ахъ вы плутъ! Но его шумное веселье звучитъ какъ-то неестественно и для него самого, такъ же какъ и для Евгенія. Онъ останавливается и начинаетъ съ мягкою серьезностью. Нѣтъ. Я не хочу представлять это въ такомъ видѣ. Дорогой мой: въ счастливомъ супружествѣ въ родѣ нашего брака есть что-то священное въ возвращеніи жены домой. Марчбанксъ быстро взглядываетъ на него, наполовину угадывая его мысль. Старый другъ или благородная сочувствующая душа не мѣшаетъ своимъ присутствіемъ въ такихъ случаяхъ. Но случайный гость является помѣхой. На лицѣ Евгенія, когда онъ уясняетъ себѣ смыслъ этихъ словъ, съ внезапною живостью появляется испуганное выраженіе затравленнаго звѣрка. Слишкомъ занятый своею мыслью, Морель не замѣчаетъ этого и продолжаетъ. Кандида думала, что я буду противъ вашего присутствія; но она ошиблась. Я очень люблю васъ, мой другъ, и я желалъ бы, чтобы вы сами увидѣли, какое это счастье быть женатому, какъ я.

Марчбанксъ. Счастье!.. Вашъ бракъ! Вы такъ думаете? Вы вѣрите этому?

Морель жизнерадостно. Я знаю это, мой милый. Ларошфуко сказалъ, что бываютъ приличные браки, но браковъ счастливыхъ не бываетъ. Вы и представить себѣ не можете, какая радость охватываетъ человѣка, когда онъ убѣдится, какой ужасный лгунъ и испорченный циникъ былъ этотъ господинъ. Ха-ха! Ну, а теперь уходите-ка въ паркъ и сочиняйте свои стихи.. Только помните: ровно въ половинѣ перваго. Мы никогда не ждемъ.

Марчбанксъ дико. Нѣтъ, погодите! Я хочу это выяснить.

Морель пораженный. А? Что такое выяснить?

Марчбанксъ. Я долженъ переговорить съ вами. Есть что-то, что мы должны вырѣшить.

Морель, нетерпѣливо взглядывая на часы. Сейчасъ.

Марчбанксъ страстно. Сейчасъ. Прежде, чѣмъ вы выйдете изъ этой комнаты. Отступаетъ на нѣсколько шаговъ и становится, какъ бы преграждая Морелю путь къ дверямъ.

Морель, не двигаясь и серьезно, понимая уже, что рѣчь идетъ о чемъ-то важномъ. Позвольте. Я вѣдь не собираюсь уходить отсюда, мой милый. Я думалъ, что уйдете вы. Евгеній, растерявшись, поворачивается къ нему спиною, корчась отъ обиды и жгучей боли. Морель подходитъ къ нему и кладетъ ему руку на плечо крѣпко и ласково, не обращая вниманія на его старанія сбросить ее. Успокойтесь. Садитесь и разскажите мнѣ, въ чемъ дѣло, И помните: мы -- друзья и можемъ быть увѣрены, что что бы ни имѣли мы сказать другъ другу, каждый изъ насъ отнесется къ этому терпѣливо и дружелюбно.

Марчбанксъ, круто поворачиваясь. О, я не забываюсь! Я только... Закрываетъ въ отчаяніи лицо руками... Полонъ ужаса. Затѣмъ, опуская руки и надменно поднимая лицо, онъ подходитъ съ угрожающимъ видомъ къ Морелю. Вы ужъ видите, умѣстны ли тутъ терпѣніе и дружелюбіе. Морель, непоколебимый какъ скала, снисходительно смотритъ на него. Не смотрите на меня съ такимъ самодовольнымъ видомъ. Вы считаете себя сильнѣе меня. Но вы будете потрясены, если только у васъ въ груди есть сердце.

Морель съ довѣріемъ человѣка, полагающагося на свою силу. Ну, потрясите же меня, мой милый. Выкладывайте наконецъ, въ чемъ дѣло.

Марчбанксъ. Во-первыхъ...

Морель. Во-первыхъ?

Марчбанксъ. Я люблю вашу жену.

Морель отступаетъ и, поглядѣвъ на него съ минуту въ крайнемъ изумленіи, разражается неодолимымъ хохотомъ. Евгеній пораженъ по не смущается; затѣмъ его охватываютъ негодованіе и презрѣніе.

Морель садится, чтобы сдержать свой смѣхъ. Вѣдь это же само собою разумѣется, мой милый мальчикъ! Ее всѣ любятъ. Тутъ ничего не подѣлаешь. И мнѣ это нравится. Но... Добродушно взглянувъ на него. Послушайте, Евгеній, неужели вы думаете, что о вашей любви нужно говорить? Вы моложе двадцати, а ей уже за тридцать. Не напоминаетъ ли это любовь теленка?

Марчбанксъ запальчиво. Вы осмѣливаетесь такъ выражаться о ней! Вы полагаете, что она можетъ внушить такую любовь! Это оскорбленіе для нея!

Морель, быстро подымаясь, измѣнившимся тономъ. Для нея! Евгеній, берегитесь! Я былъ терпѣливъ. Я надѣюсь сохранить терпѣніе. Но есть нѣкоторыя вещи, которыхъ я не хочу допускать. Не заставляйте меня проявлять снисходительность, съ которою я отнесся бы къ ребенку. Будьте мужчиной.

Марчбанксъ съ жестомъ, какъ будто размахивая чѣмъ-то за своею спиною. Ахъ, оставимте въ покоѣ весь этотъ вздоръ! Меня ужасъ беретъ, когда я только подумаю о тѣхъ количествахъ, въ какихъ ей приходилось выносить его за всѣ эти тяжелые годы, когда вы со слѣпымъ эгоизмомъ приносили ее въ жертву, заставляя ее служить вашему самодовольству -- вы... Обряжаясь къ нему....у котораго ни одной мысли, ни одного чувства нѣтъ общаго съ нею.

Мораль философски. Она, кажется, переноситъ это недурно. Смотритъ ему прямо въ лицо. Евгеній, милый, повѣрьте, вы становитесь прямо въ дурацкое положеніе -- вѣдь это же величайшее безуміе! Говорю вамъ сущую правду.

Марчбанксъ. О, вы думаете, я этого не понимаю? Но неужели вы полагаете, что тѣ вещи, изъ-за которыхъ люди способны на безуміе, менѣе реальны и истинны, чѣмъ тѣ, изъ-за которыхъ они не теряютъ здраваго смысла? Тутъ впервые туманится сомнѣніемъ взоръ Мореля. Инстинктивно онъ отворачиваетъ лицо и пораженный начинаетъ вслушиваться и вдумываться. Онѣ болѣе истинны; онѣ единственныя, которыя истинны. Вы очень спокойны и разсудительны и очень сдержанно относитесь ко мнѣ, потому что видите, что меня охватило безуміе изъ-за чувства къ вашей женѣ; безъ сомнѣнія совершенно такъ же, какъ этотъ старикъ, который только что ушелъ отсюда и который высказывалъ тутъ такія благоразумныя сужденія насчетъ вашего соціализма, потому что онъ видитъ, что вы совершаете безумные поступки ради этой идеи. Смущеніе Мореля, видимо, возрастаетъ, Евгеній пользуется своимъ преимуществомъ, безпощадно ставя вопросы. Развѣ это доказываетъ, что вы неправы? И развѣ ваша самодовольная снисходительность по отношенію ко мнѣ доказываетъ, что я неправъ?

Мотель, поворачиваясь къ Евгенію, который выдерживаетъ его взглядъ. Марчбанксъ, какой-то демонъ вложилъ въ ваши уста эти слова. Легко, страшно легко поколебать вѣру человѣка въ самого себя. Но воспользоваться этимъ для того, чтобы сломить его мужество,-- это дьявольское дѣло Остерегитесь дѣлать то, что вы дѣлаете. Берегитесь.

Марчбанксъ безжалостно. Знаю. Я дѣлаю это сознательно. Я говорилъ вамъ, вы будете потрясены.

На мгновеніе ихъ взгляды угрожающе скрещиваются. Затѣмъ Морель снова обрѣтаетъ свое достоинство.

Морель съ благородною нѣжностью. Евгеній, послушайте. Настанетъ время, я надѣюсь и вѣрю, и вы будете такимъ же счастливымъ человѣкомъ, какъ и я. Евгеній нетерпѣливо качаетъ головой, съ раздраженіемъ отрицая цѣнность его счастья. Морель глубоко оскорбленъ, однакоже съ большимъ самообладаніемъ, сдержанно и увѣренно продолжаетъ съ художественнымъ мастерствомъ изложеніе мысли. Вы женитесь, и тогда всю силу и энергію свою вы посвятите тому, чтобы каждый уголокъ на землѣ сдѣлать такимъ же счастливымъ, какъ и вашъ домъ. Вы будете однимъ изъ создателей царства Божія на землѣ и -- кто знаетъ?-- можетъ быть будете піонеромъ и мастеромъ тамъ, гдѣ я былъ только смиреннымъ поденщикомъ; потому что не думайте, дорогой мой, что я не вижу въ васъ, несмотря на вашу молодость, обѣщанія и задатковъ болѣе могучей силы, чѣмъ та, которою обладаю я. Я прекрасно знаю, что святой духъ человѣка -- божество внутри него -- наиболѣе подобно Богу именно въ поэтѣ. И одна мысль объ этомъ должна бы наполнить трепетомъ вашу душу, -- мысль о томъ, что можетъ быть на васъ возложено великое бремя и великій даръ -- быть поэтомъ.

Марчбанксъ съ немилосерднымъ равнодушіемъ къ эффектамъ ораторскаго искусства Мореля, противопоставляя ему дѣтскую безыскусственность рѣзкаго утвержденія. Меня этотъ даръ не наполняетъ трепетомъ. Меня заставляетъ трепетать отсутствіе его въ другихъ.

Морель, удвоивая силу своей рѣчи, побуждаемый искренностью своего чувства и упорнымъ ожесточеніемъ Евгенія. Тогда помогите зажечь его въ нихъ, во мнѣ, а не гасите его. Въ грядущемъ -- когда вы будете такъ же счастливы, какъ я -- я буду вамъ вѣрнымъ братомъ по вѣрѣ. Я буду поддерживать въ васъ вѣру, что Богъ далъ намъ землю, которой только наша глупость мѣшаетъ стать раемъ. Я буду помогать вамъ вѣрить, что взмахъ вашей трудящейся руки сѣетъ счастье для великой жатвы, которую пожнутъ когда-нибудь всѣ и даже самые униженные и порабощенные. И наконецъ -- повѣрьте, это немаловажное дѣло -- я помогу вамъ вѣрить, что ваша жена любитъ васъ и счастлива въ своемъ домѣ. Намъ нужна такая поддержка, Марчбанксъ; мы всегда нуждаемся въ ней; очень нуждаемся. Много есть вещей которыя возбуждаютъ въ насъ сомнѣнія, разъ мы позволили имъ хоть однажды смутить нашу душу. И даже у себя дома мы точно въ лагерѣ, окруженные враждебной арміей сомнѣній. Неужели вы хотите сыграть роль предателя и провести ихъ ко мнѣ?

Марчбанксъ оглядываетъ его. И у васъ постоянно въ запасѣ и для нея такія рѣчи? Женщина съ великою душою рвется къ дѣйствительной жизни, правдѣ, свободѣ; а ее пичкаютъ метафорами, рѣчами, реторикой! Вы что же думаете, что женская душа можетъ жить вашимъ проповѣдническимъ талантомъ?

Мориль уязвленный. Марчбанксъ, вы стараетесь, чтобы мнѣ стало трудно сохранять свое самообладаніе. Мой талантъ подобенъ вашему, насколько онъ вообще обладаетъ реальною цѣнностью. Это даръ находить слова для выраженія божественной истины.

Марчбанксъ запальчиво. Это даръ -- болтовни, ни больше ни меньше. Что общаго имѣетъ ваше умѣніе красиво говорить съ истиною? Не больше, чѣмъ инструментъ съ игрою. Я никогда не былъ у васъ въ церкви; но мнѣ случалось бывать на вашихъ политическихъ митингахъ; я видѣлъ, какъ вы дѣлаете то, что называется зажечь толпу воодушевленіемъ: вы возбуждали слушателей до того, что они вели себя какъ пьяные. А жены ихъ глядѣли на нихъ и видѣли, какіе они глупые. Ахъ, это старая исторія, и вы найдете ее въ библіи! Я себѣ представляю, что царь Давидъ въ порывахъ вдохновенія былъ очень похожъ на васъ. Нанося ему ударъ словами. "Но жена его презрѣла его въ сердцѣ своемъ".

Морель гнѣвно. Оставьте мой домъ. Слышите? Приближается къ нему съ угрожающимъ видомъ.

Марчбанксъ, пригибаясь къ кушеткѣ. Оставьте меня! Не трогайте меня! Морель съ силою схватываетъ его за бортъ его куртки. Евгеній припадаетъ къ кушеткѣ и сердито кричитъ. Остановитесь, Морель. Если вы ударите меня, я покончу съ собою, Я этого не вынесу! Почти истерически. Пустите меня! Прочь вашу руку!

Морель медленно, съ выразительнымъ презрѣніемъ. Плакса, трусливый мальчишка! Отпускаетъ его. Уходите, а то съ вами отъ страху еще родимчикъ случится.

Марчбанксъ на софѣ, съ трудомъ переводя дыханье, но чувствуя облегченіе, когда Морель убралъ свою руку. Я васъ не боюсь. Это в-д боитесь меня.

Морель, стоя надъ нимъ, спокойно., Похоже ни то, не правда ли?

Марчбанксъ съ запальчивой дерзостью. Да, похоже. Морель презрительно отворачивается. Евгеній становится на ноги и слѣдуетъ за нимъ. Вы думаете, что если я содрогаюсь при мысли, что могу подвергнуться физическому насилію", потому что... со слезами въ голосѣ...я могу только плакать отъ бѣшенства, когда я встрѣчаюсь съ насиліемъ, потому что я не въ силахъ поднять тяжелаго сундука съ извозчика -- вы думаете, что если я не умѣю драться за вашу жену какъ солдатъ, -- такъ, по-вашему, я уже и боюсь васъ? Ошибаетесь. Если во мнѣ нѣтъ физической храбрости, того, что вы называете британскимъ мужествомъ, то нѣтъ во мнѣ и британской трусости: я не боюсь идей священника. Противъ вашихъ идей я могу бороться. Я освобожу и ее отъ того рабства, въ какое она попала къ вашимъ идеямъ, я выдвину противъ нихъ свои собственныя идеи. Вы выгоняете меня изъ своего дома, потому что не осмѣливаетесь предоставить ей выборъ между моими и вашими идеями. Вы боитесь дать мнѣ повидаться еще разъ съ нею. Морель, разсердившись, дѣлаетъ внезапное движеніе къ нему. Охваченный непроизвольнымъ страхомъ, Евгеній бѣжитъ къ дверямъ. Оставьте меня. Я ухожу.

Морель съ холоднымъ презрѣніемъ. Подождите минутку. Не бойтесь, я васъ не трону. Когда зайдетъ сюда моя жена, она спроситъ, почему вы ушли. И когда она услышитъ, что вы ужъ никогда больше не переступите порога нашего дома, то пожелаетъ узнать -- почему. И [вотъ, мнѣ бы не хотѣлось огорчить ее разсказомъ о вашемъ недостойномъ поведеніи.

Марчбанксъ, возвращаясь, съ новымъ пыломъ. Нѣтъ, разскажите, вы должны разсказать. Если вы ладите невѣрное объясненіе, то вы лгунъ и трусъ. Передайте ей мои рѣчи, и разскажите о вашей силѣ и о вашемъ мужествѣ и о томъ, какъ вы трясли меня тутъ, какъ бульдогъ какую-нибудь несчастную крысу; и какъ я весь сжимался, дрожа отъ страха, и какъ вы назвали меня плаксой и трусливымъ мальчишкой и выгнали меня изъ дому. А если не разскажете, то это сдѣлаю я: я напишу ей.

Морель пораженный. Почему вы желаете, чтобы она знала объ этомъ?

