# Ганс и Грета

Фридрих Шпильгаген

Деревенская исторiя.

(Hans und Grete.Eine Dorfgeschichte von Friedrich Spielhagen).

## Фридрих Шпильгаген


## Гансъ и Грета


## Деревенская исторiя. (Hans und Grete. Eine Dorfgeschichte von Friedrich Spielhagen. Berlin, Otto Jante, 1867)


Изданіе Б. ДЕ-ВАЛЬДЕНА.

Москва

Типографія В. Готье,

Кузнецкій мостъ, д. Торлецкаго.

1871. 1871.


## I.


Сегодня въ деревнѣ было еще веселѣе, чѣмъ въ предъидущіе дни, хотя въ тѣ дни былъ настоящій праздникъ. Сегодня же праздникъ молодежи: холостые парни угощаютъ всѣхъ, но угощаютъ не на собственный свой счетъ; у нихъ самихъ бѣдняковъ ничего нѣтъ, а что было, такъ и то они прогуляли. Сегодня они угощаютъ другъ друга на счетъ зажиточныхъ крестьянъ, которые обязаны волей или неволей доставлять "парнямъ" все необходимое, т. е. вдоволь кушаньевъ и напитковъ.

Волей или неволей, потому что угощеніе парней древній обычай, и никто не можетъ отказаться отъ его исполненія. Ему подчиняется даже самый скупой изъ крестьянъ, хотя въ душѣ скряга и называетъ это глупой забавой. А забава эта состоитъ вотъ въ чемъ:

Въ обѣденное время выходятъ парни изъ шинка: впереди идутъ "сборщики", остальные за ними. Сборщики, въ которые обыкновенно выбираютъ самыхъ разбитныхъ парней, -- такъ замаскировались, что ихъ трудно узнать. У каждаго черезъ плечо перекинутъ большой мѣшокъ. Съ музыкой и пѣснями идутъ они по деревнѣ, отъ одного зажиточнаго крестьянина къ другому и направляются прямо въ комнату, гдѣ семья сидитъ за обѣдомъ; иногда обѣдъ уже конченъ, но вездѣ непременно что-нибудь оставлено для гостей. Тутъ лежатъ свѣжіе хлѣбы, колбасы, тамъ порядочный кусокъ ветчины, иногда даже цѣлый окорокъ; а рядомъ поставлена большая бутылка съ водкой; все это хорошая добыча для парней, и они, безъ дальнихъ разговоровъ, кладутъ ее въ мѣшки, благодарятъ хозяевъ и отправляются "собирать" далѣе, пока не обойдутъ всю деревню и, нагруженные своими сокровищами, снова не подойдутъ къ шинку; тутъ начинается пиръ, танцы и пѣніе и продолжаются вплоть до разсвѣта.

Былъ полдень; свѣтлый, солнечный, осенній полдень; лучшаго парни не могли желать для своего праздника. Въ шинкѣ были открыты всѣ окна, и изъ нихъ раздавались говоръ, пѣніе и веселые возгласы. Передъ шинкомъ собрались деревенскія дѣти и, въ ожиданіи предстоящаго зрелища, тоже шумѣли въ запуски съ двумя большими собаками, сидѣвшими передъ телѣжкой стараго Клауса, который только-что воротился домой. Не въ добрый часъ онъ воротился! Кому теперь досугъ заняться его товарами? Даже краснощекія дѣвушки, стоявшія подъ-ручку другъ съ дружкой, и тѣ смотрѣли въ окна, хихикая и визжа, когда какой-нибудь парень показывался у окна, манилъ ихъ бутылкой и кричалъ имъ что-то, чего за шумомъ нельзя было разобрать.

-- Отчего это, -- сказала одна, -- они такъ долго не выходятъ сегодня?

-- Сегодня особая статья, -- сказала другая, -- братъ говорилъ.

-- Что онъ тебѣ говорилъ? -- закричало шесть голосовъ вмѣстѣ.

-- Я не могу этого сказать, -- вскричала Катерина, -- право не могу, оставьте меня въ покоѣ!

-- Да она должно быть ничего не знаетъ, -- перебила первая. Дѣвушки засмѣялись.

-- Вотъ какъ! Я ничего не знаю? -- перебила Катерина; -- какъ бы не такъ! Теперь я могу сказать; все равно, они сейчасъ выйдутъ. Гансъ воротился изъ полка.

-- Долговязый Гансъ? Гансъ Шлагтодтъ? Сорви голова? -- кричали всѣ вмѣстѣ. -- Быть не можетъ! Когда? Гдѣ-жъ онъ скрывался до сихъ поръ?

-- Оставьте меня! говорю вамъ, -- кричала Катерина, -- вы изорвете мнѣ платье. Онъ пришелъ вчера вечеромъ, когда староста ужъ распустилъ всѣхъ съ работы, и немногихъ засталъ въ шинкѣ, только брата, да еще кое-кого. Они тотчасъ же порѣшили, что Гансъ будетъ сборщикомъ сегодня, и онъ хочетъ устроить какую-то штуку, а какую, не знаю. Да вотъ и они!

Музыканты спустились съ крыльца и играли раздирающій уши маршъ. Сзади ихъ, въ растворенныхъ дверяхъ, показались три странныя фигуры.

Одна изъ нихъ была одѣта въ сѣрое платье, стянутое широкимъ поясомъ. На головѣ былъ сѣрый парикъ изъ козьей шерсти, а всклокоченная борода изъ такой же шерсти падала на грудь. Фигура эта должна была изображать домоваго, но еще лучше могла бы представлять польскаго жида; другая личность, по правую сторону, была одѣта точно также, только парикъ и борода были изъ стружекъ, что, вмѣстѣ съ топоромъ за поясомъ, означало дровосѣка или угольщика.

Среди этихъ двухъ фигуръ выступала третья, съ огромнымъ чепцомъ на головѣ и въ коротенькой женской на плечахъ накидкѣ, какія носятъ въ той стране. Кроме того, на этой фигуре была надета женская юбка или скорее нѣсколько юбокъ: повидимому пришлось ихъ сшить двѣ или три вмѣстѣ, чтобы прикрыть необыкновенно длинныя ноги. Эта фигура была гораздо выше своихъ товарищей, хотя и они были рослые парни; ея громадный ростъ еще увеличивался отъ женскаго платья и производилъ до крайности смѣшное впечатлѣніе.

Не удивительно, что маленькія деревенскія дети съ воемъ побѣжали прочь, а тѣ, которыя были побольше, закричали, какъ сумасшедшіе. Собаки Клауса стали рваться изъ своей упряжи, стараясь схватить чудовище и яростно лая, между тѣмъ какъ самъ Клаусъ сердито ворчалъ на нихъ. Стая гусей съ громкимъ крикомъ поднялась и опустилась на ручей, протекавшій по другую сторону деревенской улицы; дѣвушки завизжали, парни, шедшіе за "сборщиками", загикали, музыканты заиграли на трубахъ и флейтахъ -- произошелъ такой адскій шумъ, что все жители сосѣднихъ домовъ побѣжали къ дверямъ и окнамъ, чтобъ посмотреть на проходившую процессію.

Она потянулась по деревенской улицѣ; но не смотря на старанія каждаго изъ парней привлечь на себя вниманіе крикомъ, гикомъ и размахиванімъ шапки, не смотря на смѣшные прыжки человѣка съ козлиной бородой и важную осанку его товарища съ бородой изъ стружекъ, -- всеобщій интересъ сосредоточивался на великане въ женскомъ платьѣ; и надо отдать ему справедливость, онъ отлично исполнялъ свою роль. То шелъ онъ маленькими шажками, какъ деревенская дѣвушка, которой не хочется запачкать своихъ праздничныхъ башмаковъ на грязной дорогѣ, то выступалъ гордо, обмахиваясь вѣеромъ и жеманясь, какъ городская дама, посылая направо и налѣво нѣжные поцѣлуи дѣвушкамъ, то вдругъ принималъ степенный видъ, будто шелъ въ церковь, а когда на пути попадалась канавка, онъ жеманно большимъ и указательнымъ пальцами приподнималъ платье спереди и показывалъ длинныя ноги, одѣтыя въ солдатскія панталоны.

-- Все тотъ-же! -- сказалъ, стоя передъ дверью и засунувъ, по обыкновенію, руки въ карманы, булочникъ Гейнцъ своему сосѣду купцу Вейземейеру, котораго шумъ тоже привлекъ изъ-за прилавка.

-- Да, все тотъ-же, -- отвѣчалъ г-нъ Вейземейеръ, маленькій, худенькій человѣкъ, -- все тотъ-же весельчакъ, тотъ-же весельчакъ!

Но г. Вейземейеръ сказалъ это вовсе не веселымъ голосомъ, во-первыхъ, потому что былъ вообще меланхолическаго темперамента, а во-вторыхъ, ему вдругъ показалось, что Гансъ одинъ можетъ съѣсть всѣ прекрасныя вещи, стоявшія на столѣ и предназначенныя для "сборщиковъ".

-- Они зайдутъ прежде всѣхъ къ вамъ, сосѣдъ, -- сказалъ булочникъ.

-- Да, да, вѣроятно, -- сказалъ г. Вейземейеръ.

Дѣйствительно, процессія переходила черезъ ручей по узенькому мостику прямо къ дому г. Вейземейера. Поднялся страшный крикъ и гамъ, когда Гансъ, вмѣсто того, чтобъ идти по мосту, однимъ прыжкомъ перескочилъ черезъ ручей, причемъ женское его одѣяніе далеко развевалось по вѣтру -- и очутился около г. Вейземейера, который въ ужасѣ отступилъ на нѣсколько шаговъ. Булочникъ же между тѣмъ улыбнулся своими толстыми, покрытыми мукой, губами, и спросилъ:

-- Еще чортъ не унесъ тебя, Гансъ?

Гансъ, вмѣсто отвѣта, сдѣлалъ низкій книксенъ и преобразилъ свое красивое лицо въ рожу самаго отъявленнаго ханжи.

-- Ну, такъ когда же это будетъ, Гансъ? -- сказалъ снова булочникъ.

-- Тогда, когда вы станете печь самыя большія булки въ околодкѣ, -- сказалъ Гансъ и присѣлъ еще ниже.

Булочникъ бросилъ на него злобный взглядъ, но тутъ подоспѣли другіе парни и всѣ направились въ домъ купца. Г. Вейземейеръ послѣдовалъ за сборщиками и съ кислой миной смотрѣлъ, потирая руки (желая этимъ выразить свое удовольствіе и гостепріимство), какъ парни укладывали въ мѣшки со стола провизію, которой было не особенно много.

-- Ты останешься у насъ, Гансъ? -- спросилъ г. Вейземейеръ.

-- Не думаю, -- возразилъ Гансъ, кладя въ мѣшокъ тощій окорокъ. -- Свиньи здѣсь слишкомъ костлявы.

Съ этими словами грубіянъ перекинулъ свой мѣшокъ черезъ плечо и, выходя изъ дому, сдѣлалъ видъ, будто изнемогаетъ подъ тяжестью, что вызвало новый крикъ и смѣхъ со стороны собравшихся на улицѣ. Такъ отправились они опять по деревнѣ, изъ дому въ домъ. Толпа, сопровождавшая ихъ, увеличивалась и крикъ и смѣхъ становились все громче, а прыжки и штуки Ганса все забавнѣе. Когда всѣ думали, что запасъ его остроумія истощился, онъ вдругъ выкидывалъ новую штуку, еще смѣшнѣе прежнихъ.

Они обошли всю деревню и на возвратномъ пути уже почти дошли до шинка, какъ вдругъ одинъ изъ парней крикнулъ:

-- Теперь пойдемъ къ школьному учителю!

-- Да, да, къ школьному учителю! -- закричали всѣ въ одинъ голосъ.

Школьный учитель, онъ же и кистеръ [1], Зельбицъ получилъ въ приданое за покойной женой клочокъ земли и самъ обработывалъ его, почему и можно было причислить его къ крестьянамъ. Каждый годъ сборщики посещали его наравнѣ съ другими обывателями; но Гансъ, бывшій сильно навеселѣ и, за минуту передъ тѣмъ, коноводъ веселой комнаніи, вдругъ затихъ и сказалъ серьезно:

-- Я не пойду туда.

-- Ты долженъ идти, долженъ! -- кричали со всѣхъ сторонъ.

-- Не хочу, -- сказалъ Гансъ.

-- Онъ боится розги учителя! -- закричалъ какой-то острякъ.

-- Боится своего опекуна! -- сказалъ другой.

-- Или черныхъ глазъ Греты! -- прибавилъ третій.

Гансъ стоялъ, бросая такіе свирѣпые взгляды на дразнившихъ его, какъ будто ему хотѣлось поколотить ихъ; вдругъ онъ, однимъ взмахомъ, вскинулъ на плечи полный и тяжелый мѣшокъ, который было поставилъ передъ собой на землю и сказалъ сквозь зубы:

-- Такъ вотъ какъ? Ну, пойдемте!

И съ новымъ шумомъ они повернули въ узкій переулокъ. Справа и слѣва передъ ними были два пруда -- большой и маленькій, а за ними стояло еще нѣсколько домовъ. Первый былъ домъ школьнаго учителя. Далѣе позади его, въ сторонѣ отъ деревни, на холмѣ, была церковь, а вблизи ея -- кладбище и домъ пастора, осѣненный высокими липами и тополями. Гансъ, на своихъ длинныхъ ногахъ, такъ быстро шелъ впереди, что другіе только рысью могли поспѣвать за нимъ. Это еще болѣе увеличивало всеобщую веселость.

Дочь школьнаго учителя Грета стояла въ саду, прислушиваясь къ шуму; но увидя приближавшуюся буйную толпу, она бросилась въ комнату, гдѣ еще стоялъ накрытый обѣденный столъ, а отецъ ея, сидя за другимъ столомъ у окна, съ важностью разлиневывалъ толстую книгу.

Школьный учитель былъ пожилой человѣкъ съ длиннымъ худымъ лицомъ, казавшимся еще длиннѣе отъ его лысой макушки. Его брови были всегда подняты, а углы беззубаго рта опущены, что придавало ему очень строгій и угрюмый видъ, особенно въ настоящую минуту, когда онъ, сердясь на непрошенныхъ посетителей, обратился къ дочери и закричалъ рѣзкимъ голосомъ:

-- Такъ они все таки идутъ сюда? Тунеядцы, пьяницы!

-- Да, батюшка, -- робко возразила девушка. Она бросила боязливый взглядъ на столъ, и въ настоящую минуту ей еще тяжелѣе было смотрѣть на его бѣдное убранство; но она не осмѣлилась сдѣлать того, что хотѣла сначала, т. е. попросить отца прибавить еще что-нибудь, нѣсколько колбасъ или хлъбовъ. Она знала, что строгій отецъ этого не позволитъ.

-- Тунеядцы, пьяницы! -- повторилъ старикъ, всталъ, захлопнулъ книгу, заткнулъ перо за правое ухо и пошелъ къ двери, чтобы сразу унять пришедшихъ парней. Но если таково было намѣреніе старика, то онъ жестоко ошибся. Каждый изъ парней въ свое время не рѣдко чувствовалъ на своей спинѣ трость учителя и это воспоминаніе, вмѣстѣ съ строгою наружностью старика, сдерживало обыкновенно даже самыхъ дерзкихъ изъ нихъ; но сегодня, подъ предводительствомъ Ганса, они сильно раскутились и хотѣли доказать, что уже не боятся розги и умѣютъ вознаградить себя за свой прежній страхъ. Когда г. Зельбицъ появился на порогѣ, раздался оглушительный виватъ: да здравствуетъ господинъ школьный учитель и его дочка Грета! Стоявшіе сзади напирали на переднихъ, такъ что длиннаго Ганса и двухъ другихъ сборщиковъ вмѣстѣ съ полдюжиною парней почти силой втолкнули въ сѣни, а изъ сѣней въ комнату, куда отступилъ поблѣднѣвшій г. Зельбицъ. Въ комнатѣ парни набросились на столъ и совали все, что попадалось, въ мѣшки. Одинъ Гансъ не трогалъ ничего; видъ его былъ очень смѣшонъ въ эту минуту: отъ женскаго платья, послѣ прогулки по деревнѣ, остались одни клочья. Онъ стоялъ и пристально смотрѣлъ на Грету, которая, скрывая свою досаду, смѣясь и шутя, помогала парнямъ убирать со стола, до тѣхъ поръ, пока одинъ изъ нихъ не крикнулъ ей:

-- Ну, а какъ тебѣ нравится Гансъ, Грета? Вѣдь хорошъ, не правда ли? -- и съ этими словами указалъ на Ганса.

Грета въ первый разъ взглянула на странную фигуру. Улыбка замерла на ея устахъ. Она поблѣднѣла, какъ полотно, и съ крикомъ ужаса уронила на полъ хлѣбъ, который держала въ рукахъ. Гансъ поблѣднѣлъ не менѣе ея, когда она взглянула на него. Глаза его дико вращались, какъ будто онъ боялся, что стѣны обрушатся на него! Не успѣла еще Грета придти въ себя отъ ужаса, а испуганный школьный учитель не могъ произнести ни слова, какъ Гансъ бросился изъ комнаты въ сѣни и на улицу, а за нимъ послѣдовала и вся буйная толпа. Они широко распахнули дверь. Зельбицъ захлопнулъ ее такъ, что все кругомъ затряслось, потомъ подошелъ къ дочери, которая все еще стояла блѣдная съ полуоткрытымъ ртомъ и безсильно опущенными руками передъ упавшимъ на полъ хлѣбомъ, и сказалъ:

-- Ну, Грета, вотъ возвратился твой милый Гансъ, хорошо ты его приняла, нечего сказать!