Марчбанксъ въ лирическомъ восторгѣ. Потому что она пойметъ меня и узнаетъ, что я понимаю ее. Если вы утаите отъ нея хоть одно слово, если вамъ страшно положить къ ея ногамъ всю истину, какъ это готовъ сдѣлать я -- то вы до конца дней своихъ будете помнить, что въ дѣйствительности она принадлежитъ мнѣ, а не вамъ. Прощайте. Собирается уйти.

Морель, ужасно встревожившись. Постойте. Я ей не скажу.

Марчбанксъ, поворачиваясь у дверей. Правду ли или ложь, но разсказать ей вы будете должны, разъ я уйду.

Морель уступчиво. Марчбанксъ, иногда можно оправдать...

Марчбанксъ, прерывая. Я знаю -- ложь. Это будетъ безполезно. Прощайте, господинъ священникъ.

Поворачивается въ послѣдній разъ къ двери, которая въ это время открывается. Входитъ Кандида въ домашнемъ платьѣ.

Кандида. Вы уже уходите, Евгеній. Оглядываетъ его внимательнѣе. Какъ разъ похоже на васъ выходить на улицу въ такомъ видѣ! Поэтъ, разумѣется! Ты посмотри на него только, Джемсъ! Берегъ его за куртку и тащитъ къ Морелю, указывая. Посмотри на его воротникъ! А галстукъ-то! И волосы! Господи! Точно васъ кто-то душилъ и трепалъ тутъ, оба переглядываются, слѣдя, не выдастъ ли другой происшедшаго. Ну, смирно! Погодите. Застегиваетъ его воротникъ, завязываетъ гал: стукъ узломъ и приглаживаетъ его волосы. Ну вотъ! Теперь вы выглядите такъ мило, что я даже думаю, что лучше вамъ остаться завтракать съ нами, хотя я раньше и сказала вамъ, чтобы вы не оставались. Завтракъ будетъ готовъ черезъ полчаса. Еще разъ поправляетъ галстукъ. Онъ цѣлуетъ ея руку. Не глупите.

Марчбанксъ. Я, конечно, хочу... если только вашъ господинъ супругъ не будетъ имѣть ничего противъ.

Кандида. Остаться ему, Джемсъ, если только онъ пообѣщаетъ быть паинькой и поможетъ мнѣ накрыть на столъ? Марчбанксъ поворачиваетъ голову и съ вызовомъ ждетъ его отвѣта, твердо глядя на него черезъ плечо.

Морель коротко. О, да, конечно. Такъ лучше. Идетъ къ столу и дѣлаетъ видъ, что углубляется въ свои бумаги.

Марчбанксъ, предлагая руку Кандидѣ. Идемте накрывать столъ. Она беретъ его полъ руку. Они идутъ вмѣстѣ къ дверямъ. Проходя онъ добавляетъ. Я -- счастливѣйшій изъ людей.

Морель Я былъ такимъ счастливцемъ часъ тому назадъ.


## ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.


Тотъ же самый день и та же самая комната. Нѣсколько часовъ послѣ полудня. Стулъ для посѣтителей снова придвинуть къ столу, что кажется еще болѣе неумѣстнымъ, чѣмъ раньше. Марчбанксъ одинъ и не знаетъ, чѣмъ занять свое время. Пробуетъ писать на пишущей машинѣ. Заслышавъ кого-то у дверей, съ виноватымъ видомъ отходитъ къ окну и дѣлаетъ видъ, что поглощенъ созерцаніемъ открывающагося изъ окна вида. Входить миссъ Гарнетъ съ записною книжкой, въ которой у нея стенографически записаны продиктованныя Морелемъ письма. Сѣвъ за машину, она приготовляется начать ихъ переписывать, слишкомъ занятая, чтобы обратить вниманіе на Евгенія. По несчастью первая же буква, которую она нажимаетъ, отказывается дѣйствовать.


Прозерпина. Тьфу ты, Господи! Это вы тутъ возились съ моею машиной, господинъ Марчбанксъ. Нечего вамъ прикидываться такою невинностью. Это вамъ не поможетъ.

Марчбанксъ робко. Извините пожалуйста, миссъ Гарнетъ. Я только попробовалъ, какъ писать на ней.

Прозерпина. Ну, вотъ! А теперь клавишъ и не дѣйствуетъ.

Марчбанксъ серьезно. Увѣряю васъ, я даже не касался ея. Серьезно, нѣтъ. Я только повернулъ маленькое колесо. Нерѣшительно указываетъ на колесо.

Прозерпина. О, ну теперь я понимаю? Поправляетъ машину, все время оживленно болтая. Вы вѣроятно думали, что это въ родѣ шарманки. Ничего не нужно дѣлать, а только вертѣть рукоятку -- само собою напишется для васъ великолѣпное любовное посланіе, не такъ ли?

Марчбанксъ серьезно. Я понимаю, что возможна машина для писанія любовныхъ писемъ. Они вѣдь всѣ на одинъ ладъ. Не такъ ли?

Прозерпина съ нѣкоторымъ негодованіемъ, ибо кодексомъ приличій по ея мнѣнію такого рода разговоры допускаются только въ видѣ шутки. Откуда мнѣ знать? Почему вы меня спрашиваете объ этомъ...

Марчбанксъ. Прошу прошенія. Я думалъ, что умные люди -- люди, умѣющіе справляться съ дѣлами, писать письма и т. п.,-- имѣютъ всегда опытъ и въ любовныхъ дѣлахъ.

Прозерпина встаетъ, оскорбленная. Господинъ Марчбанксъ! Строго глядитъ на него и съ большимъ достоинствомъ направляется къ книжному шкапу.

Марчбанксъ съ смиреннымъ видомъ приближается къ ней. Надѣюсь, я не оскорбилъ васъ. Можетъ быть, мнѣ не слѣдовало намекать на ваши любовныя дѣла.

Прозерпина, снимая съ полки книжку въ синей обложкѣ и рѣзко поворачиваясь къ нему. У меня нѣтъ никакихъ любовныхъ дѣлъ. Какъ вы смѣете говорить такія вещи?

Марчбанксъ просто. Серьезно! О, въ такомъ случаѣ вы такъ же застѣнчивы, какъ и я! Вы боитесь, не правда ли?

Прозерпина. Совсѣмъ я ничего не боюсь. Что вы хотите сказать?

Марчбанксъ таинственно. Навѣрно, вы стѣсняетесь. Въ этомъ и заключается причина, почему на свѣтѣ такъ мало любовныхъ дѣлъ. Мы всѣ полны такой страстной жажды любви, это первая потребность нашей природы, первая молитва нашихъ сердецъ; но мы не осмѣливаемся обнаруживать нашего страстнаго желанія, мы слишкомъ робки, слишкомъ застѣнчивы. Очень серьезно. О, миссъ Гарнетъ, чего бы вы не дали за то, чтобы быть безъ страха, безъ стыда.

Прозерпина шокированная. Ну, знаете ли!

Марчбанксъ съ живымъ нетерпѣніемъ. Ахъ, не говорите вы мнѣ этихъ глупыхъ вещей! Меня онѣ все равно не обманутъ. Да и къ чему? Почему вы боитесь быть со мною тѣмъ, что вы дѣйствительно есть? Вѣдь я совершенно такой же, какъ и вы.

Прозерпина. Такой же, какъ я! Скажите на милость! Кому только вы польстить хотите: мнѣ ли или самому себѣ? Скажите, а то мнѣ это не вполнѣ ясно. Поворачивается, собираясь вернуться къ пишущей машинѣ.

Марчбанксъ, останавливая ее, таинственно. Тише! Слушайте! Я хожу по свѣту въ поискахъ любви; и я нахожу ея несмѣтныя залежи, цѣлые запасы въ груди другихъ людей. Но когда я пытаюсь попросить ея, то эта ужасная робость сковываетъ меня; и я стою, нѣмъ и безгласенъ, хуже того, я говорю безразличныя вещи -- глупыя и лживыя. И я вижу, что нѣжность и любовь, которыхъ я такъ страстно ищу, раздается собакамъ и кошкамъ и маленькимъ птичкамъ, потому что они безо всякаго стѣсненія требуютъ любви. Почти шопотомъ. Любви нужно требовать: она, какъ привидѣніе, не можетъ заговорить раньше, чѣмъ ея не спросятъ. Обыкновеннымъ тономъ, но съ глубокою грустью. Всякая любовь просится наружу, страстно хочетъ вылиться въ словѣ; но не осмѣливается, потому что она робка! Робка! робка! Въ этомъ трагедія міра. Съ глубокимъ вздохомъ садится на посѣтительскій стулъ и закрываетъ лицо руками,

Прозерпина изумленная, но сохраняя благоразуміе, которымъ она вообще гордится въ своихъ отношеніяхъ съ молодыми людьми. Порочные люди преодолѣваютъ эту робость при случаѣ, не правда ли?

Марчбанксъ, вскакивая, нервно. Порочные люди,-- это тѣ, въ которыхъ нѣтъ любви: поэтому у нихъ нѣтъ и стыда. Они умѣютъ требовать любви, потому что она имъ не нужна; и они умѣютъ предлагать ее, потому что у нихъ ея нѣтъ. Безсильно опускается на стулъ и прибавляетъ печально. Но мы, въ которыхъ есть любовь, мы, которые страстно желаемъ слить ее съ любовью другого человѣка, мы не можемъ произнести ни слова. Робко. Вы согласны?

Прозерпина. Господинъ Марчбанксъ, если вы не перестанете говорить такія вещи, то я уйду отсюда. Серьезно. Это неприлично. Занимаетъ свое мѣсто за машиной, раскрываетъ синюю книгу и собирается начать переписывать цитату изъ нея.

Марчбанксъ безнадежно. Неприлично все, что дѣйствительно заслуживаетъ быть сказаннымъ. Встаетъ и разсѣянно ходитъ по комнатѣ. Не могу я васъ понять, миссъ Гарнетъ. О чемъ же мнѣ говорить?

Прозерпина съ пренебреженіемъ. Милль!!! Нечего сказать, какъ разъ подходящій человѣкъ, чтобы разбить мое сердце! Скорѣе бы уже я выбрала васъ, чѣмъ господина Милля.

Марчбанксъ, отступая. Ахъ, нѣтъ! Серьезно. Мнѣ очень жаль; но объ этомъ вы и думать не должны. Я...

Прозерпина съ неудовольствіемъ, подходя къ камину и становясь лицомъ къ огню. О, не безпокойтесь: это не вы, это вообще не...

Марчбанксъ. Понимаю. Вы чувствуете, что могли бы полюбить кого-нибудь, кто бы предложилъ вамъ...

Прозерпина съ негодованіемъ. Кого-нибудь, кто бы предложилъ! Ну, нѣтъ. За кого вы меня принимаете?

Марчбанксъ, теряя охоту продолжать разговоръ. Къ чему это? Вы не желаете отвѣчать мнѣ серьезно, не желаете дать настоящій отвѣтъ, -- а говорите избитыя, ходячія вещи, которыя и всѣ говорятъ. Идетъ къ софѣ и садится съ неутѣшнымъ видомъ.

Прозерпина задѣтая, принимая его слова за выраженіе пренебреженія со стороны аристократа къ ея плебейскимъ манерамъ, О, если вы ищете оригинальныхъ мыслей, то лучше бы вы ужъ разговаривали сами съ собою!

Марчбанксъ Всѣ поэты такъ и дѣлаютъ; они говорятъ громко сами съ собою, а свѣтъ ихъ не слушаетъ. Но человѣкъ чувствуетъ себя ужасно одиноко, когда онъ не слышитъ отъ времени до времени и кого-нибудь другого.

Прозерпина. Подождите, вотъ придетъ господинъ Морелль. Онъ поговоритъ СЪ вами. Марчбанксъ содрогается. О, вамъ незачѣмъ строить недовольную мину. Онъ умѣетъ говорить получше васъ. Съ сердцемъ. Онъ могъ бы заго44

Прозерпина наставительно. Говорите о безразличныхъ вещахъ. Говорите о погодѣ.

Марчбанксъ. Представьте себѣ, передъ вами ребенокъ горько плачетъ отъ голода. Неужели же вы стали бы ему говорить о безразличныхъ вещахъ.

Прозерпина. Вѣроятно нѣтъ.

Марчбанксъ. Ну, вотъ такъ же и я не могу говорить о безразличныхъ вещахъ, когда мое сердце горько плачетъ отъ своего голода.

Прозерпина. Тогда молчите.

Марчбанксъ. Ну, да. Къ этому у насъ всегда все и сводится,-- мы молчимъ. Но развѣ отъ этого прекращается плачъ вашего сердца? Потому что оно вѣдь рыдаетъ: развѣ не правда? Навѣрно рыдаетъ, если только у васъ есть сердце.

Прозерпина внезапно встаетъ, прижимая руку къ сердцу. Ахъ, безполезно и садиться за работу, когда вы болтаете все въ такомъ родѣ! Оставляетъ свой столикъ и садится на софу. Она сильно взволнована. Не ваше дѣло, рыдаетъ ли мое сердце или нѣтъ. И однакоже я вамъ все-таки скажу.

Марчбанксъ. Не надо. Я уже знаю, что да.

Прозерпина. Только помните: если вы когда-нибудь станете болтать о томъ, что я сказала, то я буду отрицать.

Марчбанксъ. Да, я знаю. Итакъ, у васъ не хватаетъ мужества признаться ему?

Прозерпина, вскакивая. Ему? Кому?

Марчбанксъ. Кто бы онъ ни былъ. Человѣку, котораго вы любите. Вѣдь это безразлично, кто онъ. Можетъ быть, помощникъ, господинъ Милль.

<Так в книге>ворить васъ такъ, что у васъ бы не осталась на мѣстѣ ваша бѣдная головка. Съ раздраженіемъ направляется она къ своему мѣсту, когда вдругъ, смекнувши, въ чемъ дѣло, онъ вскакиваетъ и останавливаетъ ее.

Марчбанксъ. Ага! Теперь я понимаю.

Прозерпина, краснѣя. Что вы понимаете?

Марчбанксъ. Вашъ секретъ. Скажите, возможно ли, чтобы женщина любила его серьезно, настоящимъ образомъ?

Прозерпина, находя, что это превосходитъ всякую мѣру. Ну, знаете ли!..

Марчбанксъ страстно. Нѣтъ, отвѣчайте. Я хочу знать. Я долженъ знать. Я не могу понять этого. Я могу въ немъ видѣть только слова, благія намѣренія, то, что называется добротою. Вы не можете любить этого.

Прозерпина, пытаясь заставить его опомниться, съ холодною вѣжливостью. Я просто не знаю, о чемъ вы говорите. Не понимаю васъ.

Марчбанксъ горячо и настойчиво. Понимаете. Вы лжете.

Прозерпина. О!

Марчбанксъ. Вы понимаете. И знаете. Рѣшившись добиться отвѣта. Можетъ ли женщина любить его?

Прозерпина глядитъ ему прямо въ глаза. Да... Онъ закрываетъ лицо рукамиЧто Съ вами? Онъ отнимаетъ руки и глядитъ на нее. Испуганная трагическимъ выраженіемъ его лица, она поскорѣе отходитъ подальше отъ него, не отрывая отъ него глазъ, покуда онъ не отворачивается, направляясь къ камину, гдѣ и садится въ глубочайшемъ отчаяніи на дѣтскій стуликъ. Она идетъ къ двери. Въ это время дверь открывается, и входитъ Борджесъ. При видѣ его у нея вырывается восклицаніе. Ну, слава Богу! Хоть кто-нибудь пришелъ! Успокоившись, она садится за свой столикъ и вкладываетъ чистый листъ въ машину. Борджесъ подходитъ къ Евгенію.

Борджесъ съ почтительнымъ поклономъ знатному гостю, участливо. Однако, что это они оставили васъ такъ одного, господинъ Марчбанксъ. Ну, я вамъ составлю компанію. Марчбанксъ смотритъ на него съ изумленіемъ, но Борджесъ совершенно не замѣчаетъ этого. Джемсъ принимаетъ депутацію въ столовой; а Канди на верху занимается воспитаніемъ одной молоденькой швейки, которою она заинтересовалась; засѣла теперь съ нею и учитъ ее чтенію и декламаціи. Сочувственно. А вы, вѣроятно, чувствовали себя очень одиноко, когда вамъ только и побесѣдовать можно было, что съ переписчицей. Придвигаетъ кресло и садится.

Прозерпина, зажигаясь гнѣвомъ. Теперь зато ему скучать не придется, разъ вы начнете занимать его и ашей образованной бесѣдой; вѣдь эта такая отрада,-- слушать ваши разговоры. Начинаетъ писать, быстро и сильно стуча на машинѣ.

Борджесъ, поражаясь ея дерзости. Я съ вами не разговариваю, сударыня, такъ чего жъ вы мѣшаетесь?

Прозерпина колко, Марчбанксу. Видали вы когда-нибудь худшія манеры, господинъ Марчбанксъ?

Борджесъ торжественно и строго. Господинъ Марчбанксъ джентльменъ и понимаетъ, что прилично и что неприлично въ порядочномъ обществѣ, лучше, чѣмъ кое-кто другой.

Прозерпина, вспыливъ. Ну, знаете ли, мы съ вами не аристократы, и, не будь здѣсь господина Марчбанкса, я бы сказала вамъ кое-что прямо въ глаза. Вынимаетъ письмо изъ-подъ валика машины съ такою силой, что оно рвется. Ну, вотъ! испортила письмо, придется переписывать все сначала. Я не могу сдерживаться. Фу, этакая глупая старая жирная башка!

Борджесъ встаетъ. У него отъ негодованія перехватило въ горлѣ дыханіе Что! Это я старая глупая жирная башка? Однакоже! Переводить дыханіе. Ну, погодите же, моя милая. Прекрасно. Я пожалуюсь вашему хозяину. Вотъ увидите. Я васъ проучу. Что такое въ самомъ дѣлѣ?!

Прозерпина. Я...

Борджесъ прерывая. Нѣтъ, дудки. Слово-то ужъ сказано. Теперь разговоры ни къ чему. Я вамъ покажу, кто Я такой. Прозерпина[вызывающе шумно передвигаетъ каретку и съ выраженіемъ презрѣнія на лицѣ снова начинаетъ работать. Не обращайте на нее вниманія, господинъ Марчбанксъ. Не стоитъ она того. Величественно садится.

Марчбанксъ донельзя разстроенный и жалкій, нервно. Не перемѣнить ли намъ лучше предмета разговора? Я не думаю, чтобы миссъ Гарнетъ имѣла въ виду...

Прозерпина съ глубочайшимъ убѣжденіемъ. Неужто? Вотъ именно и имѣла!

Борджесъ. Я не хочу унижать себя, обращая на нее вниманіе.

Раздается дважды электрическій звонокъ.

Прозерпина, собирая свои бумаги и записную книжку. Это меня. Поспѣшно уходитъ.

Борджесъ кричитъ ей вслѣдъ. О, мы можемъ обойтись и безъ васъ! Нѣсколько утѣшенный тѣмъ, что ему достался тріумфъ послѣдняго слова, онъ былъ бы доволенъ, если бы ему удалось еще усилить свое торжество, и смотритъ нѣсколько мгновеній ей вслѣдъ; затѣмъ, усѣвшись глубже въ свое кресло, обращается къ Евгенію очень конфиденціально. Ну, теперь мы одни, господинъ Марчбанксъ. Позвольте мнѣ дать вамъ дружескій совѣтъ, который я не всякому бы далъ. Давно ли вы знакомы съ моимъ зятемъ Джемсомъ?

Марчбанксъ. Не знаю, право. Я никогда не помню чиселъ. Можетъ быть нѣсколько мѣсяцевъ.

Борджесъ. И ничего не замѣчали въ немъ такого... м... м... страннаго?

Марчбанксъ. Кажется, нѣтъ.

Борджесъ выразительно. И не замѣтите ужъ. Вотъ это-то и опасно. Ну, такъ знайте же, онъ -- сумасшедшій.

Марчбанксъ. Сумасшедшій!

Борджесъ. Ну да, онъ точно заяцъ въ мартѣ. Совсѣмъ рехнувшись. Вы только обратите вниманіе, такъ и сами увидите.

Марчбанксъ встревоженно. Вы это утверждаете, конечно, только относительно его взглядовъ.

Борджесъ притрогивается указательнымъ пальцемъ къ его колѣну и надавливаетъ, чтобы усилить его вниманіе. Я тоже сначала такъ думалъ, господинъ Марчбанксъ. Я долго-таки себѣ полагалъ: ну что жъ, это у него только такіе взгляды. Хотя, знаете ли, и взгляды тоже серьезная штука, и даже очень, когда человѣкъ начинаетъ и поступать по своимъ взглядамъ, какъ это дѣлаетъ онъ. Но я-то хочу сказать не про взгляды. Оглядывается, чтобы удостовѣриться, что они одни, и нагибается къ уху Евгенія. Какъ вы думаете, что сказалъ онъ мнѣ сегодня вотъ здѣсь въ этой комнатѣ?

Марчбанксъ. Что и.е онъ сказалъ вамъ?

Борджесъ. Да вотъ, представьте себѣ -- это ужъ вѣрно, какъ то, что мы сидимъ съ вами вотъ тутъ и разговариваемъ -- стоитъ онъ это, да и говоритъ: "я, говоритъ дуракъ, а вы, говоритъ, подлецъ". Да вѣдь спокойнѣйшимъ манеромъ отчеканиваетъ, со всѣмъ хладнокровіемъ и хоть бы что тебѣ! Это я-то, понимаете, подлецъ! А затѣмъ, какъ ни въ чемъ не бывало, давай мнѣ руки жать, да дружески такъ, точно и нивѣсть какъ разодолжилъ! Ну, какъ по-вашему, въ здравомъ онъ умѣ?

Морель за сценой кричитъ Прозерпинѣ, открывая дверь. Захватите списокъ ихъ именъ и адресовъ, миссъ Гарнетъ.

Входитъ съ документами депутаціи въ рукахъ.

Борджесъ тихо Марчбанксу. Вотъ онъ идетъ. Вы только такъ глазкомъ однимъ слѣдите за нимъ, такъ ужъ сами увидите. Встаетъ торжественно. Мнѣ очень жаль, Джемсъ, что приходится обратиться къ вамъ съ жалобой. Не хотѣлось бы, но чувствую, что долженъ это сдѣлать, такъ какъ вопросъ тутъ о правахъ и обязанностяхъ.

Морель. Въ чемъ дѣло?

Борджесъ. Сошлюсь на господина Марчбанкса, онъ былъ свидѣтелемъ. Очень торжественно. Ваша переписчица настолько забылась, что обозвала меня глупой старой жирной башкой!

Морель съ ужасающей сердечностью. Ахъ, это такъ на нее похоже, не правда ли? Она такъ откровенна. Не могла совладать съ собою, вѣдь такъ? Бѣдная Просси! Ха-ха!

Борджесъ, дрожа отъ бѣшенства. И вы ожидаете, что я снесу это отъ такой особы, какъ она?

Морель. Фу, вотъ вздоръ! Не слѣдуетъ вамъ обращать вниманіе на это. Вѣдь это пустяки. Подходитъ къ шкапчику и прячетъ бумаги въ одинъ изъ ящиковъ,

Борджесъ. О, я не обращаю вниманія. Я выше этого. Я только хочу знать, справедливо ли это. Какое она имѣетъ право?

Морель. Этотъ вопросъ касается уже церкви, а не мірянъ. Нанесла ли она вамъ какой ущербъ? Вѣдь вы этимъ вопросомъ интересуетесь, не правда ли? Разумѣется, ни ущерба ни вреда вамъ отъ этого не произошло. Не думайте больше объ этомъ. Считая вопросъ исчерпаннымъ, направляется къ столу, садится и начинаетъ писать.

Борджесъ тихо Марчбанксу. Ну, что я вамъ говорилъ? Вѣдь совсѣмъ рехнулся. Подходитъ къ столу и съ учтивою сдержанностью голоднаго человѣка спрашиваетъ. А когда обѣдъ Джемсъ?

Морель. Не раньше, чѣмъ черезъ пару часовъ.

Борджесъ жалобнымъ тономъ, покоряясь судьбѣ. Дай мнѣ какую-нибудь интересную книжку, Джемсъ. Я почитаю немножко у камина. Что-нибудь занятное.

Морель. Какую книжку? Хорошую?

Борджесъ чуть не съ крикомъ протеста, Нѣ-ѣтъ! Что-нибудь веселенькое, только чтобы время провести. Морель беретъ со стола иллюстрированный журналъ и предлагаетъ ему. Онъ смиренно принимаетъ. Спасибо, Джемсъ, Возвращается къ креслу у камина, усаживается поудобнѣе и начинаетъ читать.

Морель, не отрываясь отъ писанія, Сейчасъ придетъ Кандида, она васъ займетъ. Урокъ у нея уже конченъ. Теперь она наливаетъ въ лампы керосинъ.

Марчбанксъ, вскакивая, пораженный. Но вѣдь она запачкаетъ свои руки. Я этого не допущу, Морель. Вѣдь это же стыдъ и срамъ. Я пойду и самъ поналиваю. Идетъ къ дверямъ.

Морель. Лучше не ходите. Марчбанксъ останавливается нерѣшительно. А то она васъ еще заставитъ вычистить мои ботинки, чтобы избавить меня отъ работы наутро.

Борджесъ съ серьезнымъ неодобреніемъ. Вы теперь не держите служанки, Джемсъ?

Морель. Держимъ. Но она не рабыня. А въ домѣ у насъ выглядитъ, какъ если бы мы нанимали трехъ. Это потому, что каждый изъ насъ беретъ часть работы на себя. Планъ не дурной: послѣ завтрака мы съ Просси ведемъ дѣловые разговоры и въ то же время моемъ посуду. Мытье посуды совсѣмъ неутомительная вещь, когда это дѣлаютъ двое.

Марчбанксъ возмущенный. Вы что же полагаете, что всякая женщина обладаетъ неотесанной грубостью миссъ Гарнетъ?

Борджесъ горячо. Вотъ именно. Совершенно вѣрно, господинъ Марчбанксъ, Что вѣрно, такъ вѣрно. Она груба и неотесана.

Морель спокойно и значительно. Марчбанксъ!

Марчбанксъ. Что?

Морель. Сколько прислуги у вашего отца?

Марчбанксъ. Ахъ, не знаю! Недовольно возвращается на свое мѣсто, какъ бы стараясь держаться подальше отъ вопросовъ Мореля, и садится на софѣ, терзаемый мыслью о керосинѣ.

Морель очень серьезно. Столько, что вы даже не знаете! Болѣе враждебно. Во всякомъ случаѣ, когда нужно сдѣлать какую-нибудь грубую и непріятную работу, вы звоните и взваливаете ее на кого-нибудь другого, не такъ ли? Вѣдь это одинъ изъ крупнѣйшихъ фактовъ въ вашей жизни, не правда ли?

Марчбанксъ. Ахъ, не мучьте меня! Единственный крупнѣйшій фактъ теперь для меня это тотъ, что прекрасные пальцы вашей жены пачкаются вотъ сейчасъ въ керосинѣ, а вы сидите здѣсь со всѣми удобствами и проповѣдуете по этому поводу -- постоянно проповѣдуете и проповѣдуете, слова, слова, слова!

Борджесъ, сочувственно оцѣнивая быстроту и мѣткость отвѣта. Ха-ха-ха! Здорово, чортъ побери! Сіяя. Что, влетѣло вамъ, Джемсъ? Ха-ха!

Входитъ Кандида въ передникѣ, съ вычищенною и налитою лампою, совершенно готовою, чтобы зажечь ее. Она ставитъ ее на столъ поближе къ Морелю.

Кандида, вытирая кончики пальцевъ одинъ о другой и слегка сморщивъ носъ. Если вы останетесь у насъ, Евгеній, то, мнѣ кажется, я поручу вамъ хозяйничать съ лампами.

Марчбанксъ. Я останусь при условіи, если вы передадите мнѣ всю грубую работу.

Кандида. Это очень галантно. Но, мнѣ кажется, слѣдуетъ еще посмотрѣть сначала, какъ вы будете справляться съ нею. Поворачивается къ Морелю. Джемсъ, ты тутъ плохо глядѣлъ за хозяйствомъ.

Морель, Что же я сдѣлалъ или чего не сдѣлалъ, моя милая?

Кандида съ серьезною досадою. Ты тутъ чистишь сапоги моей любимою платяною щеткой, какъ будто у тебя не было Сапожной. Сердце-раздираюшее рыданіе вырывается изъ груди у Марчбанкса. Борджесъ глядитъ на него изумленный. Кандида спѣшитъ къ софѣ. Въ чемъ дѣло? Вы нездоровы, Евгеній?

Марчбанксъ. Здоровъ! Но ужасъ, ужасъ, ужасъ!

Опускаетъ голову на руки,

Борджесъ. Что! У васъ сердечные припадки! Это нехорошо въ вашемъ возрастѣ. Надо лѣчиться.

Кандида, успокоившись. Вздоръ, папа. Ты не понимаешь. Это вѣдь только поэтическій ужасъ, Евгеній? Дразнитъ его. Не правда ли?

Борджесъ въ смущеніи. Ахъ, это по-эти-ческій ужасъ! Ну, Такъ извините. Снова поворачивается къ огню, раскаиваясь, что выскочилъ съ черезчуръ поспѣшнымъ умозаключеніемъ.

Кандида. Съ чего это вы, Евгеній? Неужели же изъ-за платяной щетки? Онъ содрогается. Ну, ну, ничего. Садится около него. Вы, можетъ быть, подарили бы мнѣ новую, красивую, знаете, съ перламутровой отдѣлкой.

Марчбанксъ тихо и музыкально и въ то же время печально и страстно. Нѣтъ, не платяную щетку подарилъ бы я вамъ, а ботикъ -- крохотную шлюпку, чтобы уплыть далеко отъ людей, туда, гдѣ мраморные полы омываются дождями и обсушиваются солнцемъ; гдѣ южный вѣтеръ нѣжно колышетъ пурпурные цвѣты на роскошныхъ зеленыхъ лужайкахъ. Или колесницу, которая бы умчала насъ на небеса, гдѣ вмѣсто лампъ звѣзды, не нуждающіяся въ томъ, чтобы ихъ наполнять керосиномъ!

Морель рѣзко. И гдѣ ничего не нужно дѣлать, а быть только праздными безполезными эгоистами.

Кандида съ досадою. О, Джемсъ! Ну какъ можно испортить такую картину?

Марчбанксъ, вспыхивая. Ну, да, быть праздными безполезными эгоистами. Вѣдь это и значитъ быть прекрасными, свободными и счастливыми. Развѣ каждый мужчина не желаетъ этого всею душой для женщины, которую онъ любить? Мой идеалъ, по крайней мѣрѣ, таковъ. А каковъ идеалъ вашъ и всѣхъ этихъ ужасныхъ людей, живущихъ въ этихъ безобразныхъ -- не домахъ, а казармахъ? Проповѣди и платяныя щетки! Чтобы вы говорили проповѣди, а жена ваша чистила одежду и обувь!

Кандида ласково. Онъ чиститъ ботинки, Евгеній. Завтра вычистите ихъ вы въ наказанье за то, что вы тутъ наговорили про него!

Марчбанксъ. О, не говорите о ботинкахъ! Ваши ноги были бы чудно прекрасны на горахъ, необутыя.

Кандида. Ну, не очень-то прекрасно онѣ выглядѣли бы босыя тутъ на нашей улицѣ Хакни-Родъ.

Борджесъ шокированный. Канди, не будь вульгарна. Господинъ Марчбанксъ къ этому не привыкъ. На него еще можетъ опять напасть ужасъ. То-есть, поэтическій, хочу я сказать.

Морель молчитъ. Повидимому, онъ занятъ своими письмами; въ дѣйствительности же онъ никакъ не можетъ справиться съ овладѣвшимъ имъ замѣшательствомъ въ пилу новаго и тревожнаго для него факта, что, чѣмъ увѣреннѣе выступаетъ онъ со своими нравственными истинами, тѣмъ быстрѣе и основательнѣе опровергаетъ ихъ Евгеній. Его смущаетъ и удручаетъ начинающійся въ немъ страхъ передъ человѣкомъ, котораго онъ не уважаетъ. Входитъ миссъ Гарнетъ съ телеграммой въ рукахъ,

Прозерпина, вручая телеграмму Морелю. Отвѣтъ уплаченъ. Посыльный ждетъ внизу. Садясь за машину, Кандидѣ. Марія просила васъ въ кухню, госпожа Морель. Тамъ чеснокъ принесли,

Марчбанксъ конвульсивно. Чеснокъ!