Грета нагнулась, чтобы поднять хлѣбъ и положить его на столъ. Она ничего не сказала.

Гнѣвъ старика казалось еще увеличился отъ молчанія дочери.

-- Съ сегодняшняго дня ты болѣе не знакома съ этимъ негодяемъ; не смѣй говорить съ нимъ ни слова, если онъ вздумаетъ остаться здѣсь; ни слова, слышишь ли?

-- Но, батюшка, -- сказала дѣвушка, блѣдныя щеки которой вдругъ покрылись яркимъ румянцемъ, -- вѣдь вы опекунъ Ганса, онъ родной племянникъ покойной матушки!

-- Какъ я сказалъ, такъ и будетъ, -- закричалъ старикъ, -- мнѣ до него нѣтъ никакого дѣла и ты не должна съ нимъ связываться, иначе я тебя и знать не хочу! Понимаешь?

Онъ снялъ домашній сюртукъ, надѣлъ другой, грубо оттолкнувъ дочь, которая хотѣла ему помочь въ этомъ, сорвалъ съ гвоздя шляпу съ широкими полями, крикнулъ еще разъ, уже стоя на порогѣ: понимаешь? и вышелъ изъ дому, по дорогѣ къ дому пастора.

Грета, должно быть, слишкомъ хорошо поняла отца, потому что, когда темная фигура его мелькнула подъ окнами, она опустилась на стулъ, подняла кончикъ передника къ глазамъ и горько заплакала.


## II.


Насталъ вечеръ. Полный мѣсяцъ поднялся надъ горами на безоблачномъ небѣ. Аспидныя кровли домовъ [2] блестѣли при его свѣтѣ. Не было ни малѣйшаго вѣтерка. Иногда только раздавался легкій шорохъ въ высокихъ тополяхъ, стоявшихъ на берегу ручья, и нѣсколько сухихъ листьевъ падало на темную воду, блиставшую при лунномъ свѣтѣ. Три гуся, которыхъ въ этой суматохѣ забыли загнать, вдругъ все вмѣстѣ подняли головы изъ подъ крыльевъ, зашипѣли и загоготали. Недалеко отъ нихъ, въ маленькомъ садикѣ у пруда, показалась женщина. Выйдя изъ садика на мѣсто, освѣщенное луной, она оглядѣлась и видя, что вокругъ все было тихо -- и даже гуси, убѣдившись въ полной безопасности, снова засунули головы подъ крылья, -- она быстрыми шагами пошла по берегу, поросшему травой, и наконецъ достигла тѣни, которую бросала большая Ландграфская гора на берегъ и на часть пруда. Тамъ Грета остановилась и перевела духъ, какъ человѣкъ, счастливо окончившій опасное предпріятіе. Ее никто не ожидалъ, и она въ свою очередь не ожидала никого! Ей хотѣлось только побыть одной, совершенно одной, чтобы почувствовать себя одинокой, оставленной всѣми, и еще разъ отъ души поплакать!

Правда, она съ самаго утра, почти непереставая, плакала, но принуждена была дѣлать это потихоньку, -- то за дверью, то на чердакѣ, то въ стойлѣ козы, то у колодца, -- потому что отецъ неотступно наблюдалъ за ней; да и служанки Кристель ей надо было остерегаться. Кристель, отправляясь сегодня вечеромъ танцовать въ шинокъ, не должна имѣть право разсказывать, что Грета, послѣ свиданія съ Гансомъ, "все воетъ". Теперь Кристель ушла танцовать, а отцу снова понадобилось сходить къ г-ну пастору; Грета не хотѣла оставаться въ комнатѣ, гдѣ стѣны имѣли уши и старые Шварцвальдскіе часы [3] за дверью могли пересказать отцу, что слышали. На дворѣ было лучше: прудъ тихъ и глубокъ, онъ ничего не перескажетъ; высокимъ тополямъ дѣла нѣтъ до дѣвочки, которая плачетъ подъ ихъ тѣнью. Ахъ! не разъ и прежде мѣсяцъ свѣтилъ на небѣ, когда она назначала здѣсь свиданіе Гансу. Свѣтилъ онъ и въ послѣднюю ночь, два года тому назадъ, когда Гансъ пошелъ въ солдаты и на этомъ мѣстѣ прощался съ ней! И въ какомъ видѣ она увидала теперь своего Ганса! Объ этомъ-то она и плакала весь день, объ этомъ плачетъ теперь, и -- какъ говорило въ эту минуту ея маленькое сердечко -- всегда будетъ плакать! Увидать его въ этомъ костюмѣ, оборваннымъ деревенскимъ шутомъ, въ лохмотьяхъ, съ блестящими отъ водки глазами! И онъ осмѣлился въ такомъ видѣ войдти къ ней въ домъ, чѣмъ она это заслужила отъ него? Осмѣлился такъ явиться передъ ея отцомъ, своимъ дядей и опекуномъ, который всегда былъ недоволенъ имъ, и утверждалъ, что онъ добромъ не кончитъ и сегодня, воротясь отъ пастора, сказалъ, вѣшая шляпу на гвоздь: "Видишь ли, Грета, все это оттого, что онъ не боится Бога! Теперь ясно, Гансъ пропащій человѣкъ и кончитъ такъ же, какъ его отецъ, известный браконьеръ и пьяница! Такъ-же думаетъ и г-нъ пасторъ. Онъ даже сказалъ, что позаботится, чтобы Гансъ не оставался долго въ деревнѣ, потому что паршивая овца все стадо портитъ!"

Ахъ, Господи! Господи! Слышать это отъ роднаго отца! А если онъ правъ? Если Гансъ въ самомъ дѣлѣ такъ испортился? Да вѣдь это невозможно! Онъ былъ всегда необузданъ, легкомысленъ, готовъ на всякую сумасбродную выходку, но не золъ! Нѣтъ, нѣтъ и трижды нѣтъ!

Доброй дѣвушкѣ вспомнилось много маленькихъ происшествій, доказывавшихъ, что у Ганса совсѣмъ не злое сердце, -- происшествій, случившихся въ лѣсу, на поляхъ, въ садикѣ за отцовскимъ домомъ, здѣсь у пруда, во всей окрестности, много много лѣтъ тому назадъ, -- лѣтъ двѣнадцать или четырнадцать, когда ей, еще крошечной дѣвочкѣ, и ему, маленькому мальчику, казавшемуся ей всегда великаномъ, позволяли играть вмѣстѣ, и онъ приносилъ ей птичьи яйца съ самаго высокаго дерева, или красивые камешки изъ самаго глубокаго мѣста ручья, плелъ ей изъ ивовыхъ прутьевъ корзиночки, вырѣзывалъ изъ коры кораблики, и дѣлалъ вообще все, чего-бы она не пожелала! А развѣ нехорошо поступалъ онъ, что не разлюбилъ своего отца, когда тотъ, по смерти жены, началъ пить, и заступаясь за него, разбивалъ въ кровь головы и носы деревенскимъ мальчишкамъ, пристававшимъ къ пьяному? Развѣ можно осуждать его за то, что онъ принялъ сторону своего отца, когда свояки (ея отецъ и отецъ Ганса) завели споръ о землѣ и начали процессъ, который свелъ дядю въ могилу? Не ужасно ли, что Гансу, вслѣдствіе этого процесса, издержки котораго онъ долженъ былъ заплатить по приговору, не осталось ничего, кромѣ маленькой развалившейся избушки на берегу пруда? И неужели онъ былъ неправъ, называя грѣхомъ (и другими болѣе обидными словами) распоряженіе суда, давшаго ему, по просьбѣ общины, въ опекуны того же самаго дядю, отца Греты, человека, лишившаго его всего состоянія?

Бѣдная Грета не могла не вспомнить всего этого! Несчетное число разъ спорили объ этомъ въ ея присутствіи отецъ съ Гансомъ, и такъ ссорились, что ей иногда отъ горя хотѣлось броситься въ прудъ! У нея отлегло отъ сердца, когда Гансъ вынулъ жребій, на два года ушелъ въ солдаты, и ему пришлось стоять въ ближайшемъ городѣ; но такъ какъ онъ былъ высокій и сильный малый, его скоро взяли въ гвардію и послали въ столицу, не въ резиденцию его свѣтлости великаго герцога, а въ Берлинъ -- вслѣдствіе военной конвенціи, или -- какъ это тамъ называется. Да, легко тогда стало на душѣ Греты, но радость продолжалась не долго -- едва одни сутки. Потомъ ей опять стало тяжело на сердцѣ, тяжелѣе чѣмъ прежде! Она сама не знала, что съ ней сталось. Она постоянно думала о Гансѣ, гдѣ бы ни была, что бы ни дѣлала, и дома, и даже въ церкви, и все объ одномъ Гансѣ! Иногда, ночью, просыпаясь -- прежде съ ней этого не случалось, а теперь очень, очень часто, -- ей слышался совершенно ясно голосъ Ганса: "Милая Гретхенъ", или "здравствуй, Гретхенъ!" или что-нибудь въ этомъ родѣ. Сначала она просто боялась, такъ явственно былъ слышенъ голосъ, но потомъ привыкла, и въ этомъ случаѣ всегда читала "Отче нашъ", прибавляя: "Сохрани, Господи, моего Ганса!" и смотря на звезды, снова покойно засыпала.

Въ последній годъ, когда отъ Ганса не пришло ни одного письма, голосъ ей слышался рѣже и наконецъ совсѣмъ замолкъ. Она перестала пѣть любимыя пѣсни Ганса, которыя бывало, работая, пѣвала по цѣлымъ днямъ.

Ей казалось, что она вовсе не любитъ злаго Ганса, который, вѣроятно, уже давно забылъ ее въ большомъ городе; но стоило кому-нибудь дурно отозваться объ отсутствующемъ -- а это случалось довольно часто, -- или стоило ей пройти вечеромъ мимо совершенно развалившегося дома Ганса, гдѣ теперь жила бѣдная вдова съ четырьмя безобразными, полунагими детьми, -- у нея вдругъ появлялось въ душѣ странное настроеніе. Она чувствовала, что еще любитъ Ганса и никого любить не будетъ, менѣе же всего богатаго, толстаго Якова Кернера, который, имѣя шесть лошадей въ конюшнѣ, кажется, думаетъ, что стоитъ ему только постучаться, такъ все двери и распахнутся передъ нимъ настежь. Черезъ Якова Кернера, -- это былъ единственный разъ, -- пришли въ деревню вѣсти о Гансѣ. Господинъ Кернеръ, какъ онъ велѣлъ называть себя по смерти отца, предпринялъ большое путешествіе, чтобъ узнать свѣтъ, и побывалъ въ Берлинѣ. Тамъ онъ встрѣтилъ на улице Ганса съ несколькими товарищами; онъ былъ очень навеселѣ; во второй разъ Кернеръ видѣлъ его на одномъ танцовальномъ вечерѣ, и на этотъ разъ Гансъ былъ не только навеселѣ, но даже совершенно пьянъ.

Грета не поверила ни одному слову изъ всего этого: она заплакала, когда Кернеръ разсказывалъ такія постыдныя вещи о Гансѣ, и сказала Якову Кернеру сквозь слезы, въ присутствіи отца и нѣсколькихъ сосѣдей: "стыдно такому богачу, какъ вы, клеветать на бѣднаго малаго, зная, что его некому защитить; слѣдовало, по-крайней-мѣрѣ, подождать возвращенія Ганса и сказать ему это въ глаза, если-бъ у васъ хватило духу!" Отецъ страшно разсердился при этихъ словахъ, велѣлъ ей замолчать и идти домой. А теперь! теперь! Бѣдная дѣвушка закрыла лицо руками и снова принялась плакать. Кругомъ ея царствовала совершенная тишина, прерываемая только шумомъ, доносившимся изъ шинка: брумъ, брумъ, брумъ, хрипѣлъ басъ, а иногда она слышала нѣсколько тактовъ мелодіи, или веселые возгласы. Это ее какъ ножомъ рѣзало по сердцу. Ей не хотѣлось тамъ быть! Отецъ ей никогда этого не позволялъ! Ей всегда запрещали танцовать и веселиться, подобно ея подругамъ; но было очень, очень дурно съ его стороны тамъ танцовать и веселиться, когда она сидитъ тутъ, у пруда, и горюетъ о немъ!

-- Такъ и я болѣе не стану плакать, -- сказала малютка Гретхенъ; -- никогда не стану плакать изъ за него; не хочу съ нимъ видѣться; никогда, никогда не буду и думать объ немъ! А когда встрѣчу его, -- при этой мысли дѣвушка испуганно вскочила на ноги. Порывъ вѣтра пронесся между тополями и они зашумѣли. Гуси, давно уже молчавшіе, загоготали, и вдругъ Гретѣ показалось, что въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея стояла, прислонясь къ дереву, человѣческая фигура. Грета хотела бѣжать, но не могла сдвинуться съ мѣста; сердце ея страшно билось и глаза неподвижно остановились на громадной фигурѣ; въ то же мгновеніе эта фигура очутилась возлѣ нея и хорошо знакомый голосъ тихо произнесъ: "Гретхенъ, это я". Гансъ протянулъ руки, и прежде чѣмъ она успѣла опомниться, онъ поднялъ ее, какъ ребенка, и поцѣловалъ. Она дрожала всѣмъ тѣломъ, отъ страха, любви и гнѣва. Да, отъ гнѣва! Какъ осмѣлился поцѣловать ее этотъ гуляка, шутъ, пьяница?

И все, что такъ тяготило сердце маленькой Греты, что стоило ей столькихъ слезъ, все это вылилось въ краснорѣчивыхъ и страстныхъ словахъ. Гансъ стоялъ рядомъ, не говоря ни слова, опустя голову и длинныя руки. Гретхенъ, по окончаніи проповѣди, въ подтвержденіе сказаннаго, начала горько рыдать, закрывъ лицо руками и хотѣла уйти, но попала бы прямо въ прудъ, если-бъ Гансъ не удержалъ ее.

-- Гретхенъ, -- сказалъ Гансъ, -- Гретхенъ!

Онъ не сказалъ ничего болѣе, но такъ или иначе, онъ сказалъ именно то, что слѣдовало, и Гретхенъ уже не захотелось бѣжать ни домой, ни къ пруду. Она даже позволила Гансу тихонько обнять себя и посадить на тотъ же пень, на которомъ передъ тѣмъ сидѣла.

Теперь настала очередь Ганса говорить, и тутъ все явилось въ другомъ свѣтѣ, точно съ глазъ Гретхенъ спала повязка. Что же особенно дурнаго сдѣлалъ онъ? Не писалъ? Да какъ-же было писать? Кому? У него не было ни одного друга въ деревнѣ, на котораго онъ могъ бы положиться! Къ ней онъ не могъ писать такъ, чтобы не узналъ отецъ: славную проповѣдь прочелъ бы онъ ей за его письмо! Но за то онъ постоянно думалъ о ней, думалъ каждый день впродолженіе этихъ двухъ лѣтъ. Онъ думалъ о ней, когда стоялъ на часахъ въ зимнюю ночь и звѣзды на небѣ блистали надъ нимъ, и даже тогда, когда языкъ прилипалъ къ гортани и онъ отдалъ бы все за глотокъ воды! А что касается разсказа Якова Кернера, это выдумка и ложь; онъ конечно пилъ -- солдату нельзя не пить -- онъ даже иногда выпивалъ лишній стаканчикъ, но напиваться до-пьяна? никогда, ни разу этого съ нимъ не случалось! И ты думаешь, Гретхенъ, я сегодня утромъ былъ пьянъ? я былъ веселъ, что воротился и увидалъ тебя! Я сдѣлался "сборщикомъ" для того только, чтобъ показать парнямъ, какъ надо вести дѣло. Въ домъ твоего отца я вовсе не хотѣлъ идти, а пошелъ только тогда, когда они начали дразнить меня и я понялъ, что будетъ хуже, если не пойду. Отецъ бранилъ меня? Это я знаю, ну, да пусть бранитъ! Я ему никогда не сдѣлалъ ничего дурнаго, а онъ, напротивъ, -- сдѣлалъ мнѣ много зла! Ну, Гретхенъ, не станемъ поминать стараго, что было, то прошло; я не стану поминать прошлаго, но пусть и онъ этого не дѣлаетъ! Пусть оставитъ меня въ покоѣ и не становится мнѣ поперекъ дороги, когда я завтра стану искать себѣ мѣста здѣсь. Я получилъ полную отставку, хорошій аттестатъ и здоровъ по-прежнему. За мѣстомъ дѣло не станетъ. Всѣ захотятъ меня взять къ себѣ, но я пойду къ тому, кто мнѣ лучше будетъ платить! Я стану зарабатывать деньги и, когда накоплю ихъ довольно, тогда, Гретхенъ, съиграемъ и свадьбу.

Гансъ снова взялъ ее на руки и сталъ цѣловать и ласкать. Гретхенъ не противилась ему. Все, что онъ говорилъ, было такъ хорошо и честно. Онъ вѣроятно серьезно собирается жениться на ней, хотя еще это время за горами.

Но Гансъ и знать этого не хотѣлъ. "Все устроится: храбрость города беретъ, храбрый солдатъ огня не боится, -- на все надо время"!

И все это говорилъ Гансъ, какъ по писанному. Гретхенъ даже нѣсколько разъ засмѣялась. Она теперь сама смѣялась надъ происшествіемъ сегодняшняго утра. Одно ей не нравилось, что на немъ было платье Кристели изъ шинка. Кристель дурная дѣвушка; г-нъ пасторъ не далъ ей въ воскресенье причастія. На это Гансъ замѣтилъ, что онъ не пасторъ и имѣлъ дѣло не съ Кристель, а только съ ея платьемъ. Тутъ Гансъ съ Гретой чуть было опять не поссорились, какъ вдругъ сердитый голосъ закричалъ вблизи:

-- Грета, Грета!

Грета вздрогнула; Гансъ молчалъ, не двигался и прислушивался.

-- Грета, Грета! -- раздалось снова.

-- Отецъ, -- сказала Грета.

Долговязый Гансъ ничего не сказалъ. Онъ еще разъ обнялъ и поцѣловалъ дрожавшую дѣвушку, потомъ двумя шагами своихъ длинныхъ ногъ очутился за стволомъ ближайшаго тополя, а двумя другими шагами въ густой тѣни плакучихъ ивъ и орѣшниковъ, спускавшихся надъ ручьемъ, который вытекалъ изъ Ландграфскаго ущелья и впадалъ въ прудъ.

-- Иду, батюшка, -- закричала Грета какъ можно смѣлѣе и побѣжала вдоль берега къ отцу, который стоялъ у калитки садика и все еще кричалъ: -- Грета! Грета!

-- Гдѣ ты была? -- спросилъ онъ сердито, увидавъ дочь.

-- Я сидѣла тамъ, въ комнатѣ было такъ жарко! -- сказала Грета.

-- Глупости! -- сказалъ отецъ, -- ступай домой!

Гуси зашипѣли и закричали, а когда старикъ захлопнулъ за собой и за дочерью садовую калитку, одинъ изъ нихъ загоготалъ особенно громко: га, га, га! будто подсмеиваясь надъ старикомъ. Но старикъ не разумѣлъ гусинаго языка!


## III.


На слѣдующій день, раннимъ утромъ опять началась работа. Всѣ разбрелись: кто пошелъ въ лѣсъ, кто на полѣ. Въ деревнѣ все затихло, только гуси, не переставая, гоготали; тѣ же три гуся, которые провели ночь на бивуакѣ у пруда, съ длинновытянутыми шеями перешли, переваливаясь, изъ переулка въ главную улицу къ другимъ гусямъ, которые и учинили имъ строгій допросъ. Разговаривали они долго. Въ шинкѣ, гдѣ всѣ двери и окна были отворены, шла большая возня: мыли столы и скамьи, и повременамъ слышался крикливый голосъ хозяйки. У широко распахнутой двери, прислонясь къ косяку, стоялъ Гансъ. На немъ была еще военная фуражка, въ остальномъ же его платье походило на одежду деревенскихъ работниковъ: грубая синяя блуза и сѣрыя полотняныя панталоны. Во рту держалъ онъ коротенькую трубочку, но она уже нѣсколько минутъ тому назадъ погасла, а онъ этого и не замѣчалъ. Это случалось съ нимъ рѣдко, но сегодня онъ былъ въ странномъ и не особенно пріятномъ расположеніи духа. Вчера вечеромъ, воротясь въ шинокъ послѣ свиданія съ Гретхенъ, онъ хотѣлъ прокрасться въ свою каморку, но другіе парни увидали его и снова потащили въ танцовальную залу. Онъ не хотѣлъ болѣе пить вина, но его стала мучить жажда, точно на маневрахъ въ лѣтнюю жару, и онъ сталъ пить и выпилъ много, а потомъ началъ шумѣть и бушевать! Если бъ Грета увидала его въ такомъ состояніи! Голова его была совершенно пуста, а сегодня именно онъ и нуждался въ ней болѣе всего! Онъ обѣщалъ Гретѣ сегодня же поступить на мѣсто. Вчера это казалось ему такъ легко! Онъ думалъ, что ему отбою не будетъ отъ нанимателей! Теперь же дѣло являлось совершенно въ иномъ свѣтѣ. Ну, вотъ онъ стоитъ и поджидаетъ: всякій кто пожелаетъ, можетъ нанять его, но, не смотря на его силу и ростъ, никто не обращаетъ на него вниманія! Всѣ парни на работе, онъ одинъ во всей деревнѣ не занятъ ничѣмъ! Къ кому идти?

Раздумывая, онъ взглянулъ на домъ купца, напротивъ. У Вейземейера была большая запашка, да и въ домѣ дѣла было много, но какъ идти къ старику, котораго вся деревня зоветъ скрягою?

Гансъ затянулся нѣсколько разъ изъ погасшей трубки и отъ нея у него стало такъ же горько во рту, какъ и на сердцѣ, при мысли сдѣлаться работниконъ или слугой г-на Вейземейера!

Наискосокъ, противъ его дома, стоялъ домъ крестьянина, или, какъ онъ любилъ, чтобъ его называли, агронома Якова Кернера. Улица дѣлала тутъ крутой поворотъ, такъ что Гансъ хорошо могъ видѣть этотъ домъ съ его зелеными ставнями, бесѣдку изъ дикаго винограда, большія ворота, обѣ половинки которыхъ были широко растворены. Г-нъ Кернеръ, послѣ владѣльца фарфоровой фабрики, былъ самый зажиточный человѣкъ въ деревнѣ, и говорятъ, давалъ хорошое жалованье; но Кернеръ отзывался такъ дурно о немъ и дѣлалъ это, чтобы очернить его въ глазахъ Греты, за которую ему самому хотѣлось посвататься! Лучше пойти на фабрику.

Гансъ передвинулъ трубку съ лѣвой стороны рта на правую и покосился на крыши фабрики, которыя виднѣлись сквозь высокія каштановыя деревья.

Фабричные рабочіе получали большую плату, чѣмъ полевые работники, но стояли гораздо ниже этихъ послѣднихъ въ общественномъ мнѣніи, даже ниже углекоповъ. Служба должна быть очень хороша, чтобъ ею не побрезгалъ разбитной парень, бывшій флигельманомъ въ первой ротѣ, перваго батальона, втораго гвардейскаго полка и вѣроятно давно бы произведенный въ унтеръ-офицеры, если бъ не рѣшился выйти въ отставку, что онъ сдѣлалъ только ради Греты.

Гансъ снова подвинулъ трубку къ лѣвой щекѣ.

Къ кому же обратиться? Къ Юргену-Дитриху? Да у него самая злющая жена во всей деревнѣ. Къ Якову Липке? Этого онъ частенько колотилъ, когда они еще вмѣстѣ ходили въ школу. Къ Гансу Ейсбейну старостѣ? Того, покойный отецъ считалъ послѣ школьнаго учителя, своимъ злѣйшимъ врагомъ! Ну, кто же оставался еще, кромѣ булочника Гейнца?

Булочникъ, въ покрытой мукой сѣро-голубой курткѣ, такихъ же панталонахъ и деревянныхъ туфляхъ, въ эту самую минуту вышелъ изъ своего амбара, и, по обыкновенiю, медленно направился къ дому. Гансъ сунулъ трубку въ карманъ, пошелъ за булочникомъ и догналъ его въ ту минуту, какъ тотъ собирался переступить порогъ своего дома.

-- Мое почтеніе, г-нъ Гейнцъ! -- повторилъ Гансъ и откашлялся. -- Я хотѣлъ спросить васъ, не возьмете ли вы меня къ себѣ въ работники, такъ какъ вашъ Августъ пошелъ въ солдаты?

Булочникъ немного отодвинулъ со лба свою шляпу съ широкими полями, чтобы удобнѣе взглянуть на долговязаго Ганса, и сказалъ:

-- Когда ты собираешься поступить ко мнѣ?

-- Сейчасъ, если хотите.

Булочникъ еще немного отодвинулъ шляпу; злая усмѣшка скривила его толстыя губы, и онъ медленно сказалъ:

-- Не спѣши, Гансъ, подожди, пока я буду печь самыя большія булки въ околодкѣ. -- Съ этими словами онъ вошелъ въ домъ и даже ни разу не оглянулся на Ганса.

Гансъ сдвинулъ шляпу на затылокъ, точь въ точь какъ булочникъ. Ему хотелось послѣдовать за Гейнцомъ и выбить его пыльную куртку, когда тотъ остановился въ сѣняхъ и началъ считать свѣжіе хлѣбы, которые ученикъ приносилъ изъ пекарни и ставилъ рядышкомъ на полку.

Ну, да на это еще будетъ время.

Гансъ повернулся на каблукахъ и медленно пошелъ внизъ по улицѣ. Онъ заложилъ руки за спину и вообще старался придать себѣ самый беззаботный видъ; но сегодня это ему не такъ легко удалось, какъ удавалось до сихъ поръ. Онъ это самъ чувствовалъ и говорилъ въ свое оправданіе: не будь Греты, мнѣ было-бы все равно, надо покориться необходимости. Другіе будутъ умнѣе и не откажутъ въ работѣ такому парню, какъ я; а грубому Гейнцу я отплачу.

Маленькій кривоногій Яковъ Кернеръ показался въ дверяхъ своего дома, когда Гансъ проходилъ мимо. Гансъ отворотился отъ него и засвисталъ: "Какъ начнутъ стрѣлять изъ ружей!"

-- Гансъ! -- крикнулъ г-нъ Кернеръ своимъ вялымъ голосомъ.

-- Что вамъ? -- спросилъ Гансъ, останавливаясь посреди дороги и поворачивая голову, какъ бывало дѣлалъ это, когда раздавалась команда "глаза на лѣво!"

-- Ты нашелъ уже мѣсто, Гансъ?

-- Нѣтъ еще.

-- Хочешь поступить ко мнѣ? Мнѣ надо работника.

-- Да только не такого, чтобъ былъ всегда навеселѣ, или пьянъ.

Сказавъ это, Гансъ снова обратилъ свои глаза вправо и зашагалъ далѣе, безпокоясь въ душѣ, но повидимому очень довольный своимъ отвѣтомъ.

-- Отдѣлалъ я этого надутаго толстяка, порядкомъ таки отдѣлалъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ отказался отъ самаго лучшаго мѣста въ деревнѣ!

Онъ продолжалъ медленно идти внизъ по улицѣ вслѣдъ за своей безконечно длинной тѣнью, которую солнце отбрасывало передъ нимъ, какъ вдругъ пришло ему на умъ, что онъ сдѣлалъ глупость, величайшую, неумѣстнѣйшую глупость. А отчего я ее сдѣлалъ? разсуждалъ онъ далѣе. Все ради Греты. Она оправдаетъ меня, когда я ей все разскажу. Въ деревнѣ вѣдь живутъ и другіе люди, кромѣ Якова Кернера. Это была несомнѣнная истина; только съ каждымъ часомъ становилось очевиднѣе и то, что между этими людьми никто не почиталъ за счастье имѣть слугой такого парня какъ Гансъ. Злая жена Юргена Дитриха, чуть не пустила въ него корытомъ за то, что онъ, тунеядецъ, дуракъ и пьяница, осмѣлился переступить порогъ ея чистенькаго домика. Яковъ Липке объявилъ, что ему точно нужно работника, но не такого, который два года лежалъ на боку. Гансъ Эйсбейнъ, староста, сказалъ, что онъ уже старъ и ему извинительно придерживаться старыхъ взглядовъ, и прибавилъ, что вполнѣ вѣритъ старой поговоркѣ: яблоко не далеко падаетъ отъ яблони. Деревенскіе жители еще не забыли, что за птица былъ отецъ Ганса. Онъ, староста, конечно, ничего не можетъ приказать Гансу, -- Гансъ теперь совершеннолѣтній и можетъ поступать, какъ ему угодно; -- но если Гансъ хочетъ послушать его совѣта, то самымъ лучшимъ было бы продать старый домишко у пруда, который не сегодня -- завтра обрушится, и съ вырученными деньгами отправиться поискать себѣ счастья гдѣ-нибудь на сторонѣ. Здѣсь Гансу не мѣсто!

Гансъ сказалъ, что очень благодаренъ г-ну старостѣ за добрый совѣтъ, но такъ какъ г-нъ староста самъ выразился, что онъ (Гансъ) можетъ поступать, какъ хочетъ, то онъ и поступитъ, какъ ему заблагоразсудится, а г-ну старостѣ желаетъ хорошего аппетита.

Пока Гансъ, въ промежуткахъ между своими поисками, разсуждалъ, куда направиться, стоя по цѣлымъ часамъ за какимъ-нибудь заборомъ, амбаромъ или гдѣ-нибудь въ уголкѣ, подошло время обѣда. Гансъ почувствовалъ сильный голодъ. Онъ всегда обладалъ превосходнымъ аппетитомъ, а желудокъ его былъ сегодня совершенно пусть, такъ какъ вчера онъ болѣе пилъ, нежели ѣлъ: но ему стыдно было воротиться въ шинокъ съ пустыми руками и разсказывать хозяевамъ, что никто въ деревнѣ не принимаетъ Ганса.

А внѣ деревни? Гансъ щелкнулъ пальцами отъ радости, при счастливой мысли, пришедшей ему въ голову. Тамъ стоитъ недавно построенная почтовая станція, которую арендовалъ крестьянинъ изъ другой деревни. Объ Эрнестѣ Репке вообще идетъ худая слава. Говорятъ, что онъ никогда ни съ кѣмъ честно не разсчитывается; но такого-то человѣка и надо парню, съ которымъ другіе не хотятъ имѣть дѣла.

Разсуждая такимъ образомъ, вышелъ Гансъ изъ деревни и пошелъ не по большой улицѣ, а сзади деревни, по лугамъ. Потомъ минуя поле, обсаженное молодыми соснами, онъ свернулъ на тропинку прямо къ станціи, которая стояла у самой большой дороги. Это была обширная усадьба. Кромѣ полеваго хозяйства, у Эрнеста Репке еще прежде былъ тутъ кирпичный заводъ и костомольня, а теперь прибавилась еще почтовая станція. Можетъ быть богатство и вредило этому человеку въ глазахъ другихъ. По крайней мѣрѣ такъ старался увѣрить себя Гансъ; но когда онъ вышелъ на большой дворъ, ему вдругъ стало страшно тяжело на сердцѣ. Строенія и полуобнаженныя тополи смотрѣли мрачно, негостепріимно; изъ длинной трубы костомольни медленно поднимался и разстилался надъ всѣмъ дворомъ черный дымъ, частью затемняя даже свѣтъ солнца. На дворѣ не было ни одной живой души; только грязный шпицъ бѣшено лаялъ на Ганса, пока изъ дверей не показалась безобразная, болѣзненная на видъ старуха, повязанная платкомъ, и не спросила: что ему надо?

Гансъ сказалъ ей.

-- Дѣло возможное, -- сказала женщина; -- только мой мужъ уѣхалъ въ городъ и врядъ ли воротится ранѣе вечера.

-- Я подожду его, -- сказалъ Гансъ.

-- Пожалуй подожди, -- сказала женщина и снова скрылась за дверью.

Гансъ отошелъ и сѣлъ подъ навѣсомъ, гдѣ были сложены сосновыя дрова. На козлахъ лежало полураспиленное бревно, пила стояла возлѣ; точно кто-то убѣжалъ не кончивъ работы. Такъ это и было, какъ узналъ Гансъ отъ человѣка, медленно шедшаго по двору съ лоткомъ глины на плечахъ. Г-нъ Репке разсердился на работника за то, что тотъ не довольно скоро пилилъ дрова, и прогналъ его со двора.

"Это кстати", -- подумалъ Гансъ, когда человѣкъ съ лоткомъ скрылся, шаркая ногами.

Но Гансъ все еще не могъ радоваться. Пока онъ сидѣлъ на колодѣ и смотрѣлъ на старую кошку, которая, невдалекѣ отъ него, совершенно неподвижно, только слегка двигая кончикомъ хвоста, караулила свою добычу, ему мало по малу припомнились всѣ разсказы, ходившіе по деревнѣ о г-не Репке -- говорили, что онъ женился въ третій разъ и хорошо зналъ, отчего умерли двѣ его первыя жены, что на усадьбѣ его не совсѣмъ благополучно: что тамъ часто являются призраки животныхъ, а иногда и людей, умершихъ на висѣлицѣ, и оспариваютъ другъ у друга кости, сложенныя въ кучу подъ навѣсомъ у костомольни. Гансъ боязливо оглянулся. Кошка однимъ прыжкомъ очутилась подъ дровами и до его слуха донесся слабый, боязливый пискъ. При другихъ обстоятельствахъ Гансъ бы посмѣялся этому, но теперь ему было не до смѣха, и когда кошка прыгнула, онъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ.

А голодъ все напоминалъ о себѣ, но Гансъ не хотѣлъ войти въ домъ и попросить куска хлѣба.