Кандида. Ну да, чеснокъ. И притомъ даже не испанскій, а обыкновенный мелкій, красный, скверный чеснокъ. Вы мнѣ поможете чистить его. Идемте!

Схватываетъ его за руку и бѣжитъ, увлекая за собою. Борджесъ подымается въ изумленіи и становится на коврикъ передъ каминомъ, испуганно глядя имъ вслѣдъ.

Борджесъ. Канди не слѣдовало бы такъ обращаться съ племянникомъ пэра. Она заходитъ ужъ слишкомъ далеко. А скажите-ка, Джемсъ, что, на него часто находитъ такое? Вотъ этакія странности?

Морель коротко, продолжая писать телеграмму. Не знаю.

Борджесъ сантиментально. Въ разговорѣ онъ очень милъ. Конечно, есть въ немъ и плутовства немножко. Вотъ такъ, бывало, и Канди. Еще когда она вотъ такохонькой была... показываетъ фута на два отъ полу такъ всегда ужъ умѣла какъ-то заставить меня разсказать ей какую-нибудь волшебную сказку.

Морель, занятый своимъ дѣломъ. Въ самомъ дѣлѣ?

Просушиваетъ чернила на своей телеграммѣ пропускной бумагой и уходить.

Прозерпина. И вы разсказывали волшебныя сказки изъ своей собственной головы?

Борджесъ, не удостоивая ее отвѣтомъ, принимаетъ позу глубочайшаго презрѣнія, все еще оставаясь на коврикѣ передъ каминомъ.

Прозерпина спокойно. Никогда бы не могла предположить этого за вами. Кстати, ужъ лучше предупредить васъ, разъ вы питаете такую нѣжность къ господину Марчбанксу. Онъ сумасшедшій.

Борджесъ, Сумасшедшій! Неужели! И онъ также!!!

Прозерпина. Какъ заяцъ въ мартѣ. Онъ такъ здорово напугалъ меня какъ разъ передъ тѣмъ, какъ вы вошли сюда. Да, могу сказать, напугалъ.) Вы не обратили вниманія, какія странныя вещи онъ говоритъ?

Борджесъ. Ахъ, такъ вотъ оно что означаетъ поэтическій ужасъ! Убей меня Богъ, если у меня не мелькнуло разъ или два, что у него на чердакѣ-то какъ будто не все въ порядкѣ! Проходить черезъ комнату къ двери, повышая голосъ. Да, нечего сказать домикъ тутъ у васъ! Попробуй-ка, останься здѣсь, когда тутъ никто на тебя ни малѣйшаго вниманія не обращаетъ, если не считать разумѣется васъ!

Прозерпина, когда онъ проходить мимо нея. Да, вѣдь не правда ли, какой ужасъ, если бы съ вами, Боже упаси, приключилось какое несчастье!

Борджесъ, надменно. Не адресуйтесь ко мнѣ съ вашими замѣчаніями. Скажите вашему хозяину, что я ушелъ въ садъ покурить.

Прозерпина насмѣшливо. О!

Входить Морель раньше, чѣмъ Борджесъ успѣваетъ отвѣтить.

Борджесъ, сантиментально. Иду покурить въ саду, Джемсъ.

Морель сухо. А, хорошо, хорошо. Борджесъ удаляется съ патетическимъ видомъ слабаго старца. Морель становится у стола, роясь въ своихъ бумагахъ, обращаясь къ Прозерпинѣ полуразсѣянно, полуюмористически. Ну-те, миссъ Просси, вы что же это тутъ обзываете обидными прозвищами моего тестя?

Прозерпина, вся зардѣвшись и быстро взглядывая на него, полуиспуганно, съ полуупрекомъ. И разражается слезами.

Морель нѣжно и весело, нагибаясь къ ней черезъ столъ и утѣшая ее. Ну, полноте, полноте! Перестаньте! Вѣдь это пустяки, Просси! Какъ вы его обозвали: глупая старая жирная башка? Да?

Со взрывомъ рыданій она бросается къ выходу и исчезаетъ, хлопнувъ дверью. Морель, задумчиво качая головою, вздыхаетъ и съ утомленнымъ видомъ подходитъ къ своему стулу, садится и начинаетъ работать. Выглядитъ онъ при этомъ сильно постарѣвшимъ и осунувшимся.

Входитъ Кандида. Она окончила свои работы по хозяйству и сняла передникъ. Ей сразу бросается въ глаза его усталый и унылый видъ. Она становится у посѣтительскаго стула; и внимательно оглядываетъ мужа, не говоря ни слова.

Морель поднимаетъ на нее глаза, съ перомъ въ рукѣ, готовый снова взяться за работу. Ну? А гдѣ же Евгеній?

Кандида. Моетъ руки въ кухнѣ -- подъ краномъ. Изъ него бы вышелъ превосходный поваръ, если бы только онъ могъ избавиться отъ своего страха передъ Маріей.

Морель односложно. Да! Безъ сомнѣнія. Снова начинаетъ писать.

Кандида подходитъ ближе и тихо кладетъ спою руку на его, останавливая его со словами. Дай же мнѣ хоть взглянуть на тебя хорошенько, милый! Онъ оставляетъ перо и предоставляетъ себя въ ея распоряженіе. Она заставляетъ его встать и отойти немного отъ стола. При этомъ все время критически оглядываетъ его. Поверни лицо къ свѣту. Ставитъ его лицомъ къ окну. Мой милый глядитъ нехорошо. Онъ переутомился?

Морель, Не больше, чѣмъ обыкновенно.

Кандида. Онъ выглядитъ очень блѣднымъ и сѣдымъ, и сморщеннымъ, и старымъ. Его меланхолія сгущается, а она старается разсѣять его грусть настойчивымъ весельемъ. Вотъ такъ! Тащитъ его къ креслу. На сегодня ты ужъ достаточно наработался. Пускай Просси окончитъ твое писаніе, а мы съ тобою поболтаемъ.

Морель. Но...

Кандида, настаивая. Долженъ же ты наконецъ поговорить и со мною. Усаживаетъ его и садится на коврикъ у его ногъ. Ну, вотъ! Похлопывая по его рукѣ. Теперь мы начинаемъ глядѣть уже лучше. Отчего тебѣ не отказаться это всей этой утомительной, чрезмѣрной работы? Каждую ночь уходить на лекціи и дискуссіи? Разумѣется, все то, что ты говоришь, очень вѣрно и очень справедливо; но все это безполезно; они ровно ничего не понимаютъ изъ того, что ты имъ говоришь. Конечно, они соглашаются съ тобою; но что пользы изъ того, что слушатели согласны съ тобою, если они пойдутъ и станутъ дѣлать обратное тому, что ты говорилъ имъ, сейчасъ же, чуть только ты повернешь имъ спину? Взгляни хотя бы на нашихъ прихожанъ. Почему каждое воскресенье они съ такою охотой являются въ церковь слушать твои рѣчи о христіанствѣ? А только потому, что въ теченіе шести дней они такъ всею душою отдавались своимъ дѣламъ, такъ полны были мыслей о барышахъ и наживѣ, что на седьмой они хотятъ отдохнуть и совсѣмъ не думать объ этомъ, съ тѣмъ чтобы назавтра со свѣжими силами вернуться къ своимъ дѣламъ и съ еще большей энергіей думать о барышахъ и наживѣ! Положительно, ты только помогаешь имъ въ этомъ, вмѣсто того чтобы останавливать ихъ.

Морель энергично и серьезно. Ты очень хорошо знаешь, Кандида, что я часто порицаю ихъ за это. Но если въ ихъ хожденіи въ церковь нѣтъ ничего, кромѣ желанія отдохнуть и развлечься, то почему же они не обращаются въ такомъ случаѣ къ чему-нибудь болѣе легкому и забавному? Есть что-то хорошее въ самомъ фактѣ, что по воскреснымъ днямъ они предпочитаютъ храмъ святого Доминика худшимъ мѣстамъ.

Кандида. О, худшія мѣста въ это время закрыты и если бы даже и были открыты, они бы не осмѣлились пойти туда! Впрочемъ, Джемсъ, милый, ты говоришь такія блестящія проповѣди, что для нихъ это развлеченіе въ родѣ театра. Какъ по твоему, почему всѣ женщины такъ воодушевляются твоею проповѣдью?

Морель, шокированный. Кандида!

Кандида. О, я знаю, въ чемъ тутъ дѣло. Ты думаешь глупенькій, что это твой соціализмъ и твоя вѣра приводятъ ихъ въ такой восторгъ; но если бы это было такъ, то онѣ и дѣлали бы то, что ты говоришь. А онѣ приходятъ просто затѣмъ, чтобы только поглядѣть на тебя. Всѣ онѣ больны тѣмъ же недугомъ, что и Просси.

Морель. Тѣмъ же недугомъ, какъ и Просси! Что ты хочешь этимъ сказать, Кандида?

Кандида. Нуда, какъ Просси и какъ всѣ другія твои бывшія секретарши. Почему Просси снисходитъ до того, что моетъ посуду и чиститъ картошку и вообще унижаетъ себя на тысячу ладовъ, и все это за жалованье на шесть шиллинговъ въ недѣлю меньше, чѣмъ сколько она обыкновенно получала въ какой-нибудь конторѣ въ Сити? Она влюблена въ тебя, Джемсъ, въ этомъ и вся причина. И всѣ онѣ влюблены въ тебя. А ты влюбленъ въ свои проповѣди, потому что ты умѣешь такъ мастерски, такъ красиво произносить ихъ. И думаешь при этомъ, что все это энтузіазмъ къ царству Божію на землѣ. Вотъ такъ же и онѣ. Глупенькій ты мой!

Морель. Кандида! Какой ужасный, какой душу разрушающій цинизмъ! Ты шутишь? Или... возможно ли это?.. или ты ревнуешь?

Кандида, сосредоточенно и нѣжно. Да, я чувствую иногда, что я немного ревную.

Морель недовѣрчиво. Къ Просси?

Кандида, смѣясь. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ. Ни къ кому не ревную. Ревную за кого-то другого, кого любятъ меньше, чѣмъ слѣдовало бы.

Морель. За меня?

Кандида. За тебя! Ты и такъ избалованъ любовью и обожаніемъ. Тебѣ любви досталось больше, чѣмъ даже слѣдовало бы. Нѣтъ, я говорю про Евгенія.

Морель, вздрагивая. Про Евгенія!

Кандида. Вѣдь это несправедливо, что тебѣ достается такая масса любви, а ему ни капли ея, А между тѣмъ онъ гораздо больше тебя нуждается въ ней. Конвульсивное движеніе помимо его воли сотрясаетъ его. Въ чемъ дѣло? Тебѣ надоѣло слушать мою болтовню?

Морель быстро. Совсѣмъ нѣтъ. Смотритъ на нее пристально, взволнованный. Ты знаешь, Кандида, что я тебѣ вполнѣ довѣряю.

Кандида. Ахъ, какой тщеславный! Ты что же, такъ убѣжденъ въ своей непреодолимой привлекательности?

Морель. Кандида, ты меня шокируешь. У меня и въ мысляхъ не было разсчитывать на свою привлекательность. Я имѣлъ въ виду только то, что ты хорошая, чистая. Поэтому-то я и довѣряю тебѣ вполнѣ.

Кандида. Фу, какія гадкія, непріятныя вещи говоришь ты мнѣ! Ты -- священникъ, Джемсъ, священникъ до мозга костей.

Морель, отворачиваясь отъ нея, пораженный въ самое сердце Это говоритъ Евгеній?

Кандида съ живымъ интересомъ, склоняясь къ нему и опираясь локтями на его колѣни, Евгеній всегда правъ. Это удивительный юноша. Моя привязанность къ нему возрастала все время, что мы были съ нимъ на дачѣ. Ты знаешь, ли, Джемсъ, онъ самъ этого, конечно, еще совсѣмъ и не подозрѣваетъ, но онъ на порогѣ того, чтобы безумно влюбиться въ меня.

Морель со скрытою злобой. Ты думаешь, онъ этого не подозрѣваетъ?

Кандида, Ни чуточки. Снимаетъ локти съ его колѣнъ и отворачивается задумчиво, принимая болѣе удобную позу и складывая руки на груди. Когда-нибудь онъ пойметъ это,-- когда-нибудь, когда станетъ взрослымъ и опытнымъ какъ ты. И тогда онъ пойметъ, что я знала объ этомъ, что я должна была догадаться. Хотѣлось бы мнѣ знать, что онъ тогда подумаетъ обо мнѣ.

Морель. Не подумаетъ ничего дурного, Кандида. Надѣюсь и вѣрю, что ничего дурного.

Кандида съ сомнѣніемъ. Ну, это смотря по...

Морель въ недоумѣніи. Смотря по чему?

Кандида, взглядывая на него. Смотря по тому, что съ нимъ случится. Онъ смотритъ на нее въ недоумѣніи. Не понимаешь? Это будетъ зависѣть отъ того, при какихъ условіяхъ онъ научится понимать, что такое въ сущности любовь. То-есть, я хочу сказать, будетъ зависѣть отъ того, какая женщина научитъ его любви.

Морель, все-таки не понимая. Да. Нѣтъ. Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

Кандида, объясняя. Если онъ научится этому у хорошей женщины, то все будетъ прекрасно, и онъ проститъ меня.

Морель. Проститъ!

Кандида, Но если, предположимъ, наставницей его будетъ какая-нибудь дурная женщина, какъ это часто случается съ мужчинами, особенно съ поэтическими натурами, воображающими себѣ всѣхъ женщинъ ангелами! Предположимъ, что онъ научится понимать цѣну любви только послѣ того, какъ растратитъ ея сокровище и унизитъ себя благодаря своему невѣжеству! Проститъ ли онъ меня и тогда, какъ ты думаешь?

Морель. Проститъ тебя -- за что?

Кандида, замѣчая, до какой степени онъ непонятливъ, нѣсколько разочарованная, однакоже очень нѣжно. Все еще не понимаешь? Онъ качаетъ головою. Она снова поворачивается къ нему, чтобы объяснить ему самымъ интимнымъ, самымъ нѣжнымъ образомъ свою мысль. Я хочу сказать, проститъ ли онъ меня за то, что я сама не взялась быть его учительницей? За то, что я предоставила его на жертву дурнымъ женщинамъ только изъ-за того, что я хорошая, чистая, какъ ты выражаешься? Ахъ, Джемсъ, какъ мало понимаешь ты меня, что говоришь мнѣ о своемъ довѣріи тому, что я хорошая и чистая! Я бы съ такою же охотою пожертвовала несчастному Евгенію и то и другое, какъ дала бы, напримѣръ, нищему, умирающему отъ холода, свою шаль, если бы меня не удерживало ничто другое. Положись на мою любовь къ тебѣ, Джемсъ. Потому что на твои проповѣди надежда плохая,-- вѣдь это только фразы, которыми ты ежедневно дурачишь себя и другихъ. Собирается встать.

Морель. Его слова!

Кандида снова опускаясь на коврикъ. г1ьи слова?

Морель. Евгенія.

Кандида въ восхищеніи. Онъ всегда правъ. Онъ понимаетъ тебя; понимаетъ меня; понимаетъ Просси; а ты, Джемсъ, ты ничего не понимаешь. Смѣется и цѣлуетъ его, чтобы утѣшить. Онъ отодвигается, какъ палкой ударенный, и вскакиваетъ.

Морель. Какъ можешь ты цѣловать меня, о, Кандида, когда... Со смертельной тоскою въ голосѣ. Я желалъ бы, чтобы ты лучше вонзила острую сталь въ мое сердце, чѣмъ дала бы мнѣ этотъ поцѣлуй.

Кандида встревоженная, вставая. Милый, что случилось?

Морель бѣшено, увертываясь отъ нея. Не прикасайся ко мнѣ!

Кандида испуганная. Джемсъ!

Эта сцена прерывается приходомъ Марчбапкса и Борджеса. По* слѣдній останавливается у дверей и смотритъ на нихъ пораженный, между тѣмъ какъ Евгеній бросается впередъ и становится между ними.

Марчбанксъ, Что-нибудь случилось?

Морель блѣдный какъ смерть, желѣзнымъ усиліемъ воли сдерживая себя. Ничего, кромѣ того, что или вы были правы сегодня утромъ, или же Кандида сошла съ ума.