Онъ взялъ пилу, вложилъ ее въ полураспиленное бревно и распилилъ его на двое. Работа принесла ему облегченіе. Онъ положилъ другое бревно и принялся снова за дѣло. Все же лучше, чѣмъ сидѣть сложа руки и терзаться разными мыслями. Скоро онъ перепилилъ всю четверть сажени, оставленную его предшественникомъ, и такъ какъ ему не хотѣлось бросить работу только вполовину оконченной, онъ взялъ топоръ, который передъ тѣмъ вытащилъ изъ колоды, чтобъ сѣсть на нее, и началъ колоть дрова. Это была не легкая работа, потому что полѣнья были почти всѣ сучковатыя; но именно это пришлось по душѣ Гансу, и самое твердое полѣно разлеталось въ куски, когда Гансъ, перевернувъ его въ воздухѣ съ воткнутымъ въ него топоромъ, изо всей силы ударялъ имъ о колоду. Во все это время на дворѣ не явилось ни души. Никто, казалось, не любопытствовалъ узнать, кто взялся такъ скоро за дѣло только-что прогнаннаго работника. "Должно быть, здѣсь очень привыкли къ шуму!" -- думалъ Гансъ.

Онъ принялся за новое полѣно, оказавшееся упрямѣе всѣхъ предъидущихъ. Гансу три раза пришлось ударить его топоромъ, и съ каждымъ разомъ все сильнѣе. При третьемъ ударѣ полѣно раскололось, но раскололась и ручка топора и лезвее со звономъ упало на землю.

-- Это что такое? -- спросилъ ворчливый голосъ, какъ разъ сзади Ганса.

Гансъ вздрогнулъ, словно маленькій мальчикъ. Онъ не слыхалъ, чтобы кто-нибудь подошелъ къ нему. Голосъ казалось раздался изъ-подъ земли. Но когда Гансъ оглянулся, передъ нимъ стояло не привидѣніе, а самъ хозяинъ усадьбы, который повторилъ свой вопросъ.

-- Я, право, не виноватъ, -- бормоталъ Гансъ.

-- Да какой чортъ звалъ тебя въ работники сюда? -- сказалъ г-нъ Репке, и при этомъ его маленькіе, зелененькіе глазки бросали на Ганса изъ-подъ нависшихъ бровей свирѣпые взгляды. -- Я не терплю чужихъ людей на своемъ дворѣ. Мнѣ опротивѣла вся эта крестьянская сволочь! Слышишь-ли?

-- Я не глухъ, -- сказалъ Гансъ, -- а вы кричите довольно громко.

-- Убирайся къ чорту!

-- Не поклониться ли ему отъ васъ?

-- Уйдешь ли ты наконецъ? -- пронзительнымъ голосомъ закричалъ старикъ и съ угрозою поднялъ палку.

-- Берегитесь, -- сказалъ Гансъ. -- Вы видите какъ я обращаюсь съ пнями!

Гансъ ногой отбросилъ на нѣсколько шаговъ отъ себя шпица, который тявкая бросился было на него, и вышелъ со двора той же дорогой, какой пришелъ. Когда онъ опять достигъ молодыхъ сосенъ и убѣдился, что его никто не видитъ, онъ остановился, какъ человѣкъ, который что-то позабылъ. Но онъ ничего не позабылъ, а только хотѣлъ хорошенько раздумать, какъ это все случилось. Но чѣмъ болѣе онъ думалъ, тѣмъ непонятнѣе все это становилось ему. "Должно быть не судьба, -- говорилъ онъ про себя, -- и не будь Греты, мнѣ бы и горя мало! Болѣе онъ не былъ въ состояніи думать. Онъ все стоялъ на томъ же мъстѣ и смотрѣлъ на тѣ же грибы, росшіе между молодыми соснами. Ему казалось, что еще многое надо обсудить. Наконецъ ему пришло на мысль, что у него вѣроятно оттого такъ пусто въ головѣ, что онъ весь день ничего не ѣлъ, да еще все послѣ обѣда провелъ за такой тяжелой работой.

Со времени окончанія ученія, онъ никогда не вспоминалъ исторію Исава, который за чечевичную похлебку продалъ свое первенство, а теперь эта исторія пришла ему на память. Въ ней ничего нѣтъ удивительнаго; должно быть, Исавъ былъ очень голоденъ. Если бъ Репке далъ мнѣ кусокъ хлѣба, вмѣсто того, чтобъ подчивать меня грубостями, я, кажется, продался бы и ему! Счастье, что я этого не сдълалъ! Гансъ нѣсколько разъ повторилъ, что это было большое счастіе, и вынулъ часы. Онъ ихъ не завелъ сегодня утромъ, какъ дѣлалъ всегда, и они остановились. "Развѣ и вы тоже голодны?" спросилъ онъ ихъ и снова засунулъ въ карманъ жилета подъ блузой.

Гансъ пошелъ далѣе. Какъ утромъ утреннее, такъ теперь вечернее солнце, отбрасывало передъ нимъ его тѣнь, когда онъ снова дошелъ до луга.

-- Какъ можетъ человѣкъ, у котораго желудокъ совершенно пустъ, отбрасывать тѣнь? -- сказалъ себѣ Гансъ.

На другомъ концѣ долины старый глухонѣмой пастухъ загонялъ стадо. Солнце стояло низко на горизонтѣ; вѣрно было часовъ семь.

-- Чортъ возьми, -- сказалъ Гансъ, -- какъ уже поздно! -- и ускорилъ свои шаги, будто промѣшкалъ и ему было необходимо наверстать потерянное время.

"Не зачѣмъ мнѣ идти въ шинокъ; вѣдь я могу поселиться въ своемъ домѣ; комната на чердакѣ пуста, а оттуда я могу видѣть по другую сторону пруда Грету, когда она выйдетъ въ садъ. И какъ это мнѣ раньше не пришло въ голову? Словно я безмозглый какой!" Гансъ снова пошелъ быстрѣе, но все держался окраины луга, вблизи деревьевъ, и не повернулъ на большую улицу, но сдѣлалъ еще обходъ черезъ небольшой лѣсокъ и поля, чтобы попасть въ маленькій переулокъ, который велъ прямо къ его дому.

Домъ этотъ не отличался ни красотой, ни обширностью, даже сравнительно со скромными требованіями...ской деревни.

Онъ былъ старъ, очень старъ; особенно фундаментъ изъ нетесаннаго булыжника, возвышавшійся со стороны пруда почти на двѣнадцать футовъ, казалось, уже простоялъ четыре, или пять вѣковъ, -- отчего, конечно, въ немъ появились весьма подозрительныя трещины и щели. Одноэтажный домъ, стоявшій на этомъ почтенномъ фундаментѣ, былъ хотя значительно моложе, но не смотря на то находился еще въ худшемъ состояніи. Тонкія сосновыя балки покачнулись на всѣ стороны, глина мѣстами обвалилась, а щели были заткнуты чѣмъ ни попало, также какъ и разбитыя стекла въ маленькихъ кривыхъ окнахъ. Къ двери вела крутая каменная лѣстница, а на порогѣ сидѣло скорчившись нѣскольйо дѣтей самаго жалкаго вида. Мальчикъ, лѣтъ десяти, держалъ на колѣняхъ маленькое, совершенно нагое дитя, завернутое въ какую-то тряпку, служившую прежде плащомъ; двѣ маленькія дѣвочки, пяти и шести лѣтъ, сидѣли на корточкахъ рядомъ съ нимъ. Онѣ ожидали матери, работавшей въ полѣ.

-- И вы, должно быть, голодны? -- спросилъ Гансъ. Дѣти ничего не отвѣчали, будто не стоило труда отвѣчать утвердительно на подобный вопросъ.

Гансъ своими длинными ногами перешагнулъ черезъ дѣтей и бросилъ взглядъ въ комнату направо. Она показалась ему меньше, чѣмъ два года тому назадъ, а между тѣмъ она вовсе не была загромождена. Въ ней виднѣлась только кроватка для меньшаго, да охапка соломы для старшихъ и для матери, по крайней мѣрѣ, кромѣ этого тамъ не было ничего даже мало-мальски похожего на постель. Сверхъ того, въ комнатѣ былъ покачнувшійся столъ, на которомъ стояло тщательно выскобленное глиняное блюдо, да три стула, изъ которыхъ два были опрокинуты. Должно быть, это сдѣлали дѣти; они же, вѣроятно, растаскали по всей комнатѣ солому изъ постели. "Что дѣлать бѣдняжкамъ отъ скуки?" думалъ Гансъ. На очагѣ, дѣлавшемъ еще тѣснѣе маленькія сѣни, казалось, уже давно не разводили огня: разбитый коричневый кофейникъ лежалъ среди золы -- по случаю совершеннаго прекращения дѣлъ, какъ говорится въ Берлинѣ, подумалъ Гансъ.

Онъ взобрался по узкой, крутой лѣстницѣ, которая вела въ комнату на чердакъ. Гнилыя ступени скрипѣли подъ его тяжестью. На чердакѣ ничего не было видно, кромѣ дыръ въ крышѣ и осколковъ черепицы, выпавшихъ изъ этихъ дыръ. Въ одномъ углу лежалъ маленькій сломанный самострѣлъ. Гансъ вспомнилъ, что покойный отецъ сдѣлалъ эту игрушку для него много лѣтъ тому назадъ. Дверь въ маленькую комнату подъ крышей была заперта, но Гансъ еще помнилъ секретъ отпирать задвижку безъ ключа, посредствомъ лезвiя ножа, которое просовывалось черезъ узкую щелку. Онъ мальчикомъ, часто упражнялся надъ этимъ въ прежніе годы, когда его семьѣ еще хорошо жилось и мать сохраняла въ этой комнатѣ на зиму плоды и другіе запасы. Послѣ нѣсколькихъ попытокъ штука и теперь удалась.

И въ этой комнаткѣ не было ничего, кромѣ довольно большаго, пестро раскрашеннаго шкафа, только оттого оставленнаго тутъ, что онъ былъ прикрѣпленъ къ стѣнѣ скобами. Но дверцы его были унесены. Шкафъ былъ, конечно, совершенно пустъ, такъ что не стоило его и запирать. Кромѣ того, въ комнатѣ стояла еще скамейка о трехъ ножкахъ, изъ которыхъ двѣ тутъ же выпали, когда Гансъ вздумалъ поднять ее. Не удивительно, что она такъ ссохлась: комната была подъ крышей, да къ тому же выходила на юго-западъ, такъ что отъ полудня до вечера солнце припекало тонкую стѣну чердака и его тусклыя стекла. Окно забухло и большего труда стоило Гансу открыть его, къ ужасу пауковъ, которыхъ такъ давно здѣсь никто не тревожилъ. Внизу виднѣлся большой прудъ, уже покрытый тѣнью, между тѣмъ какъ солнце, скрывшееся за горами, еще окрашивало небо въ розовый цвѣтъ. Домовъ деревни уже не было видно. Въ домѣ школьнаго учителя кто-то двигался; но Гансъ не могъ различить, была-ли то Грета, хотя разстояніе было не велико, и онъ защищалъ рукой глаза отъ ослѣпительнаго свѣта. Вдругъ у него потемнѣло въ глазахъ и въ ушахъ начался такой страшный шумъ, какого онъ никогда не испытывалъ.

-- Это отъ пустаго желудка, -- сказалъ Гансъ, когда припадокъ миновался, -- оставаться здѣсь, гдѣ даже крысы и мыши не находятъ себѣ поживы, невозможно!

Онъ вышелъ изъ комнаты и ощупью сталъ спускаться съ лѣстницы. Въ сѣняхъ ему встрѣтилась мать дѣтей, которая воротилась съ работы. Это была смуглая, худая женщина съ ввалившимися глазами; она тотчасъ-же начала жаловаться на свою судьбу, говоря, что вотъ уже два дня не было хлѣба въ домѣ, а еще надо заработывать плату за наемъ дома; лучше было-бы ей и ея четыремъ ребятишкамъ лежать вмѣстѣ съ покойникомъ мужемъ въ могилѣ, чѣмъ такъ маяться на бѣломъ свѣтѣ. Гансъ вынулъ изъ кармана свой портмоне, который когда-то выигралъ въ лотереѣ. Въ немъ еще былъ талеръ и нѣсколько зильбергрошей. Онъ далъ женщинѣ талеръ и сказалъ ей, чтобъ она положила для него охапку соломы въ комнатѣ наверху, а остальное взяла бы себѣ; -- онъ воротится черезъ часъ. Женщина взяла деньги и даже не поблагодарила его. Гансъ вышелъ изъ дому и пошелъ въ шинокъ.

К счастью, Гансъ засталъ комнату для пріѣзжихъ почти пустой; только Клаусъ, воротясь изъ поѣздки по соседнимъ деревнямъ, сидѣлъ въ углу и дѣлилъ краюшку чернаго хлѣба съ своими двумя собаками, давая имъ поочередно по кусочку. Клаусъ не былъ особенно сообщителень, а Гансъ вовсе не расположенъ къ разговору. Онъ заказалъ себѣ на кухнѣ яичницу -- свое любимое кушанье.

Довольно было-бы съ него и хлѣба съ саломъ; но, послѣ такого несчастнаго дня, онъ чувствовалъ потребность чѣмъ-нибудь утѣшить себя и вмѣстѣ съ тѣмъ истратить свой капиталъ до послѣдняго гроша. Зачѣмъ бренчать этимъ грошамъ въ карманѣ?

Кристель, хозяйская дочь, принесла яичницу и стаканъ пива, поставила ихъ передъ Гансомъ и сѣла подлѣ него, облокотясь обѣими руками на столъ. Кристель прежде всегда казалась Гансу хорошенькой дѣвушкой, но съ тѣхъ поръ, какъ Грета дурно отозвалась о ней, она ему показалась вовсе непривлекательной и его даже разсердило, что она безъ приглашенія подошла къ нему.

-- Ну, Гансъ, -- сказала Кристель, -- какъ идутъ твои дѣла?

-- Отлично, -- отвѣчалъ Гансъ, кладя въ ротъ большой кусокъ яичницы.

-- У кого ты теперь? -- продолжала спрашивать Кристель.

-- У тебя, -- отвѣчалъ Гансъ, препровождая въ ротъ второй кусокъ яичницы.

-- Это я вижу.

-- Такъ зачѣмъ же ты спрашиваешь?

-- Да такъ! Съ которыхъ это поръ ты такъ возгордился?

-- Съ тѣхъ поръ, какъ ты влюбилась въ мое хорошенькое личико.

-- Вотъ какъ! Кто это тебѣ сказалъ?

-- Ты сама! Вѣдь ты глазъ съ меня не сводишь!

-- Вотъ что! -- сказала Кристель вставая. -- Съ чего ты это взялъ? Мы видно не по вкусу г. кавалеру, потому что не носимъ по буднямъ -- чулокъ и башмаковъ, какъ учительская Грета, и не прикидываемся такими простушками! Только помни, не все то золото, что блеститъ. Быть ханжей и ловить жениховъ, одно къ другому идетъ, нечего сказать! А кто выходитъ замужъ за Якова Кернера? Не знаешь?

Неужели это правда? Вчера вечеромъ, Грета была такая странная, совсѣмъ не такая какъ всегда. А сегодняшнее приглашеніе Кернера поступить къ нему въ работники? Конечно, когда предстоитъ выборъ между господиномъ и слугой, то выбираютъ не слугу. Правда Грета обѣщала ему, когда онъ шелъ въ солдаты, что она никогда не выйдетъ замужъ за другаго; -- лучше ей лежать мертвой на днѣ пруда; -- но въ два года много воды утекло! Тутъ Гансъ сдѣлалъ легкій обзоръ своей жизни за эти два года, изъ котораго можно было заключить, что верность для солдата болѣе или менѣе пустое слово, но это совсѣмъ другое дѣло, продолжалъ философствовать Гансъ. Никого я такъ не любилъ какъ Грету! И уступить ее этому толстяку? А ведь это непременно случится, если я опять уйду отсюда, Богъ знаетъ на сколько времени. Нетъ этому не бывать; скорее закабалюсь на фабрику, или...

-- Здравствуй, Гансъ! -- произнесъ густой голосъ.

Гансъ поднялъ голову, которую подпиралъ рукой, и увидалъ булочника Гейнца въ дверяхъ.

-- Здравствуйте, отвечалъ Гансъ.

-- Ну, Гансъ, какъ идутъ дѣла? -- спросилъ булочникъ, совершенно такъ, какъ передъ тъмъ спрашивала Кристель.

-- Отлично! -- отвѣчалъ Гансъ совершенно такъ, какъ отвѣчалъ передъ тѣмъ дѣвушкѣ.

Толстыя губы булочника насмѣшливо искривились. Онъ сѣлъ на стулъ, съ котораго только-что встала Кристель, положилъ локти на столъ, сложилъ руки и медленно ска?залъ, крутя большіе пальцы рукъ одинъ вокругъ другаго:

-- Послушай, Гансъ, я передумалъ. Собственно говоря, мнѣ не надо работника, хотя моего Августа и взяли въ солдаты. Настали плохія времена; еле, еле концы съ кон?цами сводишь. Но если у тебя здѣсь нѣтъ другаго мѣста, то лучше приходи ко мнѣ, чѣмъ искать счастья на сторонѣ. Теперь, повторяю тебѣ, Гансъ, плохое, голодное время и вездѣ у насъ работниковъ больше, чѣмъ ихъ требуется. Поэтому я не могу назначить тебѣ большого жалованья. Шестнадцать талеровъ въ годъ, къ деревенскому празднику пару новыхъ сапогъ, а къ Рождеству новое платье. Если ты согласенъ...

-- Послушайте, хозяинъ, -- сказалъ Гансъ, пристально смотря булочнику въ глаза, -- вамъ нечего продолжать, вы хорошо знаете, что меня никто не хотѣлъ нанять, кромѣ Якова Кернера, у котораго я самъ не хочу служить; да къ тому же вамъ извѣстно, что мнѣ не хочется уходить отсюда, иначе я и не подумалъ-бы наняться у кого-нибудь изъ васъ. Поэтому то вы и предлагаете мнѣ десятью талерами меньше, чѣмъ обыкновенно дается порядочному работнику; но вы не ошиблись въ расчетѣ; я поступлю къ вамъ, только не думайте, что меня можно провести и что я этого не замѣчу.

Заплывшіе глазки булочника заблистали, когда онъ подумалъ: поступишь ли ты ко мнѣ по доброй воле или нѣтъ, мне все равно. Но онъ не высказалъ этой мысли, а продолжалъ свою рѣчь, какъ будто Гансъ согласился безъ всякихъ оговорокъ. -- Ну такъ ты завтра же можешь начать работу.

-- Да, вотъ что я еще хотѣлъ сказать, Гансъ: тебе нельзя будетъ ночевать у меня, и Августа некуда было поместить, да и съ моими дѣвушками не затевай никакихъ шашней, если хочешь, чтобъ мы остались друзьями.

-- Вы говорите, словно вы уже мой хозяинъ, -- сказалъ Гансъ.

Булочникъ будто опять не разслышалъ, или слышалъ что-нибудь другое.

-- Хорошо, Гансъ, -- сказалъ онъ, -- вотъ тебѣ и задатокъ.

Онъ вынулъ талеръ изъ кармана жилета и положилъ его передъ Гансомъ на столъ.

Гансъ задумчиво посмотрелъ на талеръ и, внезапно решившись, сунулъ его въ карманъ; потомъ протянулъ руку булочнику и сказалъ:

-- Я не хочу лгать, говоря, что охотно поступаю къ вамъ; но вамъ отъ этого будетъ не хуже; я буду работать усердно и вамъ не придется на меня жаловаться. А если вамъ что не понравится, скажите прямо; я парень не злой и перенесу замѣчаніе; но только помните, что когда чаша полна, она бежитъ черезъ край.

-- Хорошо, Гансъ, -- сказалъ булочникъ, -- а теперь пойдемъ ко мне! я покажу тебе, съ чего завтра начать работу.


## IV.


И такъ Гансъ получилъ мѣсто въ деревнѣ, вблизи своей Греты. Онъ былъ такъ доволенъ этимъ, что ему не трудно было оставаться вѣрнымъ своему характеру и на все смотрѣть съ хорошей стороны; да и самая работа способствовала этому. Господину Гейнцу принадлежалъ на горѣ, недалеко отъ Ландграфскаго ущелья, значительный участокъ лѣса, изъ котораго онъ ежегодно вырубалъ себѣ порядочную часть на дрова. Большая часть деревьевъ, предназначенныхъ на нынѣшній годъ, была срублена и распилена на бревна; оставалось срубить и распилить еще нѣсколько деревьевъ и потомъ свезти все въ деревню. На эту работу требовался сильный, смѣлый человѣкъ; таковъ именно и былъ Гансъ. Онъ самъ хорошо это зналъ, и могъ теперь каждый день примѣнять къ дѣлу свою силу и смѣлость, оттого ему и было теперь такъ легко на сердцѣ, какъ еще ни разу не бывало -- во время двухгодичной солдатской службы, хотя онъ и охотно справлялъ ее. Но еще больше работы, нравилось ему, что онъ могъ цѣлые дни проводить въ лѣсу. Лѣсъ съ дѣтства привлекалъ его. Еще когда онъ не былъ долговязымъ Гансомъ, а маленькимъ мальчикомъ, для него не было большего удовольствія, какъ просиживать цѣлые дни въ лѣсу. Не было ему и восьми лѣтъ, а онъ уже зналъ каждую дорожку, каждую тропинку въ горахъ; зналъ гдѣ больше всего родится брусники и черники, -- где лучше ежевика и шиповникъ, гдѣ надо искать опенокъ и другихъ грибовъ, зналъ разныя лѣкарственныя травы, употребляемыя крестьянами, и за которыя аптекарь давалъ хорошія деньги. Нѣсколько лѣтъ позже онъ пристрастился къ птицамъ; во всемъ околодкѣ не было птицелова искуснѣе десятилѣтняго Ганса, потомъ пришла очередь четвероногихъ, и ни одинъ лѣсникъ не зналъ такъ хорошо, какъ Гансъ, где остановились олени, где они сбросили рога, где наверняка можно было убить на стоянке одного или несколькихъ зайцевъ, и где хитрая лиса играла на солнышке передъ норой съ своимъ молодымъ потомствомъ. Это къ мальчику перешло отъ отца, говорили всѣ: жаль, что старый негодяй и сына делаетъ браконьеромъ.

Но такъ далеко дело не заходило. Отецъ передалъ сыну страсть къ лесу и охотѣ, даже смастерилъ ему самострѣлъ, изъ котораго Гансъ билъ воробьевъ, но онъ не бралъ мальчика съ собой на свои ночныя прогулки. Да кроме того, никто не могъ доказать, что отецъ Ганса дѣйствительно былъ браконьеръ, какъ часто къ нему ни придирались и какъ долго -- иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ, -- онъ ни высиживалъ подъ арестомъ. Наконецъ онъ сталъ пить, и тогда всѣ перестали преслѣдовать несчастнаго старика за то, что онъ въ лунныя ночи стрелялъ въ горахъ изъ своей винтовки. Гансъ часто припоминалъ все это за работой, или разложивъ передъ собою на стволѣ дерева свой завтракъ -- хлѣбъ съ саломъ -- и прихлебывая изъ бутылки съ водкой.

Ахъ, водочка, водочка! Ты одна довела старика до могилы! И Гансъ рѣшился остерегаться бутылки, тѣмъ болѣе, что очень хорошо зналъ свою склонность хлебнуть иной разъ лишнее. Ну, говорилъ Гансъ, теперь меня никто въ этомъ не упрекнетъ; мнѣ совѣстно было бы показаться на глаза Гретѣ; а ужь оленей я, конечно, и пальцемъ не трону!

Гансъ хлебнулъ еще разъ, положилъ бутылку подлѣ себя и сталъ прислушиваться. Чистый отрывистый звукъ раздался въ воздухѣ; это былъ крикъ журавлей, летѣвшихъ къ югу. Судя по крику, они, должно быть, были уже очень не далеко, и летѣли необыкновенно низко, можетъ быть желая спуститься въ горное болото, лежавшее въ лѣсу нѣсколько далѣе. У Ганса забилось сердце, -- онъ схватилъ сажень [4], лежавшую возлѣ него и прицѣлился ею, какъ ружьемъ. Вотъ птицы приблизились, онѣ летѣли всего въ какихъ нибудь ста футахъ надъ землей, образуя правильный уголъ, одна сторона котораго поднималась и опускалась, то извиваясь, то снова выпрямляясь -- а сзади одна отставшая птица летѣла еще ниже другихъ. Ганцъ прицѣлился саженью и крикнулъ: пафъ!

-- А тебѣ это очень по сердцу? -- произнесъ сзади него густой голосъ.

Гансъ обернулся. Сзади него стоялъ старый лѣсничій Бостельманъ, съ ружьемъ, ягдташемъ и собакой на веревкѣ.

-- Почему же бы и не такъ? -- спросилъ Гансъ.

Лѣсничій Бостельманъ былъ злѣйшимъ врагомъ отца Ганса и потому не удивительно, что онъ обмѣнялся съ Гансомъ весьма непріязненнымъ взглядомъ.

-- Такъ ты воротился? -- спросилъ лѣсничій.

-- Какъ видите! -- сказалъ Гансъ.

-- Позволь узнать, давно ли?

-- Вотъ уже двѣ недѣли какъ пребываю здѣсь!

Лицо старика видимо омрачилось; онъ сморщилъ сѣдые брови и сталъ двигать густыми усами вправо и влѣво, будто стараясь разжевать твердый кусокъ.

-- Такъ, -- проговорилъ онъ помолчавъ, -- такъ двѣ недѣли? Какъ разъ, такъ и приходится!

-- Что приходится?

Старикъ насмѣшливо захохоталъ.

-- Знаемъ мы эти уловки, любезный; только я скажу тебѣ одно и ты это заруби себѣ на носу: мои старые уши еще хорошо слышатъ и привыкли отличать выстрѣлы винтовки твоего отца.

-- Очень пріятно, что у васъ такая хорошая память, -- сказалъ Гансъ.

Красное лице старика побагровѣло отъ гнѣва.

-- Тебѣ это пріятно? Вотъ какъ! -- закричалъ онъ. -- Ну, радуйся на здоровье. Не долго тебѣ -- потѣшатьса! скоро я положу конецъ твоему ремеслу; помни это!

Господинъ Бостельманъ крѣпче подтянулъ ружье, висѣвшее у него на перевязи черезъ плечо, далъ пинька собакѣ, обнюхивавшей завтракъ Ганса и, шагая по просѣкѣ своими коротенькими ножками, обутыми въ охотничьи сапоги, скоро исчезъ въ Ландграфскомъ ущеліи.

Гансъ съ такимъ удивленіемъ смотрѣлъ вслѣдъ старику, что ему, противъ обыкновенія, даже не пришла на умъ его обычная мысль при подобныхъ случаяхъ. Онъ

впрочемъ никогда и не приводилъ ее въ исполненіе, -- мысль порядкомъ отколотить лѣсничаго за его грубость.

-- Ну, убрался старый дуракъ, -- сказалъ Гансъ и рѣшился о немъ больше не думать.

Но въ то время, какъ онъ срубалъ толстые пни, ему невольно приходили на умъ странные слова старика. Что случилось въ эти двѣ недѣли? И зачѣмъ онъ упомянулъ, что еще хорошо помнитъ звукъ отцовской винтовки? А кстати, гдѣ бы она могла быть теперь? Это была прекрасная дорогая винтовка; -- отецъ, извѣстный во всемъ околодкѣ за лучшаго стрѣлка, выигралъ ее въ болѣе счастливые годы на одной стрѣльбѣ въ цѣль. Онъ гордился этой винтовкой и она всегда у него висѣла на почетномъ мѣстѣ. Когда Гансу однажды вздумалось снять ее со стѣны и поиграть съ ней, отецъ поколотилъ его, единственный разъ въ своей жизни, на сколько помнилъ Гансъ. Когда, впослѣдствіи, отца заподозрили въ браконьерствѣ и все строже и строже преслѣдовали, въ одинъ прекрасный день винтовка пропала со всѣми принадлежностями и болѣе не появлялась. Онъ показывалъ на слѣдствіи, что продалъ ее, потомъ, что бросилъ ее въ прудъ, наконецъ, что чортъ унесъ ее. Всякая надежда добиться отъ старика правды была потеряна, тѣмъ болѣе, что онъ вслѣдствіе пьянства, былъ признанъ неподлежащимъ суду. Когда онъ вскорѣ послѣ этого умеръ и надъ его имѣніемъ учредили конкурсъ, стали снова искать драгоценную винтовку и опять не нашли. И Ганса привели къ присягѣ, но онъ могъ только показать одно, и говорить правду; что онъ также мало знаетъ, куда дѣлось ружье, какъ и всѣ другіе. Этому не повѣрили, и староста при этомъ сказалъ, что

яблочко не далеко падаетъ отъ яблони. Гансъ, вполнѣ увѣренный въ своей невинности, не обратилъ на это вниманiя; скоро послѣ этого, его взяли въ солдаты, и исторія о ружьѣ совершенно изгладилась изъ его памяти до той самой минуты, когда ему такъ странно сегодня напомнили о ней. "Что хочетъ сказать лѣсничій?" -- повторялъ Гансъ цѣлый день. Сегодня, чаще обыкновеннаго, онъ отрывался отъ работы, и, держа въ рукахъ занесенный топоръ, постоянно задавалъ себѣ вопросъ: "Что хочетъ лѣсничій этимъ сказать?"

Но уже на возвратномъ пути въ деревню, смыслъ загадочныхъ словъ сталъ для него ясенъ.

Именно, когда Гансъ проѣзжалъ по лощинѣ, гдѣ дождь и колеса повозокъ впродолженіе столѣтій избороздили глубокими колеями голые камни, ему повстрѣчался Клаусъ, взбиравшійся на гору съ своею телѣжкою, запряженною собаками. Старикъ сѣлъ въ пустую телѣжку и Гансу стало жаль бѣдныхъ животныхъ, которыя, не смотря на всю свою силу, съ трудомъ взбирались по крутой дорогѣ.

-- Ты могъ бы идти и возлѣ нихъ, -- сказалъ Гансъ.

-- Онѣ ужъ такъ привыкли, -- отвѣчалъ Клаусъ, но все-таки вылѣзъ изъ своего экипажа и минуту спустя маленькiй, сморщенный, сѣдой человѣчекъ очутился передъ Гансомъ и быстро моргая своими лукавыми глазками, спросилъ:

-- Ну, Гансъ, какъ твои дѣла?

-- Ничего, хорошо, -- отвѣчалъ Гансъ, удивленный тѣмъ, что всегда молчаливый старикъ, сегодня повидимому самъ былъ намѣренъ завести съ нимъ разговоръ. Клаусъ набилъ свою коротенькую трубочку и предложилъ Гансу табаку; тотъ, какъ записной курилыцикъ, съ удовольствіемъ принялъ его.

-- Видѣлъ ты сегодня лѣсничаго? -- спросилъ старикъ кладя на табакъ горящій трутъ и пуская цѣлое облако дыму.

Этотъ вопросъ снова навелъ Ганса на тему, о которой онъ такъ безплодно размышлялъ цѣлый день.

Онъ разсказалъ о своей встрѣчѣ съ г. Бостельманомъ и повторилъ его странныя слова.

-- Я тебѣ все объясню, Гансъ, -- сказалъ Клаусъ, который все время внимательно слушалъ его, не измѣняя выраженія своего стараго, морщинистого лица. -Нѣсколько времени тому назадъ исчезло изъ лѣса нѣсколько оленей, не помѣченныхъ у Бостельмана, вотъ онъ и думаетъ, что тебѣ извѣстно гдѣ они, такъ какъ ты сынъ своего отца и получилъ въ наследство его винтовку.

-- Чортъ возьми, -- нетерпѣливо закричалъ Гансъ, -- и вы твердите тоже! Говорю вамъ, что я также мало знаю, гдѣ отцовская винтовка, какъ ваши собаки.

Клаусъ недовѣрчиво улыбнулся.

-- Я это только такъ сказалъ; вѣдь я не лѣсничій, со мной нечего скромничать; старый Клаусъ умѣетъ молчать. Не разъ обдѣлывали мы дѣлишки съ твоимъ покойнымъ отцомъ; многое могли бы разсказать мои собаки и телѣжка, а впрочемъ дѣлай какъ знаешь, Гансъ.

Старикъ подозвалъ собакъ, которыя, высунувъ языки, улеглись невдалекѣ, и пошелъ съ ними въ гору съ быстротою, удивительною въ его лѣта. Гансъ смотрѣлъ вслѣдъ маленькой сѣдой фигуркѣ и, когда Клаусъ скрылся за соснами, на него нашло такое странное расположеніе духа, что онъ почти бѣгомъ бросился съ того места, где происходилъ разговоръ съ страннымъ старикомъ.

-- Такъ онъ думаетъ, что винтовка у меня, -- сказалъ Гансъ про себя. -- Они, право кажется, всѣ съ ума сошли!

Гансъ былъ очень сообщителенъ и поэтому, стоя вечеромъ съ булочникомъ на крыльцѣ, на каменныхъ ступеняхъ котораго булочница и ея три дочери трепали ленъ, онъ не утерпѣлъ, чтобы не разсказать Гейнцу о своей встрѣчѣ съ лѣсничимъ. Къ его немалому удивленію и гнѣву, хозяинъ засмеялся такъ же недоверчиво, какъ смеялся давича Клаусъ, и сказалъ улыбаясь:

-- Чѣмъ меньше ты будешь говорить объ этомъ, тѣмъ лучше, а если тебѣ вздумается продать винтовку, вѣдь здѣсь тебѣ нельзя являться съ ней, послѣ того, какъ ты присягнулъ, что ее у тебя нѣтъ, -- такъ принеси ее ко мне. Я самъ не хожу на охоту съ тѣхъ поръ какъ поссорился съ Репке, мне все кажется, что онъ нечаянно застрелитъ меня, но мой братъ, живущій въ Мейзебахѣ, желаетъ пріобрѣсти себе хорошее ружье за недорогую цену, а ты, вѣроятно, при теперешнихъ обстоятельствахъ не станешь дорожиться.

-- Какъ-же, -- сказала старшая дочь Гейнца, которая отдыхала отъ работы во время разговора мужчинъ. -- Гансъ важный баринъ, у него вещи все дорогія!

-- Вѣдь я тебе еще ничего не продавалъ, -- сказалъ Гансъ.

-- Да если бъ ты мнѣ даже хотѣлъ подарить что-нибудь, то я бы не взяла, -- сказала дѣвушка и громко засмеялась.

-- Ну, эта за словомъ въ карманъ не полѣзетъ, -- сказалъ улыбаясь булочникъ.

-- Потому-то я съ ней не спорю, -- возразилъ Гансъ.