Борджесъ, протестуя самымъ энергичнымъ образомъ. Что! И Кандида тоже съ ума сошла! Полноте, полноте, полноте! Протестуя проходитъ черезъ комнату, направляясь къ камину, и выколачиваетъ о рѣшотку пепелъ изъ своей трубки, Морель садится въ отчаяніи, сильно наклоняясь впередъ, чтобы не видно было его лица, и крѣпко сжимая свои дрожащіе пальцы.

Кандида Морелю со смѣхомъ облегченія. О, ты только шокированъ! И только и всего? О, Господи, какъ связаны условностями всѣ вы, повидимому не придерживающіеся условностей люди!

Борджесъ. Что это съ тобою, Канди? Веди себя приличнѣе. А то что подумаетъ о тебѣ господинъ Марчбанксъ?

Кандида. Это оттого, что Джемсъ научилъ меня мыслить самостоятельно, а не оглядываться на то, что могутъ подумать обо мнѣ другіе люди. Ну и все шло прекрасно, покуда я думала то же самое, что и онъ. Но теперь! Я только что разошлась съ нимъ во мнѣніяхъ. И изъ-за этого -- посмотрите-ка на него! Вы только взгляните на него! Указываетъ на Мореля съ веселымъ смѣхомъ, Евгеній взглядываетъ на него и моментально прижимаетъ руку къ сердцу, какъ бы почувствовавъ внезапную боль. Онъ садится на софу съ видомъ человѣка, присутствующаго при разыгрывающейся трагедіи.

Борджесъ на коврикѣ предъ каминомъ. Да, Джемсъ, вы выглядите не слишкомъ-то авантажно.

Морель со смѣхомъ, который звучитъ наполовину рыданіемъ. Вѣроятно вы правы. Прошу прощенія. Я и не думалъ, что занимаю всеобщее вниманіе. Взявъ себя въ руки. Ну, хорошо, хорошо, хорошо! Прекрасно. Возвращается на свое мѣсто за столомъ и энергично принимается за работу.

Кандида идетъ къ софѣ и садится рядомъ съ Марчбэнксомъ все еще въ насмѣшливомъ настроеніи. Ну, Евгеніи, что это вы носъ повѣсили? Чеснокъ что ли на васъ подѣйствовалъ? Вы вѣроятно плакали?

Морель не можетъ удержаться, чтобы не слѣдить за ними.

Марчбанксъ тихо Кандидѣ. Мнѣ грустно, что вы такъ жестоки. Я ненавижу жестокость. Это ужасно видѣть, какъ человѣкъ мучаетъ другого.

Кандида иронически, дразня его. Бѣдный мальчикъ! Такая жестокая! Заставила чистить противный мелкій красный чеснокъ.

Марчбанксъ серьезно. Перестаньте! Я не о себѣ говорю. Вы заставили его ужасно страдать. Я чувствую его муку въ своемъ сердцѣ. Я знаю, это не ваша вина. Тутъ есть что-то, что неизбѣжно должно случиться. Но не относитесь къ этому легкомысленно. Я содрогаюсь, когда вы смѣетесь при видѣ его мученій.

Кандида, не вѣря. Я мучаю Джемса! Вотъ вздоръ! Евгеній, какъ вы все преувеличиваете! Это глупо! Оглядывается на Мореля, который поспѣшно принимается за свое писаніе. Она идетъ къ нему, становится за его стуломъ, нагибаясь надъ нимъ. Брось ты свою работу, мой милый. Идемъ, поболтаемъ всѣ вмѣстѣ.

Морель нѣжно, но съ горечью. Ахъ, нѣтъ! Я не умѣю болтать. Я умѣю только проповѣдывать.

Кандида, лаская его. Ну, хорошо. Пойдемъ, ты скажешь намъ проповѣдь.

Борджесъ, протестуя. Что съ тобою, Канди? Перестань!

Лекси Милль входитъ съ озабоченнымъ и важнымъ видомъ.

Лекси, торопливо пожимая руку Кандидѣ, Какъ поживаете, госпожа Морель? Очень радъ васъ видѣть.

Кандида. Спасибо, Лекси. Вы знакомы съ Евгеніемъ?

Лекси. О, да! Какъ поживаете, Марчбанксъ?

Марчбанксъ. Спасибо, очень хорошо.

Лекси Морелю. Я только что изъ гильдіи святого Матвѣя. У нихъ страшнѣйшій переполохъ по поводу вашей телеграммы. У васъ ничего не случилось?

Кандида. Что это за телеграмма, Джемсъ?

Лекси Кандидѣ. Онъ долженъ былъ выступить у нихъ съ рефератомъ сегодня вечеромъ. Ну, они наняли громадный залъ на Мэръ-Стритѣ и истратили массу денегъ на афиши и повѣстки, И вдругъ приходитъ телеграмма отъ Мореля, что онъ не можетъ явиться. Они были какъ громомъ поражены.

Кандида, пораженная и начиная подозрѣвать, что что-то и въ самомъ дѣлѣ неладно Отказался отъ обѣщаннаго выступленія съ рѣчью!

Борджесъ. Готовъ объ закладъ пойти, что это въ первый разъ въ его жизни. Правда, Канди?

Лекси. Они рѣшили послать вамъ срочную телеграмму съ просьбою, не можете ли вы измѣнить свое рѣшеніе, Вы получили?

Морель со сдержаннымъ нетерпѣніемъ. Да, да, получилъ.

Лекси. Телеграмма была съ уплаченнымъ отвѣтомъ.

Морель. Да, да, знаю. Я не могу пойти.

Кандида. Но почему же, Джемсъ?

Морель почти съ бѣшенствомъ. Потому что не могу иначе. Эти люди забываютъ, что я тоже человѣкъ. Они думаютъ, что я говорящая машина, которую можно заводить каждый вечеръ для ихъ удовольствія въ теченіе всей моей жизни. Неужели же мнѣ нельзя хотя одинъ вечеръ провести дома съ женою и друзьями?

Всѣ поражены этою вспышкою, кромѣ Евгенія. Онъ сохраняетъ неизмѣнное выраженіе.

Кандида. Знаешь, Джемсъ, завтра у тебя будетъ припадокъ угрызеній совѣсти, и расплачиваться за это придется мнѣ.

Лекси съ робкою настойчивостью. Я знаю, конечно, что они предъявляютъ къ вамъ самыя нерезонныя требованія. Но они обращались по телеграфу во всѣ концы въ поискахъ за ораторомъ, который бы выступилъ вмѣсто васъ, и никого не могли найти кромѣ предсѣдателя лиги агностиковъ.

Морель быстро. Превосходнѣйшій человѣкъ! Чего же имъ еще нужно?

Лекси. Но онъ вѣдь всегда съ такою силою настаиваетъ на необходимости отдѣленія соціализма отъ христіанства. Онъ разрушитъ все то доброе, что мы успѣли сдѣлать. Разумѣется, вамъ лучше знать, но... Медлитъ.

Кандида, ласково уговаривая. Пойди, Джемсъ, пойди. Мы всѣ пойдемъ.

Борджесъ недовольно. Что ты, Канди! Постой! Что ты, Господь съ тобою! Лучше останемся дома, вѣдь у камина такъ пріятно и удобно. А ему-то вѣдь и всего на пару часовъ пришлось бы уйти. Ну, и пусть себѣ.

Кандида. Ты можешь расположиться съ такимъ же удобствомъ и тамъ, на митингѣ. Мы всѣ сядемъ на эстрадѣ и будемъ почетными гостями.

Евгеній, испугавшись. Ахъ, пожалуйста, только не на эстрадѣ. Нѣтъ. Всѣ уставятся на насъ. Я не могу. Я сяду въ заднихъ рядахъ.

Кандида. Не бойтесь, пожалуйста. Всѣ будутъ такъ заняты Джемсомъ, что на васъ имъ некогда будетъ и взглянуть. Всѣ взоры будутъ прикованы къ нему.

Морель, взглядывая на нее черезъ плечо, многозначительно, Проссина болѣзнь, Кандида! Не такъ ли?

Кандида весело. Да.

Борджесъ, понимая буквально. Проссина болѣзнь! Это вы насчетъ чего, Джемсъ?

Морель, не обращая на него вниманія, встаетъ, идетъ къ двери, раскрываетъ ее и кричитъ повелительнымъ тономъ. Миссъ Гарнетъ!

Прозерпина издали за сценой. Сейчасъ, господинъ Морель! Иду!

Всѣ ждутъ, исключая Борджеса, который рѣшительно подходитъ къ Лекси и отводитъ его въ сторону.

Борджесъ. Послушайте, господинъ Милль. Что это за болѣзнь у Просси? Что съ нею?

Лекси по секрету. Право, не знаю. Но сегодня утромъ она какъ-то странно держала себя со мною. То-есть говорила немного странно. Боюсь, что можетъ быть на нее это находитъ по временамъ.

Борджесъ, подавленный. Тьфу ты, Господи! Это вѣроятно заразительно! Четверо въ одномъ и томъ же домѣ! Возвращается къ камину, совершенно теряясь предъ лицомъ такой неустойчивости человѣческаго разума въ клерикальной атмосферѣ,

Прозерпина появляется на порогѣ. Что угодно, господинъ Морель?

Морель. Телеграфируйте въ гильдію святого Матвѣя, что я приду.

Прозерпина, пораженная. А развѣ они васъ не ожидаютъ?

Морель тономъ, не допускающимъ возраженій. Дѣлайте, ЧТО вамъ сказано.

Прозерпина испуганно садится за машину и начинаетъ писать. Морель проходитъ къ Борджесу. Кандида слѣдитъ все время за его движеніями съ растущими удивленіемъ и тревогой.

Морель. Борджесъ, вы не хотите пойти?

Борджесъ, извиняясь за свои прежнія слова. Ахъ, вы не должны принимать это въ такомъ смыслѣ, Джемсъ! Я хотѣлъ только сказать, знаете, что сегодня вѣдь не воскресный день. Я только потому и сказалъ.

Морель. Жаль. А я думалъ, что вы желали бы, чтобы я представилъ васъ предсѣдателю. Онъ состоитъ въ комиссіи, завѣдуюшей общественными работами -- это при совѣтѣ графства -- и пользуется нѣкоторымъ вліяніемъ при заключеніи контрактовъ на подряды. Борджесъ моментально настораживается. Морель, ожидавшій этого, дѣлаетъ паузу и спрашиваетъ. Такъ пойдете?

Борджесъ съ воодушевленіемъ. Конечно, Джемсъ, разумѣется пойду. И къ тому же вѣдь это же громадное удовольствіе послушать васъ!

Морель, обращаясь къ Просси. Мнѣ бы нужно было, чтобы вы сдѣлали кой-какія записи на митингѣ, миссъ Гарнетъ, если вы не заняты чѣмъ другимъ. Она киваетъ головою, не рѣшаясь произнести ни слова. Лекси, а вы пойдете, надѣюсь?

Лекси. Конечно.

Кандида. Мы всѣ пойдемъ, Джемсъ.

Морель. Нѣтъ, ты не пойдешь; и Евгеній также не пойдетъ. Ты останешься дома и будешь занимать его... въ честь своего возвращенія. Евгеній встаетъ съ остановившимся дыханіемъ.

Кандида. Но, Джемсъ...

Морель авторитетно. Я настаиваю на этомъ. Тебѣ не хочется итти. И ему также. Кандида собирается протестовать. О, не смущайтесь! У меня будетъ достаточно слушателей и безъ васъ. Ваши стулья будутъ браться съ бою публикой, еще не слыхавшей меня, изъ необращенныхъ.

Кандида въ смущеніи. Евгеній, вы не хотите пойти?

Морель. Меня бы только стѣсняло его присутствіе: онъ такъ критически относится къ рѣчамъ и проповѣдямъ. Смотритъ на него. Онъ знаетъ, что я боюсь его; онъ столько разъ повторялъ мнѣ это сегодня утромъ. Ну, вотъ я и хочу показать ему, какъ я его боюсь, поэтому я и оставляю его здѣсь подъ твоею охраною, Кандида.

Марчбанксъ съ живымъ чувствомъ, про себя. Это мужественно. Это прекрасно. Снова садится, слушая съ несомкнутыми губами.

Кандида съ тревогою и сомнѣніемъ. Но... но, Джемсъ, тутъ что-то... что случилось? Въ сильномъ смущеніи. Я не могу понять...

Морель. Ахъ, а я думалъ, что это я тутъ такой непонятливый, моя милая! Нѣжно заключаетъ ее въ объятія и цѣлуетъ въ лобъ; затѣмъ оглядывается и спокойно смотритъ на Марчбанкса.


## ДѢЙСТВІЕ ТРЕТЬЕ.


Пробило десять вечера, Зажжены лампы и спущены шторы. Пишущая машина закрыта футляромъ; бумаги на большомъ столѣ прибраны, и весь онъ приведенъ въ порядокъ; по всему видно, что рабочій день конченъ.


Кандида и Марчбанксъ сидятъ у камина. На консолѣ камина лампа, Марчбанксъ усѣлся на табуреточкѣ и громко читаетъ. На коврикѣ около него листки рукописи и пара томиковъ стиховъ. Кандида расположилась въ креслѣ. Въ рукѣ у нея легкая мѣдная кочерга, поднятая прямо вверхъ. Откинувшись назадъ, съ сосредоточенно устремленнымъ на кончикъ кочерги взоромъ и вытянутыми къ огню ногами -- каблуки ея на рѣшеткѣ камина,-- она совершенно не сознаетъ, ни гдѣ она ни что съ ней.


Марчбанксъ, прерывая чтеніе. Всякій поэтъ, когда-либо писавшій стихи, эту мысль всегда облекалъ именно въ форму сонета. Это ужъ неизбѣжность какая-то. Повидимому нельзя иначе. Взглядываетъ, согласна ли она съ его мыслью, и замѣчаетъ, что она вся погружена въ созерцаніе кочерги. Вы не слушали? Никакого отвѣта. Госпожа Морель!


Кандида, вздрагивая. А?

Марчбанксъ. Вы не слушали.

Кандида виновато, съ избыткомъ любезности. О, да! Это очень мило. Продолжайте, Евгеній. Мнѣ ужасно хочется знать, что случилось дальше съ ангеломъ.

Марчбанксъ, роняя рукопись на полъ. Прошу прощенія, что утомилъ васъ.

Кандида. Но вы вовсе не утомили меня, увѣряю васъ, Пожалуйста, продолжайте. Евгеній, пожалуйста.

Марчбанксъ. Я окончилъ поэму объ ангелѣ уже четверть часа тому назадъ. И послѣ этого прочелъ еще нѣсколько вещей.

Кандида съ раскаяніемъ. Ахъ, мнѣ такъ жаль, Евгеній, что такъ вышло. Вѣроятно, эта кочерга такъ приковала Къ себѣ мое вниманіе. Ставитъ ее у камина.

Марчбанксъ. Меня она ужасно смущала все время.

Кандида. Почему же вы мнѣ сразу не сказали?Я бы давно уже поставила ее на мѣсто.

Марчбанксъ. Я боялся этимъ смутить васъ самихъ. Она выглядѣла точно какое-то оружіе. Будь я героемъ прежнихъ временъ, я положилъ бы между мною и вами свой обнаженный мечъ. Если бы вошелъ Морель, онъ подумалъ бы, что вы подняли кочергу именно потому, что между нами не было меча.

Кандида изумленно. Что? Взглядывая на него съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ. Я не услѣдила за вашей мыслью. Эти сонеты убаюкали меня, такъ что я совершенно ничего не соображаю. Почему это нужно, чтобы между нами былъ мечъ?

Марчбанксъ уклончиво. Ахъ, это не важно! Наклоняется, чтобы подобрать свою рукопись.

Кандида. Нѣтъ, нѣтъ, оставьте, Евгеній. У моего аппетита къ поэзіи, даже и къ высшей, есть свои границы. Вы читали мнѣ здѣсь больше двухъ часовъ -- съ тѣхъ поръ какъ ушелъ Джемсъ. Давайте поговоримъ немного.

Марчбанксъ встаетъ, испуганно. Нѣтъ, этого я не долженъ дѣлать. Оглядывается растерянно и неожиданно прибавляетъ. Я лучше пойду и прогуляюсь немножко въ паркѣ. Направляется къ дверямъ.

Кандида. Да вѣдь паркъ ужъ давно запертъ. А усаживайтесь-ка лучше на коврикъ и разскажите что-нибудь о лунномъ свѣтѣ, какъ вы обыкновенно разсказывали. Мнѣ хочется немного развлечься. Согласны?

Марчбанксъ наполовину съ ужасомъ, наполовину съ восторгомъ. Да.

Кандида. Ну, такъ садитесь. Отодвигается немного съ кресломъ, чтобы дать ему мѣсто. Онъ медлить; затѣмъ робко садится къ ней спиною, вытянувшись на коврикѣ, поднявъ лицо, и, прислонившись затылкомъ къ ея колѣнямъ, глядитъ на нее.

Марчбанксъ. Весь вечеръ чувствовалъ я себя такимъ жалкимъ и несчастнымъ оттого, что я держалъ себя какъ подобаетъ честному человѣку. А теперь я совершаю преступленіе и -- я счастливъ,

Кандида, нѣжно смѣясь надъ нимъ. Да. Я увѣрена, что вы чувствуете себя великимъ и притомъ взрослымъ преступникомъ и обманщикомъ. Вы очень гордитесь собою? Да?

Марчбанксъ, быстро подымая голову и немного поворачиваясь, чтобы взглянуть на нее. Берегитесь. Въ сущности я гораздо старше васъ. Знайте это. На колѣняхъ, повернувшись къ ней совсѣмъ, сжимаетъ руки и, положивъ локти ей на колѣни, говоритъ съ возрастающимъ жаромъ, чувствуя начинающееся кипѣніе крови. Можно сказать вамъ нѣчто преступное?

Кандида безъ малѣйшаго страха или даже хотя бы холодности, съ полнымъ уваженіемъ къ его страсти и только съ нѣкоторымъ налетомъ свойственнаго ей вообще мудраго и чуть-чуть насмѣшливаго материнскаго чувства. Нѣтъ. Но вы можете сказать то, что вы дѣйствительно испытываете и чувствуете. Все, что угодно, что бы это ни было. Я не боюсь ничего. Лишь бы только я знала, что это говоритъ ваше дѣйствительное "я", а не только поза -- галантная или преступная, или хотя бы даже поэтическая поза. Я довѣряю вашей честности и любви къ истинѣ. Ну, говорите теперь все, что хотите.

Марчбанксъ. Выраженіе жгучей страсти исчезаетъ совершенно съ очертаній его губъ и ноздрей, и въ глазахъ ею появляется блескъ патетическаго неземного воодушевленія. О, теперь я ничего не могу сказать: всѣ слова, которыя я знаю, принадлежатъ къ той или другой позѣ -- всѣ, кромѣ одного!

Кандида. Какое же это слово?

Марчбанксъ тихо, упиваясь музыкой произносимаго имени. Кандида, Кандида, Кандида, Кандида, Кандида! Я долженъ сказать это, разъ вы аппелировали къ моей честности и правдивости. Я никогда не думаю о госпожѣ Морель, я ничего не чувствую къ госпожѣ Морель; а только къ Кандидѣ.

Кандида. Ну, конечно. И что же вы имѣете сказать Кандидѣ?

Марчбанксъ. Ничего. Хочу только тысячу разъ повторять ваше имя. Развѣ вы не чувствуете, что каждый разъ это молитва вамъ?

Кандида. А развѣ то, что вы способны молиться, но дѣлаетъ васъ счастливымъ?

Марчбанксъ. О, да, очень, чрезвычайно счастливымъ!

Кандида. Это счастье и есть отвѣтъ на вашу молитву. Чего же вамъ больше?

Марчбанксъ блаженно. Ничего. Я точно на небѣ, гдѣ нѣтъ желаній.

Входитъ Морель. Онъ останавливается на порогѣ, однимъ взглядомъ обнимая всю сцену.

Морель серьезно и строго. Надѣюсь, я не помѣшалъ.

Кандида сильно вздрагиваетъ, но безъ малѣйшаго смущенія, смѣясь сама надъ собою. Евгеній, все еще на колѣняхъ, схватывается, чтобы не упасть, за свою табуретку и остается такъ, глядя съ открытымъ ртомъ на Мореля.

Кандида, вставая. О, Джемсъ, какъ ты испугалъ меня! Я такъ увлеклась разговоромъ съ Евгеніемъ, что не слыхала, какъ щелкнула щеколда замка. Ну что, какъ прошелъ митингъ? Хороша ли была твоя рѣчь?

Морель. Лучше я не говорилъ никогда въ жизни!

Кандида. Ахъ, это было великолѣпно! А большой сборъ они сдѣлали?

Морель. Позабылъ спросить.

Кандида Евгенію. Вѣроятно рѣчь была въ самомъ дѣлѣ изъ ряда вонъ хороша. А то вѣдь онъ никогда не забываетъ спросить насчетъ сбора. Морелю. А гдѣ же всѣ остальные?

Морель. Они ушли гораздо раньше. Меня задержали, я ужъ думалъ, что никогда мнѣ ужъ не удастся выбраться оттуда. Вѣроятно они зашли куда-нибудь ужинать.

Кандида дѣловымъ, хозяйскимъ тономъ. Въ такомъ случаѣ Марія можетъ лечь спать. Пойду скажу ей. Уходитъ въ кухню.

Морель смотритъ мрачно на Марчбанкса. Ну?

Марчбанксъ все еще на колѣняхъ со скрещенными ногами, на коврикѣ предъ каминомъ и теперь чувствуетъ себя съ Морелемъ непринужденно и даже въ чортовски юмористическомъ настроеніи. Ну?

Морель. Имѣете что-нибудь сказать мнѣ?

Марчбанксъ. Ничего. Развѣ только, что я тутъ приватно строилъ изъ себя такого же глупца, какъ вы изъ себя тамъ на публикѣ.

Морель. Полагаю, что врядъ ли на одинаковый ладъ.

Марчбанксъ горячо, подымаясь при этомъ на ноги. 1 очь въ точь, точь въ точь одинаково. Я разыгрывалъ хорошаго человѣка совершенно такъ же, какъ и вы. Когда вы проявили свое геройство, оставивъ меня здѣсь съ Кандидой!..

Морель непроизвольно. Съ Кандидой!

Марчбанксъ. О, да, на эту ступень я таки взошелъ. Да. Такъ геройство-то оказалось заразительно. Я схватилъ отъ васъ эту болѣзнь. Ну, и далъ себѣ клятву не произносить въ вашемъ отсутствіи ни слова, котораго бы я не могъ произнести мѣсяцъ тому назадъ при васъ.

Морель. И сдержали свою клятву?

Марчбанксъ, вдругъ взгромоздившись въ комической позѣ на кресло. Я былъ достаточно большимъ осломъ и исполнялъ ее вплоть до послѣднихъ десяти минутъ передъ вашимъ приходомъ. До этого момента я все время отчаянно читалъ -- декламировалъ свои собственные стихи и чужіе, лишь бы не дошло у насъ дѣло до разговора. Стоялъ у воротъ рая и отказывался войти. О, вы можете себѣ представить, какое это было геройство и какъ плохо я себя при этомъ чувствовалъ! А затѣмъ...

Морель, преодолѣвая свое нетерпѣніе. А затѣмъ...

Марчбанксъ, прозаически соскальзывая внизъ и принимая обыкновенную позу. А затѣмъ она потеряла терпѣніе и попросила меня прекратить чтеніе.

Морель, И вы наконецъ приблизились ко вратамъ рая?

Марчбанксъ. Да.

Морель. Ну? Потерявъ терпѣніе. Да говорите же! Что вы меня мучаете?

Марчбанксъ тихо и музыкально. А затѣмъ она превратилась въ ангела; и пламенный мечъ поворачивался каждый разъ такъ, что я не могъ войти; и я увидѣлъ, что въ дѣйствительности эти врата были вратами адовыми.

Морель съ торжествомъ. Она отвергла васъ!

Марчбанксъ съ необузданнымъ презрѣніемъ. Нѣтъ, глупый вы человѣкъ! Если бы она это сдѣлала, то я никогда не увидала" бы, что я уже въ раю. Отвергнуть меня! Вы думаете, это спасло бы меня -- благородное негодованіе! О, вы недостойны жить съ нею въ одномъ и томъ же мірѣ! Презрительно отворачивается и идетъ въ другой конецъ комнаты.

Морель, слѣдившій за нимъ съ неподвижнымъ спокойствіемъ. А вы полагаете, что вы становитесь достойнѣе, когда оскорбляете меня, Евгеній?

Марчбанксъ. Тутъ кончается тысяча первая лекція. Морель, я не особенный цѣнитель вашихъ проповѣдей. Полагаю даже, что сумѣлъ бы говорить ихъ не хуже и даже лучше. Я бы хотѣлъ видѣть человѣка, за котораго вышла замужъ Кандида.

Морель. Человѣка, за котораго?.. Это вы про меня?

Марчбанксъ. Я говорю не про достопочтеннаго Джемса Мэвора Мореля, надутаго спесью моралиста. Мнѣ бы хотѣлось увидать дѣйствительнаго человѣка, котораго достопочтенный Джемсъ, вѣроятно, скрываетъ гдѣ-то внутри своего чернаго сюртука -- увидать человѣка, котораго полюбила Кандида. Не могли же вы женщину, такую какъ она, заставить полюбить васъ только за то, что вы одѣваетесь, какъ подобаетъ вашему сану, и умѣете застегивать свои воротнички.

Морель смѣло и твердо. Когда Кандида согласилась выйти за меня замужъ, я былъ такимъ же самымъ надутымъ спесью моралистомъ, какимъ вы меня и теперь видите. Я точно такъ же носилъ черный сюртукъ и точно такъ же умѣлъ застегивать свои воротнички. Какъ по-вашему, она могла бы полюбить меня сильнѣе, если бы я былъ неискреннимъ въ своей профессіи?

Марчбанксъ на софѣ, сжимая руками свои лодыжки. О, она простила васъ, такъ же какъ она прощаетъ мнѣ то, что я трусъ и нѣженка и, какъ вы выражаетесь, плакса и т. д. Мечтательно. Такая женщина, какъ она, обладаетъ даромъ божественнаго ясновидѣнія. Она любитъ наши души, а не наше безуміе, тщеславіе, иллюзіи, воротнички и сюртуки или другія тряпки и лохмотья, въ которыя мы Кутаемся. На минуту погружается въ размышленія по этому поводу; затѣмъ поворачивается и задаетъ Морелю вопросъ, глядя на него въ упоръ. Я хочу знать, какимъ образомъ сумѣли вы пройти мимо пламеннаго меча, остановившаго меня?

Морель многозначительно. Можетъ быть только благодаря тому, что я не былъ прерванъ черезъ десять минутъ,

Марчбанксъ, пораженный. Что!

Морель. Человѣкъ можетъ взобраться на высочайшія вершины; но онъ не можетъ долго оставаться тамъ.

Марчбанксъ. Невѣрно. Онъ можетъ оставаться тамъ вѣчно, именно танъ и только тамъ. Наоборотъ, въ другихъ условіяхъ онъ не найдетъ покоя, не найдетъ смысла въ молчаливой славѣ жизни. Гдѣ же по-вашему проводить мнѣ мгновенія своей жизни, если не на вершинахъ?

Морель. Въ кухнѣ, за чисткою чесноку или обтираніемъ лампъ.

Марчбанксъ. Или на каѳедрѣ проповѣдника, за чисткою дешевыхъ глиняныхъ душъ?

Морель. Да, и за этимъ тоже. И именно за этимъ занятіемъ я и нашелъ свой золотой мигъ, именно за нимъ и обрѣлъ я свое право въ этотъ мигъ просить ея любви. Я выбралъ этотъ мигъ не на вѣру; и я не воспользовался имъ для того, чтобы украсть у кого-нибудь счастье.

Марчбанксъ съ нѣкоторымъ отвращеніемъ, направляясь обратно къ камину. Не сомнѣваюсь, что вы соблюдали при этомъ такую же честность, какъ и при покупкѣ фунта сыра. Останавливается на краю коврика и прибавляетъ задумчиво про себя, повернувшись спиною къ Морелю. Я могъ обратиться къ ней только какъ нищій.

Морель, вздрогнувъ. Какъ нищій, умирающій отъ холода! И просящій у нея ея шаль!

Марчбанксъ, поворачиваясь, пораженный. Спасибо за то, что вы дополнили мой поэтическій образъ. Да, если хотите, какъ нищій, умирающій отъ холода и просящій ее подарить мнѣ свою шаль!

Морель возбужденно. И она отказала. Сказать ли вамъ, какъ она вамъ отказала? Я могу сказать вамъ это почти что подлинными ея словами. Она отказала, потому что...

Марчбанксъ. Она и не думала отказывать.

Морель, Нѣтъ!

Марчбанксъ. Она предложила мнѣ все, чего я просилъ: свою шаль, свои крылья, свой звѣздный вѣнецъ, и лиліи, которыя были у нея въ рукахъ, и полумѣсяцъ, который былъ у нея подъ ногами...

Мотель, схватывая его. Да выкладывайте же наконецъ всю правду. Моя жена -- это моя жена. Не желаю я слушать вашихъ поэтическихъ кривляній. Я прекрасно понимаю, что, если я потерялъ ея любовь, а вы пріобрѣли ее, она не будетъ связана никакимъ закономъ.

Марчбанксъ ласково, безъ страха и не оказывая сопротивленія. Хватайте меня за воротникъ рубахи, Морель: потомъ она приведетъ его въ порядокъ, какъ сегодня утромъ. Съ тихимъ восторгомъ, Я почувствую прикосновеніе ея рукъ.

Морель, Знаете ли вы, дьяволенокъ, что это опасно -- говорить мнѣ такія вещи? Или -- съ внезапнымъ подозрѣніемъ -- можетъ быть что-нибудь дѣлаетъ васъ храбрымъ?

Марчбанксъ. Теперь я не боюсь. Раньше я васъ не любилъ; поэтому одно прикосновеніе ваше приводило меня въ ужасъ. Но сегодня -- когда она васъ мучила -- я увидѣлъ, что вы ее любите. Съ тѣхъ поръ я сталъ вашимъ другомъ. Можете задушить меня, если хотите.

Морель, отпуская его изъ своихъ рукъ. Евгеній, если это не безсердечная ложь, если въ васъ упѣлѣла хоть искра человѣческаго чувства -- разскажите мнѣ, что случилось за время моего отсутствія?

Марчбанксъ. Что случилось? Ну, пламенный мечъ... Морель топаетъ ногою отъ нетерпѣнія. Ну, говоря безхитростной прозой, я полюбилъ ее такъ сильно, что больше у меня не осталось никакихъ желаній, кромѣ блаженства чувствовать такую любовь. И раньше, чѣмъ я успѣлъ спуститься съ высочайшихъ вершинъ, вошли вы.

Морель съ глубокимъ страданіемъ. Іакъ что вопросъ остался нерѣшеннымъ! Значитъ, опять муки сомнѣній!

Марчбанксъ. Муки! Я счастливѣйшій человѣкъ на землѣ! Теперь я больше не желаю ничего, кромѣ ея счастья. Съ страстнымъ чувствомъ. Знаете что, Морель? Давайте откажемтесь отъ нея оба! Ну что ей выбирать между такой жалкой маленькой нервной болячкой, какъ я, и такимъ головастымъ, упрямымъ священникомъ, какъ вы! Нѣтъ, отправимся какъ пилигримы въ странствіе, вы на западъ, а я на востокъ, въ поиски за существомъ, достойнымъ ея любви -- какимъ-нибудь чудно-прекраснымъ архангеломъ съ пурпурными крыльями...

Морель. Что за вздоръ! Господи! Если она настолько безумна, чтобы покинуть меня ради васъ, кто же защититъ ее? Кто ей поможетъ? Кто станетъ работать для нея? Кто будетъ отцомъ ея дѣтей? Какъ безумный опускается на софу и, утвердивъ локти на колѣняхъ, опускаетъ голову на сжатые кулаки.