Анна была высокая, сильная, красивая дѣвушка, съ прекрасными зубами и сѣрыми смѣющимися глазами. Гансу не въ первый разъ показалось, что эти глаза смотрѣли на него благосклонно. Онъ не ошибался, и булочникъ не былъ бы противъ ихъ брака, если бъ они полюбились другъ другу. Гейнцъ былъ зажиточный человѣкъ, но у него было пятеро детей, и онъ хорошо зналъ цѣну такихъ рабочихъ рукъ, какъ руки Ганса. Кроме того, Анна, привыкшая поступать во всемъ по своему, уже отказала нѣсколькимъ женихамъ и не была на столько молода, чтобы быть очень разборчивой. Если Гансъ нравится ей -- въ чемъ г. Гейнцъ не сомнѣвался -- и если она нравится Гансу -- что еще подлежало сомнѣнію -- то онъ, какъ добрый отецъ, можетъ посмотреть сквозь пальцы на нѣкоторые недостатки жениха, если это будетъ человекъ подходящій.

Не смотря на то, что Гансъ былъ отпущенъ изъ полка съ хорошимъ аттестатомъ и, пока служилъ у булочника, ни въ чемъ не провинился, однако про него шла худая молва. Не могли забыть, что онъ, тотчасъ по возвращеніи, нарядился шутомъ; на него сердились за прибаутки и остроты, на который онъ, правду сказать, не скупился; передавали другъ другу слова г. пастора, который считаетъ несчастьемъ, что такой буйный парень, какъ Гансъ, будетъ коноводомъ молодежи; а когда вчера въ шинкѣ лѣсничій Бостельманъ сказалъ, что вотъ уже двѣ недѣли снова началось браконьерство и въ немъ непремѣнно долженъ быть замѣшанъ кто-нибудь изъ деревенскихъ жителей, то собравшіеся вокругъ лѣсничаго сейчасъ же западозрили Ганса; а староста повторилъ свою обычную пословицу, что яблочко недалеко падаетъ отъ яблони.

Но мастеръ Гейнцъ былъ человѣкъ опытный и не обращалъ вниманія на сплетни, когда онѣ ему не мѣшали. Онъ рѣшилъ, что Гансъ вполне подходящій человѣкъ для его Анны, и потому сегодня былъ особенно ласковъ съ нимъ и повелъ длинный разговоръ о лѣсѣ и о пятигодовалой бѣлой лошади, которую онъ купилъ вчера въ Шварценбахѣ, такъ какъ тяжелая работа становится не подъ силу буланому.

Впродолженіе всего этого времени Гансъ стоялъ какъ на угольяхъ; уже пробилъ часъ, когда Грета должна была ожидать его у пруда подъ тополями, и Гансъ боялся, что не застанетъ ее, если еще промедлитъ. Онъ зѣвнулъ раза два, сдѣлалъ видъ, будто изнемогаетъ отъ усталости, и наконецъ попрощался со всѣми, не обращая внпманія на насмешки Анны, которая спросила его, не связать ли ему къ Рождеству ночной колпачокъ?

Гансъ медленно пошелъ по улице до своего дома; здѣсь онъ внимательно оглядѣлся и повернулъ въ узенькій переулокъ, между своимъ домомъ и амбаромъ булочника, прямо къ пруду. Тамъ онъ, почти неслышно крадучись отъ дерева къ дереву, обогнулъ половину пруда и добрался наконецъ до мѣста, где Грета обыкновенно дожидалась его.-

Греты еще не было; но въ кухнѣ у школьнаго учителя светился огонекъ, а это былъ знакъ, что Грета еще, можетъ быть, выйдетъ. Гансъ сѣлъ на пень и сталъ смотреть на огонекъ, прислушиваясь къ малѣйшему шороху.

Вечеръ былъ такой темный, какой только можетъ быть въ началѣ октября. На небѣ не было ни одной звѣздочки, вѣтеръ завывалъ въ сухихъ листьяхъ тополей. Иногда раздавался лай собаки, или мычаніе коровы въ стойлѣ; въ Ландграфскомъ ущельи шумѣлъ лѣсъ, а у ногъ Ганса журчалъ ручей.

Гансъ слышалъ все это своимъ чуткимъ ухомъ; иногда онъ вставалъ, потому что ему чудились легкіе шаги Греты; но это только кружились листья по земле. Наконецъ отъ напряженія его веки отяжелели; онъ слышалъ только журчаніе воды, но и то все глуше; голова его опустилась на грудь и онъ заснулъ.

Ему снилось, что онъ опять въ лѣсу, а Грета выглядываетъ изъ за сосенъ. Онъ позвалъ ее, она отвѣчала ему: Приди самъ! Онъ бросился къ ней, она убѣжала отъ него, и чѣмъ скорѣе онъ бежалъ, тѣмъ скорее скрывалась она за соснами; вотъ онъ почти уже настигъ ее; но въ ту самую минуту, какъ онъ уже готовъ схватить ее, Грета исчезаетъ, а на ея мѣсто является Клаусъ съ своею телѣжкою, запряженной собаками. Телѣжка его покрыта толстымъ полотномъ. Оно въ крови. Что тамъ у тебя? спрашиваетъ Гансъ. Рѣдкій товаръ, говоритъ Клаусъ и снимаетъ покрышку. Въ телѣжкѣ лежитъ статный олень: пуля попала ему подъ лопатку; а подле оленя -- прекрасная винтовка отца. Эта винтовка моя! говоритъ Гансъ и схватываетъ ее. Ого, говорить старикъ, не торопись! и отталкиваетъ Ганса. Гансъ снова хватается за ружье, старикъ тянетъ его въ свою сторону, курокъ спускается, и Гансъ вдругъ видитъ себя сидящимъ около того самаго пня, гдѣ ожидалъ Грету; онъ протираетъ себѣ глаза.

Странный сонъ! сказалъ онъ. Но вѣдь это былъ въ самомъ дѣлѣ выстрѣлъ; это не обманъ слуха. Выстрѣлъ раздался въ Ландграфскомъ ущельи, должно быть, на правой сторонѣ его, потому что эхо отразилось отъ утеса влѣво. У Ганса занялось дыханіе. Ему почудились шаги въ Ландграфскомъ ущельи. Онъ не могъ видѣть, но, по быстротѣ прыжковъ и силѣ, узналъ, что бѣжитъ большой олень. Камни съ шумомъ скатывались внизъ, и одинъ изъ нихъ упалъ прямо къ ногамъ Ганса. Потомъ все снова затихло.

Гансъ вздрогнулъ отъ холода и страха. Сонъ и ночная охота -- все перепуталось у него въ головѣ; ему казалось, что вотъ-вотъ изъ-за тополей появится Клаусъ.

Онъ боязливо оглянулся; серпъ мѣсяця показался изъ-за горъ, среди черныхъ движущихся облаковъ. Вѣроятно было уже далеко за полночь. Огонь въ кухнѣ Греты погасъ. Гансъ побѣжалъ, будто за нимъ гнались, мимо пруда къ своему дому, прокрался, какъ воръ, по гнилой лѣстницѣ въ свою каморку и, накрывшись одѣяломъ, сталъ читать: "Отче нашъ", чего давно съ нимъ не случалось.


## V.


Гансъ не находилъ причинъ жаловаться на свое мѣсто и былъ бы совершенно счастливъ, если бъ могъ чаще видѣться и разговаривать съ Гретой. Грета пережила въ это время не мало горя. Отецъ вышелъ изъ себя, когда Гансу, противъ ожиданія, удалось найти место въ деревнѣ, да еще у такого почтеннаго человека, какъ булочникъ Гейнцъ.

Онъ отзывался о Гансѣ съ ядовитой злобой. Грета не осмѣливалась противоречить отцу, и безъ того болѣзненному и желчному. Но слушать эти речи: о блудномъ сыне, о сорной травѣ, которую слѣдуетъ вырвать и бросить въ печь, о паршивой овцѣ, портящей все стадо, было ей страшно тяжело, особенно, когда г. пасторъ вторилъ отцу. Г. пасторъ былъ молодой человѣкъ и только недавно поселился въ деревнѣ. Онъ былъ очень некрасивъ собой, худъ и кривобокъ, имѣлъ всего одинъ глазъ и носилъ большіе синіе очки; за то г. пасторъ былъ ревностный проповѣдникъ. Ужасно было видеть и слышать, когда онъ, по воскресеньямъ, стоя на кафедрѣ, выражалъ свой жаръ, размахивая руками въ воздухѣ и ударяя кулаками по пюпитру, и самымъ высокимъ дискантомъ говорилъ о вѣчныхъ мукахъ. Онъ ввелъ новые часы молитвъ и не хотѣлъ знать ни о какихъ развлеченіахъ, который всѣ болѣе или менѣе выдуманы дьяволомъ.

Не зная еще Ганса, пасторъ уже возненавидѣлъ его за то, что тотъ былъ запѣвалой и коноводомъ на праздникѣ парней. Грета должна была присутствовать на всѣхъ службахъ и, вообще, часто бывала въ домѣ пастора -- у пасторши, еще молодой, но блѣдной и грустной женщины, не менѣе своего супруга благочестивой и нетерпимой въ религіозномъ отношеніи. Грета такъ много наслышалась тамъ о грѣхахъ и порочности свѣта, что иногда не понимала, какъ еще солнце ей свѣтитъ, когда такой дурной человѣкъ, какимъ выставляли Ганса, не смотря на то, что его такъ бранятъ другіе, становится ей все милѣе? Они старались уничтожить любовь этого добраго, чистаго созданія! Но неужели она покинетъ Ганса, котораго никто не любитъ и не защищаетъ? Она часто допрашивала его: правда ли, что вечеромъ, играя съ парнями въ кегли, онъ такъ напивался и шумѣлъ, что становилось совѣстно всякому порядочному крестьянину? -- правда ли, что онъ бѣгаетъ за всѣми дѣвушками и обѣщалъ жениться на Христинѣ изъ шинка и на булочницѣ Аннѣ? -- правда ли, что онъ такъ дурно работаетъ и такъ лѣнивъ, что булочникъ хочетъ отказать ему? -- правда ли, что онъ нарисовалъ страшнаго дракона съ огненнымъ языкомъ на двери Юргена Дитриха, жена котораго выгнала его изъ дому? Гансъ на всѣ эти вопросы отвѣчалъ убѣдительнымъ "нѣтъ" и клялся и божился, что все это чистѣйшая ложь; только на послѣднемъ отвѣтѣ онъ запнулся, потомъ засмѣялся и хотѣлъ поцѣлуемъ зажать ротъ Гретѣ; но когда она не позволила себя поцѣловать и заплакала, то онъ сердито сказалъ: "Ну да, я нарисовалъ на дверяхъ старой ведьмы ея портретъ, такъ ей и надо! Но если бъ я зналъ, что это такъ опечалить тебя, то навѣрное не сдѣлалъ бы этого и, конечно, со мной ничего подобнаго впредь не случится." Когда Гансу послѣ этого показалось, что Грета достаточно уже выспросила его, онъ съ своей стороны началъ издалека разузнавать о дѣлахъ ея и шутя сталъ дразнить ее Яковомъ Кернеромъ. Онъ частенько таки наведывается къ ея отцу, а къ такому парню, какъ Кернеръ, каждая дѣвушка должна благоволить. Конечно, въ полку Ганса, Яковъ Кернеръ былъ бы только лѣвымъ флигельманомъ въ третьей шеренгѣ двѣнадцатой роты; но малъ золотникъ, да дорогъ, говоритъ пословица; да и кубышка у Якова Кернера набита червонцами! Это тоже что-нибудь да значитъ! Грета всегда сердилась на Ганса, когда онъ говорилъ ей такіе пустяки; вѣдь онъ знаетъ, что она обѣщала оставаться вѣрной ему, и скорѣе бросится въ прудъ, нежели выйдетъ за другаго. Если же онъ ей не вѣритъ и своимъ недовѣріемъ еще более отравляетъ ея жизнь, то ей остается только сейчасъ же утопиться!

Не скоро удалось Гансу успокоить Грету поцѣлуями и ласковыми рѣчами.

Недаромъ разспрашивалъ Гансъ; охотничье чутье его не обманывало. Г. Яковъ Кернеръ еще настойчивѣе прежняго ухаживалъ за Гретой; но дѣлалъ это, какъ подобаетъ солидному человѣку, тихо, осторожно, и обращался въ этомъ щекотливомъ дѣлѣ болѣе къ отцу, нежели къ дочери. Онъ жаловался старику, что не въ состояніи справиться съ своимъ большимъ хозяйствомъ безъ помощи молодой, домовитой хозяйки, какой современемъ обѣщала сдѣлаться Грета, и потомъ мимоходомъ спрашивалъ: дѣйствительно ли школьный учитель желаетъ купить лужокъ рядомъ съ своимъ лугомъ; онъ, Яковъ Кернеръ, всегда готовъ услужить другу и дешево уступить эти нѣсколько десятинъ. У него и безъ нихъ останется довольно земли, -- онъ человѣкъ скромный въ своихъ требованіяхъ и съ нимъ легко сторговаться. Пусть г. школьный учитель все обдумаетъ, дѣло не спѣшное, а Кернеръ умѣетъ ждать. Г. школьный учитель обдумалъ это дѣло и рѣшилъ, что вышеупомянутый лужокъ нельзя продать дешевле того, что проситъ съ него Кернеръ; но если бъ Грета вышла за Якова, ему и покупать этой земли не было бы надобности; все бы у нихъ было общее -- вѣдь Грета его единственная дочь. Г. Яковъ Кернеръ, должно быть, смотрѣлъ на дѣло съ той же точки зрѣнія и, кажется только изъ осторожности не высказывался; поэтому школьный учитель счелъ своимъ долгомъ ободрить его. Именно въ тотъ вечеръ, когда Гансъ понапрасну прождалъ Грету у пруда, школьный учитель навелъ разговоръ на эту тему къ великому горю молодой девушки. Она пришла въ совершенное отчаяніе, когда, не предвидя конца совѣщанію, ей пришлось, убравъ все въ домѣ, снять лампу съ кухоннаго окна и присоединиться къ собесѣдникамъ. Тутъ тихій разговоръ, продолжавшійся такъ долго, оборвался и принялъ оборотъ, который менѣе всего могъ вознаградить Грету за несостоявшееся свиданіе.

Г. Кернеръ сообщилъ, что былъ вчера въ шинкѣ въ то время, когда лѣсничій Бостельманъ разсказывалъ внимательно слушавшимъ его крестьянамъ, что вотъ уже двѣ недѣли въ лесу опять появились браконьеры, и осыпалъ всевозможными проклятіями этихъ бездѣльниковъ. Одному не справиться съ этимъ, говорилъ лѣсничій, у этого негодяя долженъ быть, по крайней мере, одинъ помощникъ. Въ послѣдній разъ онъ, Бостельманъ, пришелъ на мѣсто преступленія не позже десяти минутъ послѣ выстрѣла; животное, вероятно, было убито на повалъ и тотчасъ выпотрошено, такъ какъ внутренности, найденныя имъ тутъ же на мѣстѣ, были еще теплы. Но не было и слѣда ни убитаго животиаго, ни воровъ; а между темъ обыкновенный человѣкъ не въ состояніи стащить десятипудоваго оленя; это только подъ силу великану! Повторяется таже исторія, что прежде, когда еще этимъ дѣломъ занимался старый плутъ. Ученье пошло въ прокъ. Они всѣ, то есть присутствовавшіе крестьяне, переглянулись; но никто не сказалъ ни слова, а лѣсничій, взявъ ружье, скоро ушелъ, уверяя, что сегодня ночью опять что-нибудь да приключится.

Во время разсказа своего, г. Кернеръ точно такъ переглянулся съ учителемъ, какъ, вероятно, переглядывались крестьяне въ шинкѣ, при разсказе Бостельмана. У Греты морозъ пробежалъ по коже. Боже мой, что хотятъ они этимъ сказать? Неужели и въ этомъ они обвиняютъ беднаго Ганса?

Грета сидела съ вязаньемъ въ рукахъ, не смея поднять глазъ, и едва переводила духъ отъ страха, что вотъ они выскажутъ страшное обвиненіе, что браконьерь никто иной, какъ Гансъ! Но они ничего не сказали, и г. Кернеръ наконецъ всталъ и ушелъ.

Отецъ посвѣтилъ ему до двери и, заперевъ ее, воротился въ комнату. Грета сидѣла все въ томъ же положенiи, устремивъ глаза на вязанье, спицы котораго двигались быстрѣе, чѣмъ слѣдовало. Старикъ нѣсколько разъ прошелся взадъ и впередъ по маленькой комнаткѣ. У Греты сердце заныло; ей казалось, что она умретъ, если заговоритъ; но всетаки она заговорила, и не узнала своего собствsннаго голоса; ей чудилось, что кто-то другой говорить за нее: "Вѣдь вы не думаете, батюшка, что онъ замѣшанъ въ этомъ дѣлѣ?"