Марчбанксъ, дико щелкая пальцами. Она не ставитъ такихъ глупыхъ вопросовъ. Наоборотъ! Это ей нужно имѣть кого-нибудь, кого бы она могла защищать, кому бы могла помогать, для кого бы могла работать -- кого-нибудь, кто бы далъ ей дѣтей, за которыми бы она ухаживала, которымъ бы помогала, на которыхъ бы работала. Какого-нибудь взрослаго человѣка, который бы превратился въ малаго ребенка. Ахъ, вы таки глупецъ, глупецъ и трижды глупецъ! Вѣдь это я и есть, кого ей надо, Морель, вѣдь это же я! Возбужденно танцуетъ, крича. Ахъ, вы не понимаете, что такое женщина! Пошлите за нею, Морель! Пошлите за нею, и пусть она выбираетъ между... Дверь открывается, и входитъ Кандида. Онъ останавливается какъ вкопанный.

Кандида въ изумленіи на порогѣ. Бога ради, что съ вами, Евгеній?

Марчбанксъ, не умѣя найтись. Мы съ Джемсомъ поспорили, кто лучше умѣетъ проповѣдовать. Ну, и оказалось, что онъ хуже. Кандида быстро оглядывается на Мореля. Увидавъ страданіе на его лицѣ, она спѣшитъ къ нему страшно встревоженная, обращаясь съ рѣзкимъ упрекомъ къ Марчбанксу.

Кандида. Вы тутъ надоѣли ему и разсердили его. Этого я не потерплю. Слышите, Евгеній? Кладетъ руку Морелю на плечо и въ досадѣ даже забываетъ свой обычный женскій тактъ. Я не допущу, чтобы тутъ раздражали моего милаго. Я буду его защищать.

Морель вставая, гордо. Защищать!

Кандида, не обращая на него вниманія,-- Евгенію. Что вы тутъ говорили?

Марчбанксъ, смутившись и испугавшись. Ничего. Я...

Кандида. Евгеній! Ничего?

Марчбанксъ въ жалкомъ замѣшательствѣ. То-есть, я хочу сказать... я... мнѣ очень жаль... Я больше не буду... право не буду. Я оставлю его одного.

Морель въ негодованіи, съ угрожающимъ жестомъ, Евгенію. Оставите меня одного! Ахъ, вы молодой...

Кандида, останавливая его. Ш-ш!.. Не надо! Предоставь ужъ мнѣ самой расправиться съ нимъ, Джемсъ.

Марчбанксъ. Но вы вѣдь не сердитесь на меня? Скажите, вѣдь нѣтъ?

Кандида сурово. Нѣтъ, сержусь. И очень. Я бы готова была даже прогнать васъ отсюда.

Морель, пораженный строгостью Кандиды и не находя никакой пріятности въ томъ, что она вступается за него и защищаетъ его отъ другого мужчины. Тише, Кандида, тише. Я вѣдь самъ могу постоять за себя.

Кандида, лаская его. Ну да, милый, разумѣется. Но я не хочу, чтобы тебя сердили и разстраивали.

Марчбанксъ чуть не со слезами, поворачивая къ дверямъ. Я уйду.

Кандида. О, можете оставаться: не могу же я васъ выгнать изъ дому въ такой поздній часъ ночи! Сердито. Стыдились бы! Стыдъ какой!

Марчбанксъ въ отчаяніи. Но что же я сдѣлалъ?

Кандида. Знаю я, что вы сдѣлали -- знаю, какъ если бы была здѣсь все время. О, это было такъ недостойно васъ! Вы, какъ ребенокъ, не умѣете держать языкъ за зубами.

Марчбанксъ, Я бы скорѣе согласился десять разъ умереть, чѣмъ причинить вамъ огорченіе хоть на одинъ моментъ.

Кандида съ безпредѣльнымъ презрѣніемъ къ такому ребячеству. Что мнѣ изъ того, что вы бы умерли!

Морель. Кандида, моя дорогая; это препирательство врядъ ли неизлишне. Здѣсь споръ идетъ между двумя мужчинами; и самое подходящее лицо, которое можетъ рѣшить этотъ споръ, здѣсь я.

Кандида. Между двумя мужчинами! И ты называешь его мужчиной! Евгенію. Ахъ вы гадкій мальчуганъ!

Марчбанксъ, черпая нѣкоторое мужество изъ того факта, что она выбранила его. Ну, разъ вы браните меня какъ мальчика, то я и оправдываться буду какъ мальчикъ. Онъ первый началъ. А онъ больше меня.

Кандида, немного не довѣряя ему, такъ какъ въ ней протестуетъ задѣтое его словами чувство уваженія къ достоинству Мореля. Не можетъ быть! Морелю. Джемсъ, вѣдь не ты началъ первый.

Морель пренебрежительно. Нѣтъ.

Марчбанксъ, негодуя. О!

Морель Евгенію. Вы начали первый -- сегодня утромъ. Кандида, моментально улавливая связь этикъ словъ съ таинственнымъ намекомъ, сдѣланнымъ имъ до обѣда, на что-то сказанное ему утромъ Евгеніемъ, глядитъ на него съ живымъ подозрѣніемъ. Морель продолжаетъ съ выразительностью оскорбленнаго превосходства. Но второе ваше утвержденіе правильно. Изъ насъ двоихъ я, разумѣется, больше и, надѣюсь, сильнѣе. Такъ что, Кандида, лучше тебѣ оставить это дѣло въ моихъ рукахъ.

Кандида, снова лаская и успокаивая его. Да, да, милый. Но -- смущенно -- я не понимаю, что это такое было сегодня утромъ.

Морель, ласково уговаривая ее. Тебѣ и не нужно понимать этого, моя милая.

Кандида, Но, Джемсъ, я... Звонокъ съ улицы. О, Господи! Они всѣ вернулись! Выходитъ впустить ихъ.

Марчбанксъ, бросаясь къ Морелю. О, Морель! Какой ужасъ! Она сердится на насъ; она меня ненавидитъ! Что мнѣ дѣлать?

Морель съ тихимъ отчаяніемъ, хватая себя за волосы. Евгеній, у меня голова кругомъ идетъ! Я сейчасъ начну хохотать! Ходитъ взадъ и впередъ по срединѣ комнаты.

Марчбанксъ тревожно, слѣдуя за нимъ. Ахъ, нѣтъ, нѣтъ! Пожалуйста не начинайте. А то она еще подумаетъ, что это я довелъ васъ до истерики.

Шумные голоса и смѣхъ за сценой. Входитъ Лекси Милль съ сіяющими глазами, всѣмъ поведеніемъ обнаруживая, что онъ въ необычайно повышенномъ настроеніи духа. Съ нимъ Борджесъ, навеселѣ и очень довольный собою; впрочемъ онъ еще совершенно владѣетъ собою. За ними миссъ Гарнетъ въ своей изящнѣйшей шляпкѣ и кофточкѣ; но хотя ея глаза и блестятъ ярче обыкновеннаго, однакоже по всему видно, что она въ плохомъ настроеніи. Она становится спиною къ своему столику съ пишущей машиной, опираясь на него одною рукою, а другою проводя по лбу, какъ будто нѣсколько утомившись и чувствуя головокруженіе. Марчбанксомъ снова овладѣваетъ робость, и онъ тихонько забивается въ уголъ у окна, гдѣ полки съ книгами Мореля.

Лекси радостно. Морель, я долженъ васъ поздравить. Хватаетъ его руку. Какую благородную, блестящую, вдохновенную рѣчь произнесли вы! Вы превзошли самого себя.

Борджесъ. Да, да, Джемсъ. Я слушалъ ьсе внимательно, до послѣдняго слова. Не правда ли, миссъ Гарнетъ?

Прозерпина усталымъ голосомъ. О, я не слѣдила за вами! Я пыталась записывать. Вынимаетъ записную книжку и разсматриваетъ чуть не со слезами свои стенограммы.

Морель. Что, я говорилъ слишкомъ быстро, Просси?

Прозерпина. Слишкомъ, слишкомъ быстро. Вы же знаете, что я не могу записывать больше девяноста словъ въ минуту. Даетъ исходъ своему раздраженію, бросая книжку на столикъ съ машиною.

Морель, успокаивая. Ну, ничего, ничего, это неважно, совсѣмъ неважно. Что, вы всѣ уже ужинали?

Лекси. Господинъ Борджесъ былъ такъ любезенъ, что угостилъ насъ роскошнѣйшимъ ужиномъ въ Бельгравіи.

Борджесъ съ избыткомъ великодушной щедрости. О, не стоитъ и говорить объ этомъ, господинъ Милль. Скромно. Я сердечно радъ, что вы согласились раздѣлить со мною мою скучную трапезу.

Прозерпина. Мы пили шампанское. Раньше я никогда еще въ жизни не пробовала его. А теперь у меня голова кружится.

Морель, пораженный. Ужинъ съ шампанскимъ! Великолѣпно! Что же, эта щедрость была вызвана моимъ краснорѣчіемъ?

Лекси торжественно. Вашимъ краснорѣчіемъ и добротою сердца господина Борджеса. Снова развеселившись. А что за милый парень этотъ предсѣдатель, Морель! Онъ пошелъ ужинать съ нами.

Морель, многозначительно протягивая слоги, смотритъ на Борджеса. О-о-о! Пред-сѣда-тель! Ну, теперь я понимаю.

Борджесъ, прикрывая извиняющимся покашливаніемъ живѣйшее чувство удовлетворенія своимъ собственнымъ дипломатическимъ искусствомъ, ретируется къ камину. Лекси, скрестивъ руки, прислоняется къ шкапу въ самой жизнерадостной позѣ. Входить Кандида со стаканами, лимонами и кружкою кипятку на подносѣ.

Кандида. Кто хочетъ лимонаду? Вамъ извѣстны наши правила: полнѣйшее воздержаніе. Ставить подносъ на столъ, беретъ машинку для выдавливанія лимоновъ, вопросительно огляды вая присутствующихъ.

Морель. Не нужно, милая. Они всѣ пили шампанское. Просси нарушила свой обѣтъ.

Кандида. Не можетъ быть! Неужели вы пили шампанское?

Прозерпина съ задорнымъ упрямствомъ. Да, пила. Я титоталлерка только насчетъ дива, а насчетъ шампанскаго нѣтъ. Я не люблю пива. Что, нужно мнѣ написать еще какія-нибудь отвѣтныя письма, господинъ Морель?

Морель. Нѣтъ, на сегодня ужъ нѣтъ.

Прозерпина. И прекрасно. Спокойной ночи, господа!

Лекси галантно. Не проводить ли васъ до дому, миссъ Гарнетъ?

Прозерпина. Нѣтъ, спасибо. Сегодня ночью я не отважусь довѣриться никому. Лучше бы мнѣ не пить этого пакостнаго снадобья. Выходитъ, держась слишкомъ прямо.

Борджесъ съ негодованьемъ. Пакостнаго снадобья! Скажите! Эта дѣвушка не понимаетъ, что такое шампанское! Поммери и Грино по двѣнадцать съ половиной шиллинговъ бутылка. А она чуть не залпомъ выпила два стакана.

Морель, немного безпокоясь за нее. Пойдите и приглядите за нею, Лекси.

Лекси, встревожившись. А если она и въ самомъ дѣлѣ... Предположимъ, вдругъ начнетъ пѣть по улицѣ или что-нибудь въ этомъ родѣ.

Морель. Вотъ именно, все можетъ статься. Поэтому-то лучше бы вы и проводили ее до дому.

Кандида. Пожалуйста, Лекси, будьте добрымъ товарищемъ. Пожимаетъ ему руку и ласково толкаетъ къ двери.

Лекси. Очевидно, мой долгъ пойти провожать ее. Надѣюсь, что дѣйствительной-то нужды въ этомъ не окажется. Спокойной ночи, госпожа Морель. Остальнымъ. Спокойной ночи, господа. Уходитъ, Кандида закрываетъ дверь,

Борджесъ. Самъ-то онъ размякъ и былъ готовъ уже съ двухъ глотковъ. Не умѣетъ пить, народишко! Бросая эту тему разговора и отходя отъ камина. Ну, Джемсъ, пора однако и ворота на запоръ. Господинъ Марчбанксъ, не окажете ли вы мнѣ чести составить мнѣ компанію на кусочекъ обратнаго пути?

Марчбанксъ испуганно. Да, лучше мнѣ уйти. Спѣшитъ къ дверямъ; но Кандида загораживаетъ ему дорогу.

Кандида спокойно и авторитетно. Сидите. Теперь вы не пойдете.

Марчбанксъ, падая духомъ. Нѣтъ, я... я и не думалъ. Возвращается и въ уныніи садится на софу.

Кандида. Господинъ Марчбанксъ ночуетъ сегодня у насъ, папа.

Борджесъ. Ну, ладно. Тогда спокойной ночи. До свиданья, Джемсъ. Жметъ руку Морелю, затѣмъ идетъ къ Евгенію. Пусть они вамъ поставятъ ночникъ у кровати, господинъ Марчбанксъ; такъ лучше будетъ, на случай, если бы съ вами приключился спросонья припадокъ вашей болѣзни. Спокойной ночи.

Марчбанксъ. Спасибо. Я скажу. Спокойной ночи, господинъ Борджесъ. Жмутъ другъ другу руки. Борджесъ идетъ къ дверямъ.

Кандида, останавливая Мореля, который собирается проводить Борджеса въ переднюю. Останься здѣсь, милый, я сама помогу папѣ одѣться. Уходитъ съ Борджесомъ.

Марчбанксъ. Морель! Сейчасъ здѣсь разыграется ужасная сцена. Вы не боитесь?

Морель. Ничуть.

Марчбанксъ. До этого я никогда еще не завидовалъ вашему мужеству. Встаетъ робко и кладетъ руку на локоть Мореля. Вы меня поддержите?

Морель ласково, но рѣшительно стряхиваетъ его руку. Каждый за себя, Евгеній. Теперь она должна выбрать между нами. Идетъ въ другой конецъ комнаты. Въ это время возвращается Кандида. Евгеній снова садится на свое мѣсто съ видомъ виноватаго школьника, старающагося глядѣть какъ можно невиннѣе.

Кандида становится посреди комнаты, обращаясь къ Евгенію. Раскаиваетесь?

Марчбанксъ серьезно. Да, у меня сердце разрывается на части.

Кандида. Ну, хорошо. Тогда вы прощены. И будьте паинькой и идите бай-бай. Я хочу поговорить съ Джемсомъ насчетъ васъ.

Марчбанксъ, вставая въ сильнѣйшемъ смущеніи. Морель, этого я не могу. Я долженъ остаться. Я не уйду. Скажите ей.

Кандида, замѣчая, что ея подозрѣнія подтверждаются. Скажите -- что? Онъ избѣгаетъ ея взгляда. Она поворачивается и молча ставитъ тотъ же вопросъ Морелю.

Морель, собираясь съ духомъ въ предчувствіи катастрофы. Я ничего не имѣю сказать ей, кромѣ того -- здѣсь его голосъ становится глуше и звучитъ мѣрно съ печальною нѣжностью -- что она -- мое величайшее сокровище на землѣ -- если она дѣйствительно моя.

Кандида холодно, оскорбленная тѣмъ, что онъ поддался своему инстинкту оратора и обращается къ ней точно къ слушателямъ въ Гильдіи Святого Матвѣя. Если это все, то, я увѣрена, Евгеній могъ бы сказать не меньше.

Марчбанксъ, обезкураженный. Морель, она смѣется надъ нами.

Морель съ нѣкоторымъ раздраженіемъ. Тутъ не надъ чѣмъ смѣяться. Ты смѣешься надъ нами, Кандида?

Кандида съ спокойною досадой. Евгеній очень чутокъ, Джемсъ; надѣюсь, что придется смѣяться; но я не увѣрена, что мнѣ не придется очень разсердиться. Подходитъ къ камину и становится, облокотившись на консоль и поставивъ ногу на рѣшетку. Евгеніи въ это время тихонько подходитъ къ Морелю и дергаетъ его на рукавъ,

Марчбанксъ шопотомъ. Морель! Морель! Давайте не скажемъ ничего.

Морель, отталкивая Евгенія, не удостоивая его взгляда. Надѣюсь, это не угроза, Кандида?

Кандида съ выразительнымъ предостереженіемъ въ голосѣ. Джемсъ, берегись! Евгеній, я васъ просила уйти. Уйдете ли вы?

Морель, топнувъ ногою. Онъ не уйдетъ. Я желаю, чтобы онъ остался.

Maрчбанксъ. Я пойду. Я сдѣлаю все, что вы желаете. Поворачиваясь къ дверямъ,

Кандида. Стойте! Онъ останавливается. Развѣ вы не слышали, что сказалъ Джемсъ? Онъ желаетъ, чтобы вы остались. Джемсъ здѣсь хозяинъ и господинъ въ домѣ. Развѣ вы этого не знаете?