-- Спроси его сама! -- сердито крикнулъ старикъ и прошелъ въ свою комнату рядомъ. Грета слышала, что онъ раздѣлся и легъ. Тихонько плача, она посидѣла еще немножко, потомъ убрала работу и пошла въ свою комнату. Лампу Грета оставила внизу; она всегда ложилась спать безъ свѣчи, такъ же, какъ ея отецъ. Сегодня она не смѣла бы отправиться къ пруду на свиданіе съ Гансомъ, да къ тому же было слишкомъ поздно. Знай она, что Гансъ еще ждетъ ея въ эту минуту, она пренебрегла бы всякой опасностью и поспѣшила бы къ нему, чтобъ сказать, что теперь про него говорятъ еще хуже, чѣмъ прежде, и умолять его одуматься, если ему когда-нибудь въ голову приходила такая грѣшная мысль. Она сказала бы ему, какъ ей будетъ тяжело убѣдиться, что его враги правы, называя Ганса безчестнымъ человѣкомъ, съ которымъ ни одна порядочная дѣвушка не должна знаться. Ей камнемъ упалъ на сердце отвѣтъ отца: спроси его сама! Неужели отецъ подозрѣваетъ, догадывается о ихъ свиданіяхъ у пруда, подъ шумящими тополями? Грета приподнялась на постели, когда ей пришла эта мысль, и ей сейчасъ опять представился единственный исходъ изъ всѣхъ бѣдъ: если отецъ въ самомъ дѣлѣ узналъ про ея свиданія съ Гансомъ, она сейчасъ бросится въ прудъ, въ самую глубь его. Но подумавъ, Грета убѣдилась, что ея опасенія напрасны. Она ходила на свиданія всегда въ то время, когда отецъ отправлялся играть въ карты съ пасторомъ, пасторшей и благочестивымъ управляющимъ фарфоровой фабрики, или вообще уходилъ на нѣсколько часовъ изъ дому. Кристель тоже не могла видѣть ихъ, потому что, когда Грета говорила Кристели въ восемь часовъ вечера: Кристель, иди спать! -- чрезъ пять минутъ эту послѣднюю можно было бы унести вмѣстѣ съ постелью, и она бы этого не замѣтила.

Но не смотря на то, Грета никакъ не могла успокоиться. Все новыя, ужасныя картины представлялись ея воображенiю и не давали ей заснуть, хотя она и читала одну молитву за другой. Наконецъ ея страхъ дошелъ до того, что она вскочила съ посnели и отворила окно, чтобы, по крайней мѣрѣ, вдохнуть немного свѣжаго воздуха.

Ночь была темная и вѣтряная; черныя тучи быстро проходили подъ молодымъ мѣсяцемъ, поднимавшимся надъ Ландграфской горой. Грета вздрогнула отъ холода и страха. Ей постоянно приходилъ на память разговоръ отца съ г. Кернеромъ: такая ночь какъ сегодня, едва освѣщенная луной, самое удобное время для браконьерства.

Вдругъ раздался выстрѣлъ въ глубинѣ Ландграфскаго ущелья! Затѣмъ второй.

-- Боже мой! -- закричала Грета, захлопнула окно и бросилась на постель. -- Боже мой, Боже мой! Это вѣрно стрѣляеть Гансъ!


## VI.


Этою ночью кончилось бабье лѣто. Въ два часа начался дождь и продолжался нѣсколько дней съ короткими перерывами. Гансу, болѣе многихъ, пришлось пожалѣть, что лѣто прошло безвозвратно. Работникъ чувствуетъ себя совершенно инымъ человѣкомъ, и работа въ лѣсу идетъ гораздо скорѣе, когда солнце утромъ восходитъ надъ гигантскими соснами, а вечеромъ скрывается за ними; когда между поросшими мохомъ стволами сосенъ виднѣется смѣющаяся долина, а вверху синѣетъ ясное небо; когда звукъ топора далеко раздается по тихому лѣсу и послѣ каждаго удара грудь глубоко вдыхаетъ теплый, бальзамическій воздухъ. Но когда исчезнетъ голубое небо, а сѣрыя тучи станутъ спускаться все ниже и ниже, пока наконецъ не повиснутъ на вѣтвяхъ сосенъ и не польетъ почти безпрерывный дождь, такъ что всѣ дороги превра?тятся въ ручьи; когда вѣтеръ начнетъ свистать и завывать между мокрыми вершинами сосенъ, -- тогда легкая работа кажется все тяжелѣе и тяжелѣе, работникъ начинаетъ проклинать ее, и ему невольно приходитъ на умъ: какой онъ бѣднякъ и горемыка!

Ганса было не легко довести до этого сознанія, но не легки были и послѣдніе дни работы для бѣднаго парня! Страшный сонъ, видѣнный имъ въ ночь, проведенную у пруда, былъ дурнымъ предзнаменованіемъ, которое не замедлило исполниться. Сначала Гансъ недоумѣвалъ, почему люди на него такъ странно смотрятъ и ведутъ такія странныя рѣчи, когда имъ приходится заговорить съ нимъ -- чего они видимо избѣгаютъ. -- Но теперь хозяинъ пересказалъ ему всѣ деревенскіе толки на его счетъ и прибавилъ, что никто не сомнѣвается въ "участіи Ганса въ этомъ дѣлѣ". Гансъ вышелъ изъ себя, услыхавъ, въ чемъ его подозрѣваютъ, и очень изумился, когда г. Гейнцъ сказалъ ему съ своей неизмѣнной улыбкой: "Мнѣ до этого дѣла нѣтъ, Гансъ, я и знать ничего не хочу; но твоя жилица -- ни я, ни она въ этомъ не видимъ ничего дурнаго -- сказала мнѣ, что ты куда-то уходишь по вечерамъ и она никогда не знаетъ, когда ты воротишься. Третьяго дня ты, по ея словамъ, пришелъ домой далеко за полночь. Не хорошо, Гансъ, что про тебя ходатъ такіе слухи; я далъ твоей жилицѣ талеръ, а зачѣмъ, она сама догадается. Но послушай, Гансъ! повадился кувшинъ по воду ходить, тамъ ему и голову сломить; а мнѣ было бы очень жаль тебя. Я не такой черствый человѣкъ, какимъ меня выставляютъ, Гансъ! и кто любить Гейнца, того и Гейнцъ любить."

Гансъ клялся и божился, что ему и въ мысль не приходило мѣшаться въ ремесло г. лѣсничаго Бостельмана и что грѣхъ обвинять въ подобныхъ вещахъ бѣднаго парня. Но такъ какъ Гансъ имѣлъ свои причины не разглашать о своихъ ночныхъ прогулкахъ, то, когда г. Гейнцъ снова навелъ разговоръ на эту тему, онъ не отвѣтилъ прямо "да," или "нѣтъ", а началъ разсуждать о злобѣ и испорченности людской. Это, конечно, нисколько не убѣдило хитраго булочника въ невинности Ганса. Въ душѣ г. Гейнцъ держался мнѣнія, что можно дѣлать не только все, что прямо не запрещено закономъ, но даже и многое, что воспрещается имъ, лишь бы вести осторожно дѣло и не попадаться. Въ этомъ убѣжденіи булочникъ, вѣроятно, сходился съ большінствомъ своихъ сосѣдей и, конечно, при другихъ обстоятельствахъ, на слухи о браконьерствѣ никто не обратилъ бы вниманія; но такъ какъ дѣло шло о Гансѣ, отъ котораго очень желали избавиться такіе почтенные члены общества, какъ староста Эйсбейнъ, агрономъ Яковъ Кернеръ, Юргенъ Дитрихъ, Яковъ Липке и другіе, то каждый считалъ себя въ правѣ, даже обязаннымъ, дурно отозваться о Гансѣ. Скоро, благодаря этому участію къ его судьбѣ, Гансъ сдѣлался какимъ-то отребьемъ рода человѣческаго. Долговязый Шлагтодтъ -- сорви-голова, прозвище, данное ему еще въ школѣ, опять вошло въ употребленіе, и украсилось другими прилагательными. Нельзя поручиться, чтобы крестьяне, при первомъ удобномъ случаѣ, не дали Гансу почувствовать свое нерасположеніе и болѣе ощутительнымъ образомъ, если бы про Ганса не шла слава, что онъ можетъ справиться заразъ съ тремя (другіе говорили съ шестью) противниками, и если бъ булочникъ Гейнцъ, съ которымъ, по совершенно другой причинѣ, тоже никто не хотѣлъ имѣть дѣла, не принялъ его къ себѣ въ работники.

Ну, да это еще ничего! Но не видать все это время Греты и ничего не слыхать про нее, это было Гансу тяжелѣе всего.

Съ той ночи, лампа ни разу еще не свѣтилась въ кухнѣ Греты на условленномъ мѣстѣ. Гансъ не зналъ, какъ много причинъ имѣла Грета остерегаться подозрительнаго отца и недоброжелательныхъ сосѣдей; а когда это и приходило ему на умъ, то онъ говорилъ: Смѣлымъ владѣетъ Богъ; впрочемъ мнѣ тоже надо остерегаться, я рискую еще больше, чѣмъ Грета; ну, да не согнуть имъ меня въ баранiй рогъ!

Гансъ сначала очень сердился на свою жилицу за ея болтливость и хотѣлъ ей тотчасъ отказать отъ квартиры, такъ какъ подходило первое число, а она такъ же, какъ и въ прошлый мѣсяцъ, не была въ состояніи заплатить за нее. Но у него не хватило силъ выгнать эту женщину; гдѣ найдегь она себѣ пристанище? Никто не приметъ ее. Здѣсь, по крайней мѣрѣ, она съ семьей имѣетъ пріютъ отъ непогоды, да еще Гансъ хотѣлъ ей дать на зимнее топливо щепокъ и хворосту, предоставленныхъ великодушнымъ Гейнцемъ въ его пользу. Кромѣ того, меньшой ребенокъ, котораго долговязый Гансъ любилъ особенно за его крохотный ростъ, заболѣлъ. Потому, придя къ жилицѣ, Гансъ перемѣнилъ намѣреніе, Заговорилъ о постороннихъ вещахъ и подарилъ вдовѣ нѣсколько грошей, такъ какъ у нея, по обыкновенію, не было ни полушки. Она, конечно, перестанетъ болтать, если я скажу, что этимъ она вводитъ меня въ непріятности, сказалъ про себя Гансъ. Онъ даже сталъ подумывать, нельзя ли съ г-жей Миллеръ, которая, въ качествѣ нищей, имѣетъ доступъ во всѣ дома, переслать записочку Гретѣ, какъ вдругъ получилъ извѣстіе о Гретѣ чрезъ человѣка, отъ котораго всего менѣе могъ этого ожидать.

Человѣкъ этотъ былъ никто иной, какъ Клаусъ, который, кромѣ соломенныхъ туфлей, скупалъ на фабрикѣ корзины и цыновки и продавалъ ихъ по домамъ. Однажды онъ повстрѣчался съ Гансомъ, когда тотъ возился съ бѣлой лошадью на крутомъ спускѣ горы. Телѣжка Клауса на этотъ разъ была опять пуста; слѣдовательно, онъ отправлялся на фабрику. Молодая и горячая бѣлая лошадь родилась въ долинѣ и питала неопреодолимый страхъ ко всѣмъ крутымъ спускамъ, вѣроятно потому, что не довѣряла тормозу тяжело нагруженной телѣги, катившейся сзади. Готовый ежеминутно помчаться внизъ, бѣлый еще болѣе увеличивалъ трудности пути.

-- Не легкая работа, Гансъ! -- сказалъ Клаусъ, немного приподнимая изорванную рогожку, которой прикрылся съ головой отъ дождя. Гансъ, еще не забывшій своего страшнаго сна и разсерженный бѣлымъ, стоявшимъ теперь тихо, но съ раздувающимися ноздрями, вовсе не былъ расположенъ продолжать разговоръ. Онъ проворчалъ себѣ подъ носъ нѣчто такое, что должно было отбить у Клауса охоту къ дальнейшей бесѣдѣ. Но, вѣроятно, старикъ не понялъ Ганса, потому что вытащилъ свою коротенькую трубочку, закурилъ ее и повторилъ:

-- Не легкая работа, Гансъ! За-то вѣрно хорошо платятъ.

-- Я не спрашиваю, какую прибыль приноситъ вамъ ваша торговля, -- грубо отвѣчалъ Гансъ.

-- Ну, ну, не сердись, -- сказалъ старикъ. -- Что я получаю, счесть не трудно: съ пары туфлей мнѣ прибыли два пфенига, съ каждаго коврика три, а раньше недѣли не сбудешь всего товару -- жить этими деньгами нельзя -- и я давно бы умеръ съ голоду, если бъ иногда не перепадалъ лишній грошъ со стороны.

-- Вотъ какъ! -- сказалъ Гансъ.

-- Да, -- отвѣчалъ Клаусъ; -- и тебѣ не мѣшало бы поискать какого-нибудь заработка на сторонѣ.

-- Да гдѣ его искать-то? -- проворчалъ Гансъ.

-- Найти не трудно, -- продолжалъ старикъ, задумчиво покуривая свою трубочку. -- Клаусъ всегда радъ услужить хорошему человѣку. Я и отцу твоему доставлялъ работу, Гансъ.

-- Въ самомъ дѣлѣ? -- спросилъ Гансъ.

-- Да, да, -- продолжалъ Клаусъ, -- черезъ меня твой отецъ заработалъ немало денегъ. Онѣ ему были нужны, и тебѣ, можетъ быть, скоро понадобятся.

-- Какъ такъ?

-- Такой славный парень, какъ ты, не можетъ остаться на вѣки-вѣчныя бобылемъ, какимъ живу я, старая перелетная птица. На меня дѣвушки никогда и вниманія не обращали! А содержать жену и дѣтей, Гансъ, стоить дорого, очень дорого.

И старикъ покачалъ головой, такъ что вода съ намокшей рогожки потекла ему на лицо.

-- Никогда я не женюсь, -- сказалъ Гансъ, съ грустью воспоминая о злой Гретѣ, которую не видалъ уже съ недѣлю.

-- Не говори этого, не говори! -- сказалъ Клаусъ, продолжая курить. -- Ты, конечно, еще не покупалъ у меня соломенныхъ ковриковъ, чтобы послать ихъ Гретѣ, какъ сдѣлалъ сегодня Яковъ Кернеръ, но...

-- Что вы говорите? -- закричалъ Гансъ и рванулъ за поводъ бѣлаго, начавшего послѣ минутнаго отдыха снова выказывать признаки нетерпѣнія.

-- Да, да, -- сказалъ Клаусъ, спокойно продолжая курить. -- Сегодня утромъ у меня остались только два коврика, самые лучшіе и дорогіе; я ихъ никакъ не могъ сбыть. Я только-что хотѣлъ отъѣхать отъ шинка, какъ вдругъ подходитъ Яковъ и начинаетъ торговать ихъ; долго мы не могли сойтись въ цѣнѣ. Вотъ тебѣ еще грошъ, Клаусъ, -- сказалъ Яковъ и сталъ шарить у себя въ карманѣ; -- заѣзжай къ школьному учителю, кланяйся ему и передай эти коврики мам-зель Гретѣ. Мам-зель Гретѣ! Вотъ ты куда мѣтишь! подумалъ я и поѣхалъ къ дому школьнаго учителя. Я его не засталъ дома, онъ былъ въ школѣ. Смотри, Гансъ, лошадь не хочетъ стоять, да и мнѣ надо засвѣтло перебраться черезъ гору. Прощай!

Старикъ засвисталъ своимъ собакамъ, которыя преспокойно улеглись въ лужѣ на дорогѣ, вѣроятно разсудивъ, что мокрѣе, чѣмъ теперь, онѣ не будутъ.

-- Бѣлый еще можетъ постоять минутку, -- сказалъ Гансъ.

-- Мнѣ нечего больше разсказывать, -- отвѣчалъ старикъ, начиная распутывать постромки. -- Я засталъ Грету одну дома и передалъ ей подарокъ. Думалъ, она поблагодаритъ меня за трудъ и поднесетъ рюмочку. Какъ бы не такъ! Она вдругъ залилась слезами, бросила мои прекрасные коврики на полъ, будто старыя рогожки, и долго продолжала плакать. Ну, подумалъ я, скверное дѣло! Не желалъ бы я быть ихъ сватомъ! Однако прощай, Гансъ, счастливаго пути!

Собаки рванулись, одна даже было начала лаять, радуясь, что наконецъ можно продолжать путь, но за это старикъ наградилъ ее сильнымъ пинькомъ. Нѣсколько минутъ спустя, Гансъ опять очутился одинъ и задумчиво продолжалъ спускаться съ горы. Нѣсколько разъ онъ весело улыбался, представляя себѣ картину, какъ Грета швырнула въ уголъ коврики; въ дополненіе картины, онъ воображалъ себѣ положенiе Якова Кернера, сидящаго на одномъ изъ этихъ ковриковъ и летящаго вмѣстѣ съ нимъ въ уголъ. Но въ концѣ концовъ разговоръ съ Клаусомъ, вмѣсто того, чтобъ успокоить Ганса, еще болѣе встревожилъ его. Подарокъ Якова не выходилъ у него изъ ума, и онъ спрашивалъ себя: не полюбитъ ли Грета мало по малу соломенные коврики? Дѣвушка всегда останется дѣвушкой, а богатый женихъ... Ахъ, чортъ возьми! Бѣлый, будешь ли ты спускать, какъ слѣдуетъ?

Когда Гансъ пріѣхалъ, дождь прошелъ, и послѣ ужина дочери булочника могли опять трепать ленъ, сидя на чисто вымытыхъ ступенькахъ крыльца. Гансъ стоялъ, покуривая свою любезную трубочку, и смотрѣлъ на дѣвушекъ. Онъ уже отказался отъ надежды встрѣтить Грегу подъ тополями. Дѣвушки болтали, а Гейнцъ, опустивъ руки въ карманы, стоялъ, прислонясь къ косяку, и снова завелъ съ Гансомъ разговоръ на избитую тему: не лучше ли опять запрягать стараго буланаго, пока бѣлый не привыкнетъ къ ѣздѣ по горамъ.