Марчбанксъ въ порывѣ негодованія противъ тираніи, какъ и подобаетъ молодому поэту. По какому праву онъ здѣсь господинъ?

Кандида спокойно. Скажи ему, Джемсъ.

Морель пораженный. Дорогая моя, я не знаю права, которое бы дѣлало меня господиномъ. И претензій на такое право я не заявлялъ.

Кандида съ безконечнымъ упрекомъ. Не знаешь? О, Джемсъ, Джемсъ! Евгенію задумчиво. Хотѣла бы я знать, понимаете ли вы это, Евгеній! Нѣтъ, вы слишкомъ молоды. Ну, такъ и быть, разрѣшаю вамъ остаться -- остаться и поучиться. Отходить отъ камина и становится между ними. Ну, Джемсъ, въ чемъ дѣло? Говори.

Марчбанксъ прерывистымъ шопотомъ. Не говорите,

Кандида. Ну же! Скорѣе!

Морель медленно. Я имѣлъ въ виду подготовить тебя, Кандида, чтобы не вышло недоразумѣній.

Кандида. Не сомнѣваюсь, что таково было твое желаніе. Но все равно. Говори, я пойму.

Морель, Ну... Медлить, не умѣя найти подходящихъ выраженій для подробнаго объясненія.

Кандида. Ну?

Морель грубо. Евгеній заявляетъ, что ты влюблена въ него.

Марчбанксъ. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ! Это неправда, госпожа Морель, я этого не говорилъ, это неправда. Я говорилъ, что я люблю васъ, а что онъ не любитъ. Я сказалъ, что я понимаю васъ, а что онъ васъ понять не можетъ. И это было не послѣ того, что произошло тутъ у камина, даю вамъ слово, что нѣтъ. Это было сегодня утромъ.

Кандида, начиная понимать. Сегодня утромъ!

Марчбанксъ. Да. Смотритъ на нее, стараясь заставить ее повѣрить своимъ словамъ, и затѣмъ прибавляетъ просто. Тутъ-то и пострадалъ мой воротникъ.

Кандида послѣ короткой паузы, потому что она не сразу понимаетъ значеніе этикъ словъ. Воротникъ! Поворачивается къ Морелю, шокированная. Джемсъ! Неужели... Останавливается.

Морель пристыженный. Ты знаешь, Кандида, у меня вспыльчивый характеръ, который мнѣ приходится сдерживать. А онъ сказалъ -- содрогаясь -- что въ глубинѣ сердца ты презираешь меня.

Кандида, быстро поворачиваясь къ Евгенію. Вы сказали это?

Марчбанксъ, испугавшись. Нѣтъ!

Кандида строго. Такъ, значитъ, Джемсъ лжетъ? Вы это хотите сказать?

Марчбанксъ. Нѣтъ, нѣтъ... Я. Я... Въ отчаяніи объясняетъ... Это про жену Давида. И это было совсѣмъ не въ домѣ его, а когда она увидѣла, что онъ танцуетъ при всемъ народѣ.

Морель, подхватывая эти слова съ ловкостью опытнаго спорщика. Танцуетъ при всемъ народѣ; и думаетъ, что этимъ онъ дѣйствуетъ на ихъ сердца, между тѣмъ какъ на самомъ дѣлѣ всѣ они страдаютъ Ироссиной болѣзнью. Она собирается протестовать; онъ подымаетъ руку, чтобы заставить ее молчать, и восклицаетъ. Не старайся проявлять негодованіе, Кандида...

Кандида. Не старайся!..

Морелъ, продолжая. Евгеній былъ правъ. Какъ ты сказала мнѣ немного времени спустя, онъ всегда правъ. Онъ не сказалъ ничего другого, кромѣ того, что ты сказала и сама, и притомъ гораздо лучше и ярче его. Онъ поэтъ, который видитъ и понимаетъ всѣ вещи; а я бѣдный, ничего непонимающій священникъ.

Кандида съ раскаяніемъ. И ты принимаешь всерьезъ то, что сказалъ сумасбродный мальчуганъ, только потому, что я въ шутку сболтнула тоже что-то въ такомъ же родѣ?

Морель. Сумасбродный мальчуганъ умѣетъ говорить съ вдохновеніемъ дитяти и съ мудростью змія. Онъ заявилъ притязаніе, чтобы ты принадлежала ему, а не мнѣ; и правъ ли онъ или неправъ, но я началъ бояться, что можетъ быть его притязанія имѣютъ что-нибудь за себя. Я не хочу терзаться сомнѣніями и подозрѣніями. Не хочу жить съ тобою и скрывать отъ тебя какую-то тайну. Не хочу я испытывать невыносимое униженіе ревности. И вотъ мы съ нимъ рѣшили, что ты должна сдѣлать выборъ между нами. Я жду твоего рѣшенія.

Кандида, медленно отступая на шагъ, разсердившись на то, что онъ прибѣгаетъ къ реторикѣ, хотя и чувствуя, что за этой реторикой скрывается искреннее чувство. А! такъ мнѣ предоставляется выборъ? Такъ что у васъ это дѣло рѣшенное, что я должна принадлежать или одному или другому?

Морель твердо. Да. Ты должна сдѣлать окончательный выборъ.

Марчбанксъ встревоженно. Морель, вы не понимаете! Она хочетъ сказать, что она принадлежитъ только себѣ.

Кандида, поворачиваясь къ нему. Я хочу сказать это и еще многое другое, господинъ Евгеній. Вы услышите сейчасъ оба, что я хочу сказать. Прежде всего, мои господа и повелители, позвольте васъ спросить, что вы даете за мой выборъ? Повидимому, я продаюсь тутъ съ аукціона. Сколько же даешь ты, Джемсъ?

Морель съ упрекомъ. Канд... Голосъ его прерывается рыданіемъ, подступающимъ къ горлу, глаза его полны слезъ; оратора уже нѣтъ, есть только раненое животное. Я не могу говорить!

Кандида, порывисто бросаясь къ нему. Милый, дорогой...

Марчбанксъ съ дикой тревогой. Стойте! Это не по справедливости. Вы не должны показывать ей, что страдаете. Мнѣ тоже не легче, я тоже на дыбѣ, однакоже я не плачу.

Морель, собирая всѣ свои силы. Да, вы правы. Не состраданія Я прошу. Освобождается отъ Кандиды.

Кандида отступаетъ, задѣтая. Прошу прошенія, Джемсъ. Я не хотѣла прикасаться къ тебѣ. Ну, я жду, что ты предложишь.

Морель съ гордымъ смиреніемъ. Я могу предложить только свою силу, чтобы защищать тебя, честное желаніе обезпечить тебя во всякомъ смыслѣ, всѣ свои способности и энергію, чтобы доставить тебѣ безбѣдное существованіе, и, наконецъ, свое вліяніе и соціальное положеніе, отвѣчающее твоему достоинству. Словомъ, все, что подобаетъ мужчинѣ предлагать женщинѣ.

Кандида совершенно спокойно. Ну-те, а вы, Евгеній? Что предлагаете вы?

Марчбанксъ. Свою слабость! Свое отчаяніе! Муку своего сердца!

Кандида, поддаваясь впечатлѣнію этихъ словъ. Предложеніе недурное, Евгеній! Ну, теперь я знаю, какъ произвести свой выборъ.

Дѣлаетъ паузу и съ любопытствомъ глядитъ то на одного, то на другого, какъ будто взвѣшивая ихъ. Морель, гордая самоувѣренность котораго смѣнилась сердце сжимающимъ страхомъ при предложеніи Евгенія, теряетъ всякое самообладаніе и не скрываетъ своей тревоги. Евгеній въ страшнѣйшемъ напряженіи не шевелится ни единымъ мускуломъ,

Морель сдавленнымъ голосомъ изъ самой глубины своего измученнаго сердца. Кандида!

Марчбанксъ про себя, въ порывѣ презрѣнія? Трусъ!

Кандида многозначительно, Я отдаю себя слабѣйшему, Евгеній сразу угадываетъ, что она хочетъ сказать. Его лицо бѣлѣетъ какъ сталь въ горнилѣ.

Морель, склоняя голову съ спокойствіемъ полнѣйшаго изнеможенія. Принимаю твое рѣшеніе, Кандида.

Кандида. Понимаете, Евгеній?

Марчбанксъ. О, я чувствую, я пропалъ! Онъ не можетъ вынести удара.

Морель недовѣрчиво, поднимая голову, съ прозаической рѣзкостью. Ты хотѣла сказать, что рѣшаешь въ мою пользу, Кандида?

Кандида съ легкою улыбкой. Сядемте и потолкуемъ. Обсудимъ положеніе въ дружеской бесѣдѣ. Морелю. Милый, садись. Морель беретъ маленькую табуретку у камина. Евгеній, подайте мнѣ кресло! Указываетъ на кресло у камина. Евгеній молча беретъ его съ выраженіемъ какой-то холодной силы и ставитъ его рядомъ съ Морелемъ, а табуреточку подставляетъ ему. Самъ идетъ къ софѣ и садится, все еще молчаливый и загадочный. Когда всѣ разсѣлись, она начинаетъ спокойнымъ, разсудительнымъ и нѣжнымъ тономъ, проливая бальзамъ умиротворенія въ ихъ измученныя души. Помните, Евгеній, вы разсказывали мнѣ какъ-то про себя; о томъ, какъ вы росли безъ всякаго присмотра съ тѣхъ поръ, какъ умерла ваша старая нянька, росли нелюбимымъ ребенкомъ, тогда какъ всѣ ласки и любовь вашихъ родителей расточались вашимъ блестящимъ свѣтскимъ сестрамъ и братьямъ; какимъ заброшеннымъ вы себя чувствовали въ Италіи и какъ отецъ вашъ пытался голодомъ заставить васъ вернуться въ Оксфордъ; о томъ, какъ вамъ приходилось жить безъ привѣта и пріюта, всегда одинокимъ и почти всегда нелюбимымъ и непонятымъ. Бѣдненькій мальчикъ!

Марчбанксъ съ сознаніемъ благородства своего жребія. У меня были книги и природа. И наконецъ я встрѣтилъ васъ.

Кандида. Это неважно какъ разъ въ настоящее время. Ну, а теперь я васъ попрошу взглянуть на другого мальчика -- на моего мальчика, избалованнаго съ пеленокъ. Разъ въ двѣ недѣли мы ѣздимъ къ его родителямъ Вы поѣдете какъ-нибудь съ нами, Евгеній, и тогда вы увидите портреты героя ихъ дома. Джемсъ груднымъ младенцемъ! Прекраснѣйшій изъ всѣхъ младенцевъ! Чудо изъ чудесъ! Джемсъ, получившій свою первую награду въ школѣ! Это въ возрастѣ восьми лѣтъ! Затѣмъ Джемсъ, достигшій одиннадцати лѣтъ! Джемсъ въ первый разъ во фракѣ! Джемсъ при всякаго рода славныхъ случаяхъ своей жизни! Вы знаете, какъ онъ силенъ?! Надѣюсь, онъ васъ не ударилъ. Какъ онъ уменъ -- какъ счастливъ! Болѣе серьезно. Вы спросите только мать Джемса и его трехъ сестеръ, чего это имъ стоило -- избавить его отъ всякихъ заботъ и хлопотъ, только бы онъ сталъ силенъ, разуменъ и счастливъ. Спросите-ка меня, чего это стоитъ -- быть для Джемса сразу и его матерью, и тремя сестрами, и женою, и матерью его дѣтей. Спросите-ка у Просси и у Маріи, какъ утомительно хозяйство, даже когда у насъ нѣтъ гостей, которые бы помогли намъ чистить чеснокъ. Спросите-ка у дѣловыхъ посѣтителей, докучающихъ Джемсу и мѣшающихъ ему составлять свои прекрасныя рѣчи, спросите-ка у нихъ, кто прогоняетъ ихъ вонъ. Когда нужно оказать кому-нибудь денежную помощь, деньги выдаетъ онъ; а когда нужно отказать, такъ отказываю я. Я создаю для него твердыню комфорта, удовлетворенія его прихотей и любви и стою какъ часовой на стражѣ, чтобы отогнать отъ него всѣ мелкія непріятности и пошлыя заботы. Я дѣлаю его здѣсь господиномъ и хозяиномъ, хотя онъ не знаетъ этого, и не разскажи я этого здѣсь, не умѣлъ бы отвѣтить на вопросъ, какимъ образомъ все это происходитъ. Съ мягкой ироніей. И когда онъ подумалъ, что я могу уйти съ вами, его единственная тревога была -- что станется со мною безъ него! И для того, чтобы соблазнить меня остаться, онъ предложилъ мнѣ -- наклоняется впередъ и при каждомъ словѣ ласково деретъ его на волосы -- свою силу, чтобы защищать меня, свою энергію и способности, чтобы обезпечить мнѣ достойное существованіе, свое соціальное положеніе, чтобы... Отпуская его. Ахъ, я перепутала твои прекрасныя выраженія и разрушила все впечатлѣніе, не правда ли, милый? Нѣжно прислоняется щекою къ его щекѣ.

Морель, совершенно побѣжденный, становится на колѣни у ея кресла и обнимаетъ ее съ простотою и непринужденностью ребенка. Правда, правда, каждое слово правда! То, что я представляю изъ себя, создано тобою, трудами рукъ твоихъ и любовью твоего сердца. Ты -- моя жена, моя мать, моя сестра, я только сумма любви и заботъ, направленныхъ на меня!

Кандида въ его, объятіяхъ, улыбаясь Евгенію. Ну, а скажите теперь вы, Евгеній, представляю ли я собою для васъ вашу мать и вашихъ сестеръ?

Марчбанксъ, вставая съ надменнымъ жестомъ отвращенія. Никогда. Ну, въ такомъ случаѣ я исчезаю въ темную ночь.

Кандида, быстро подымаясь и преграждая ему путь. Вы не уйдете такъ, Евгеній.

Марчбанксъ тономъ взрослаго человѣка, ужъ больше не мальчика. Я знаю часъ, когда онъ пробилъ. И я горю нетерпѣніемъ сдѣлать то, что должно быть сдѣлано.

Морель, подымаясь съ полувстревоженно. Кандида, не дай ему совершить какого-нибудь опрометчиваго поступка!

Кандида, довѣрчиво, съ улыбкою глядя на Евгенія. О, тутъ бояться нечего! Онъ привыкъ жить безъ счастія.

Марчбанксъ. Я и не желаю больше счастья: жизнь благороднѣе, чѣмъ счастье. Священникъ Джемсъ! Отдаю вамъ свое счастье обѣими руками. Я люблю васъ, потому что вы наполняете сердце любимой мною женщины. Прощайте! Идетъ къ дверямъ.

Кандида. Послѣднее слово! Онъ останавливается, но не оборачивается къ ней. Сколько вамъ лѣтъ, Евгеній?

Марчбанксъ. Теперь столько же, сколько и міру. А сегодня утромъ мнѣ было восемнадцать.

Кандида идетъ къ нему и становится позади него, ласково положивъ одну руку ему на плечо. Восемнадцать! Сочините для меня небольшое стихотвореніе, хорошо? Но съ условіемъ: въ немъ должны быть двѣ фразы, которыя я вамъ сейчасъ скажу.

Марчбанксъ, не двигаясь. Скажите эти двѣ фразы.

Кандида. Когда мнѣ будетъ тридцать, ей будетъ сорокъ пять. Когда мнѣ будетъ шестьдесятъ, ей будетъ семьдесятъ пять.

Марчбанксъ, поворачиваясь къ ней. Во сто лѣтъ мы будемъ одного возраста. Но у меня есть тайна получше этой въ моемъ сердцѣ. А теперь пустите меня, я пойду. Меня уже нетерпѣливо ждетъ къ себѣ окружающая насъ ночь.

Кандида. Прощайте. Прикасается къ лицу его руками. Угадывая ея намѣреніе, Марчбанксъ склоняетъ одно колѣно, она цѣлуетъ его въ лобъ. Затѣмъ онъ убѣгаетъ, а она поворачивается къ Морелю, раскрывая свои объятія. Ахъ, Джемсъ! Обнимаются и цѣлуются. Но тайна, которую унесъ въ своемъ сердцѣ поэтъ, такъ и остается для нихъ неразгаданной.