Яковъ Кернеръ вышелъ въ это время изъ дому и сталъ переходить черезъ улицу. Замѣтя группу у дверей, онъ пріостановился на минуту; но потомъ, пожелавъ сухо

"добраго вечера", поворотилъ въ переулокъ. Онъ въ правой рукѣ держалъ что-то, чего въ сумеркахь нельзя было разсмотрѣть, тѣмъ болѣе, что, проходя мимо дома булоч?ника, онъ переложилъ свою ношу изъ правой руки въ лѣвую.

Дѣвушки засмѣялись; Гансъ слышалъ, какъ Анна сказала: "Онъ идетъ къ своей милой", а Лизбета, вторая дочь Гейнца, проговорила: "А видѣла ты его громадный букетъ?" къ чему третья, Катерина, прибавила: "Значитъ дѣло идетъ на ладъ!"

И хохотъ начался снова. У Ганса было очень тяжело на душѣ; онъ не слышалъ того, что говорилъ булочникъ: ему хотѣлось побѣжать за Яковомъ, схватить его и бросить въ прудъ; но онъ не находилъ предлога уйти. Ему пришло въ голову: пока Грета кокетничаетъ съ возлюбленнымъ, почему бы и ему не позабавиться съ дочерью булочника? Онъ подошелъ къ Аннѣ и началъ пересмѣиваться съ ней.

Аннѣ только этого и хотѣлось, и скоро они подняли такой смѣхъ и гамъ, что ихъ было слышно далеко на улицѣ. Старикъ стоялъ тутъ же и улыбался своей флегматической улыбкой. Гансъ началъ разсказывать разные анекдоты изъ своей военной жизни и такъ усердно разукрашивалъ ихъ, что дѣвушки зажимали себѣ уши, или, по крайней мѣрѣ, дѣлали виду что не слушаютъ Ганса, а г. Гейнцъ хохоталъ, подперши себѣ бока. Веселье было въ самомъ разгарѣ, когда возвратился г. Кернеръ. Капризная Анна спросила его: не потерялъ ли онъ букета? она нашла какой-то букетъ. Это возбудило снова всеобщую веселость, и Гансъ принялъ въ ней самое живое участіе.

Дождь снова сталъ накрапывать, и Гансъ отправился домой, но прежде внесъ прялки дѣвушекъ въ комнату и при этомъ случаѣ успѣлъ поцѣловать Анну, которая въ темнотѣ и попыхахъ попалась ему прямо въ объятія.

-- Превеселый вечеръ! -- сказалъ себѣ Гансъ.


## VII.


Но, на слѣдующее утро, расположеніе его духа было далеко невеселое. Ночью была сильная гроза, и можно было бояться, что вѣтеръ снесетъ всю крышу. Въ нѣсколькихъ мѣстахъ потолка оказалась течь, и дождь лилъ прямо на постель Ганса. Сонъ нисколько не облегчилъ его, и онъ чувствовалъ боль во всѣхъ членахъ, когда сходилъ ощупью по темной лѣстницѣ, еще задолго до разсвѣта. Безсонная ночь еще не была бы большимъ несчастіемъ: Гансу безсонныя ночи были не въ диковинку, и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ побѣдилъ свою усталость: но съ мыслями справиться было не такъ легко. Цѣлую ночь его преслѣдовала мысль -- и теперь она не давала ему покоя -- мысль, что шутка, которую онъ съигралъ вчера съ дочерью булочника, была безчестная шутка. Его обычное утѣшеніе, что онъ все это дѣлалъ ради Греты, не подѣйствовало на этотъ разъ. Все это не заслужило-бы одобренія Греты, а тутъ еще поцѣлуй за дверью! Гансъ покачалъ печально головой. Дружескаго поцѣлуя, конечно, никто не можетъ запретить, и ему вспомнились многіе поцѣлуи изъ его прошедшей жизни, между прочимъ и такiе, которыхъ нельзя было назвать вполнѣ безупречными. Однако -- однако, все-таки лучше было бы, если бы я во время убрался домой! Право, меня точно искушаетъ лукавый; я всегда дѣлаю именно то, чего не слѣдовало бы дѣлать. Гансъ отодвинулъ засовъ у двери и пошелъ въ конюшню. Обыкновенно онъ заходилъ сначала въ кухню выпить чашку кофе, но какъ онъ ни былъ вкусенъ, сегодня у Ганса не было никакого апетита.

Въ домѣ было все тихо; его вѣрно никто не слыхалъ, и это ему было посердцу. Онъ запрягъ буланаго, какъ вчера условился съ булочникомъ, и хотѣлъ уже выводить лошадь изъ конюшни, какъ вдругъ увидѣлъ, что Гейнцъ выходитъ изъ дому и направляется къ конюшнѣ.

"Куда это такъ рано тащится старикъ?" -- проворчалъ Гансъ.

-- Добраго утра, Гансъ! -- сказалъ булочникъ. -- Ты уже на ногахъ? Съ этой поры? Это хорошо. Ну, ужъ погодка была сегодня ночью.

-- Нечего сказать, хороша! -- сказалъ Гансъ.

Булочникъ выразительно взлянулъ на Ганса. "Чего тебѣ надо отъ меня сегодня?" -- подумалъ Гансъ.

-- Мнѣ пора ѣхать, хозяинъ! -- сказалъ онъ наконецъ, видя, что булочникъ не намѣренъ уступить дороги буланому, и все продолжаетъ смотрѣть то на Ганса, то на лошадь.

-- Дѣло не къ спѣху, -- сказалъ булочникъ, -- выпей прежде чашку кофе; да -- что я бишь хотѣлъ сказать! Я человѣкъ прямой; словъ тратить не люблю по напрасну. Въ нашей сторонѣ нѣтъ обычая, чтобы такіе бѣдняки, какъ ты, Гансъ, женились на дочеряхъ зажиточныхъ крестьянъ. Ну, да ты приглянулся дѣвочкѣ, и приходится по неволѣ смотрѣть сквозь пальцы. Многого я не могу дать за ней; впрочемъ и ты небогатъ. Вы должны будете сами заботиться о себѣ. Ты возьмешь на себя все хозяйство, пока Августъ не возвратится изъ полка. Тогда вы займетесь дѣломъ вмѣстѣ съ нимъ, а если не поладите, то мы придумаемъ что-нибудь другое для тебя. Ну, теперь, Гансъ! поди-ка въ кухню и объяснись съ дѣвочкой.

Гансъ, впродолженіе всей этой длинной рѣчи, переминался съ одной длинной ноги на другую и двадцать разъ открывалъ ротъ, чтобы благодарить г. Гейнца за его доброе расположеніе; но г. Гейнцъ пришелъ въ азартъ, точно кляча на ровной дорогѣ, а когда онъ замолчалъ, то Гансъ пожелалъ, чтобы хозяинъ проговорилъ еще полчаса.

-- Ну, Гансъ, -- сказалъ булочникъ, видя что тотъ стоитъ, какъ вкопаный. -- Это тебя вѣрно поразило? -- и онъ улыбнулся самодовольной, покровительственной улыбкой. Гансъ собрался наконецъ съ духомъ и сказалъ:

-- Благодарю васъ отъ всего сердца, г. Гейнцъ, но этому не бывать. Ваша Анна прекраснейшая дѣвушка, и я отъ души желаю ей счастья. Она найдетъ лучшаго жениха, чѣмъ я. Мнѣ было-бы очень жаль, если бы она огорчилась тѣмъ, что я не могу жениться на ней, но это невозможно. -- Гансъ началъ свою рѣчь запинаясь, но послѣднія слова произнесъ совершенно твердо.

Булочникъ сначала самодовольно улыбался, думая, что Гансъ по застенчивости не умѣлъ выразить ему своей благодарности; когда же онъ узналъ его настоящій образъ мыслей, его блѣдное брюзглое лицо все позеленѣло отъ злости.

-- Какъ, -- сказалъ онъ, когда къ нему возвратилась его способность говорить, -- такой голякъ, какъ ты, отказывается отъ моей дочери, когда я самъ предлагаю ее? Бродяга! Нищій!

-- Бродягу вы можете оставить при себѣ, хозяинъ! Что же касается до нищенства, то радуйтесь, что вы сами не нищій. Въ другой разъ подождите, пока кто-нибудь самъ не посватается за вашу дочь, и не злитесь на тѣхъ, кто не хочетъ жениться на ней! А теперь довольно толковать объ этомъ! мнѣ пора на работу.

Булочникъ бросалъ такіе злые взгляды на Ганса, будто хотѣлъ его тутъ же отколотить; но такъ какъ это легче было пожелать, чѣмъ привести въ исполненiе, то онъ выхватилъ изъ рукъ Ганса лошадь, которую тотъ запрягалъ, и сказалъ:

-- Тебѣ бы ѣздить только на старой клячѣ, такой же лѣнивой, какъ ты самъ. Заложи Бѣлаго! я еще вчера тебѣ приказалъ.

-- Съ вашего позволенія, хозяинъ, -- сказалъ Гансъ, становившійся все спокойнѣе, по мѣрѣ того, какъ возрастало бѣшенство старика; -- вы говорили не о Бѣломъ; напротивъ, сегодня именно необходимо заложить Буланаго. Дорога должна быть еще хуже вчерашняго.

-- А я тебъ говорю, заложи Бѣлаго! -- закричалъ булочникъ; противорѣчіе все болѣе и болѣе выводило его изъ себя.

-- По мнѣ все равно, -- сказалъ Гансъ, снявъ сбрую съ Буланаго, котораго булочникъ между темъ отвелъ въ конюшню, и надѣлъ ее на Бѣлаго, -- но если случится бѣда, то пеняйте сами на себя.

Булочникъ не возражалъ болѣе и ограничился тѣмъ, что бросалъ яростные взгляды на бѣднаго Ганса, пока тотъ не заложилъ лошадь, и, держа подъ уздцы, не провелъ ее по двору.

-- Сегодня въ послѣдній разъ ты идешь на мою работу, -- сказалъ ему вслѣдъ булочникъ.

-- Мне все равно, -- сказалъ Гансъ; но онъ думалъ въ это время о другомъ, а именно о дѣвушкѣ, которая, когда онъ проѣзжалъ по двору, громко рыдая и прижимая передникъ къ глазамъ, притаилась въ темныхъ сѣняхъ за дверью, гдѣ, вѣроятно, стояла уже давно. Это была Анна. Она, вѣрно, все слышала: дворъ былъ не великъ, а говорили громко. "Если бы она все это предвидѣла, то не стала бы подслушивать", -- подумалъ Гансъ и вздохнулъ. Анна ему нравилась, и ему было жаль, что онъ такъ обидѣлъ ее.

-- Проклятый вчерашній поцелуй! -- ворчалъ онъ. -- Онъ одинъ всему виною. Я бы, разумѣется, такъ не поступилъ, если бы этотъ негодяй Кернеръ не подъѣзжалъ опять къ Гретѣ. Разбойникъ Кернеръ виноватъ во всемъ; впрочемъ, я съ нимъ еще раздѣлаюсь.

Между тѣмъ, какъ Гансъ всю вину непріятнаго объясненія съ булочникомъ старался сложить на агронома Кернера, бѣдная Апна должна была выслушать брань взбешеннаго булочника. "Всегда такъ бываетъ, когда послушаешь проклятую женскую болтовню и женщинъ станешь считать за людей! Вотъ и теперь, благодаря глупой бабьей болтовнѣ, онъ разсорился съ самымъ усерднымъ работникомъ; усерднѣе его онъ не имѣлъ во всю жизнь свою. И зачѣмъ онъ взялъ этого человека къ себе въ домъ и ради его разошелся со всей почти общиной? А все оттого, что ему всѣ уши прожужжали, чтобы онъ принялъ къ себѣ Ганса, и даже побранились съ нимъ, когда онъ въ первый разъ отказалъ ему. Надо было лучше поступать по своему разумѣнію, а не слушать глупой бабьей болтовни!"

Булочникъ такъ кричалъ, что его было слышно на другой сторонѣ улицы. Анна плакала и повторяла, что она не виновата въ томъ, что Гансъ ее вчера поцѣловалъ. Лиза и Катерина вмѣшались въ споръ и говорили, что Анна воображаетъ, что всѣ мужчины бѣгаютъ за ней, и вмѣсто того, чтобы уступить мѣсто другимъ дѣвушкамъ, которыя тоже хотятъ повеселиться, она всегда суется впередъ и отгоняетъ отъ нихъ всѣхъ мужчинъ, которымъ она не можетъ простить того, что они не хотятъ жениться на старой дѣвушкѣ, имѣвшей уже не мало любовныхъ интрижекъ.

Сосѣдъ мельникъ хотѣлъ прекратить споръ, грозившій перейти въ открытую войну, но только подлилъ масла въ огонь. Всѣ кричали разомъ, даже ученикъ, который (трудно было рѣшить за что) получилъ отъ разгнѣваннаго хозяина пару полновѣсныхъ пощечинъ. Въ то время кумушки, приходившія за хлѣбомъ, скоро разгласили по всей деревнѣ новость, что длинный Шлагтодтъ обѣщалъ каждой изъ трехъ дочерей булочника жениться на ней, и булочникъ стоитъ съ огромной дубиной за дверью, чтобы благословить сватовство Ганса, когда тотъ придетъ съ работы.

Въ это самое утро дѣти, возвращаясь длинной верени?цей изъ школы, встрѣтили около пруда г. Кернера въ черномъ праздничномъ сюртукѣ, съ огромной темной астрой (которая почти уже завяла) на груди.

Дѣти сняли шапки передъ богатымъ г. Кернеромъ и закричали: "Доброе утро! здравствуйте, г. Кернеръ!" И г. Кернеръ благосклонно кланялся и благодарилъ, пока не подошли самые старшіе мальчики; тогда онъ остановилъ одного изъ нихъ и спросилъ: "Г. учитель въ школѣ, или уже ушелъ домой?" Мальчикъ этого не зналъ; не смотря на это, Кернеръ похлопалъ его по головѣ и даже опустилъ руку въ карманъ жилета, чтобы дать ему грошъ. Но онъ во-время одумался, вспомнивъ, что у него тамъ только двѣ монеты по пяти грошей, хлопнулъ еще разъ мальчугана по бѣлокурой головкѣ и пошелъ далѣе, прямо къ дому учителя. У двери онъ остановился, посмотрѣлъ глубокомысленно на увядшую астру въ петличкѣ, глубоко вздохнулъ и вошелъ въ домъ. Въ сѣняхъ, у двери направо, онъ остановился еще разъ, посмотрѣлъ опять на астру, нашелъ, что она не такъ эффектна, какъ онъ думалъ, и спряталъ ее въ карманъ. Его дыханіе становилось все прерывистѣе, и онъ отступилъ шагъ назадъ, какъ вдругъ дверь отперли изнутри, и самъ г. Зельбицъ показался на порогѣ.

-- Мое почтеніе! -- сказалъ учитель.

Г. Кернеръ увидѣлъ, что Греты не было въ комнатѣ и это видимо его успокоило; но самоуверенность его опять исчезла, когда онъ ближе разсмотрѣлъ выраженіе лица своего будущего тестя.

У г. Зельбица никогда не поднимались такъ высоко брови и не опускались такъ низко углы рта, какъ въ эту минуту.

-- Садитесь, садитесь, -- сказалъ г. Зельбицъ, -- дочь сейчасъ придетъ. Я ей сказалъ, что вы сегодня послѣ урока придете къ намъ. Значитъ васъ ожидаютъ, что во всякомъ случаѣ очень пріятно.

Г. агрономъ Кернеръ былъ, казалось, не такъ увѣренъ въ пріятности своего положенія. Онъ вертѣлся нетерпеливо на стулѣ, былъ очень красенъ и казался сконфуженнымъ. Наконецъ ему удалось проговорить:

-- Я надеюсь... мам-зель Грета съ нами... то есть со мною... не въ шутку... гм!...

Г. Кернеръ откашлялся въ руку.

-- Моя дочь знаетъ, что она обязана повиноваться отцу.

Взглядъ, которымъ онъ сопровождалъ эти слова, не доказывалъ однако его доверія къ прославленному послушанію дочери.

Мужчины обмѣнялись быстрымъ, многозначительнымъ взглядомъ, когда услышали у двери легкій шорохъ и что- то похожее на сдержанное рыданіе.

Дверь тихо отворилась и Грета медленно вошла въ комнату. Бѣдная дѣвочка была такъ блѣдна, взволнована и испугана, что нужно было имѣть очень дурную совѣсть, чтобы, какъ эти оба человека, тревожиться объ успехѣ переговоровъ съ такимъ, повидимому, слабымъ и безпомощнымъ созданіемъ. Грета остановилась у двери (г. Кернеръ тоже всталъ, но не смелъ отойти отъ своего стула), а г. Зельбицъ поднялъ брови такъ высоко, что оне едва помещались на лбу, и произнесъ вкрадчивымъ голосомъ:

-- Многоуважаемый г. Яковъ Кернеръ оказалъ сегодня величайшую честь моему дому, прося руки твоей, дочь моя, Анна -- Амалія -- Маргарита. Онъ поступилъ благородно и не обратился, подобно столь многимъ легкомысленнымъ и безсовѣстнымъ молодымъ людямъ, сначала къ дѣвушкѣ, потомъ къ отцу; наоборотъ, онъ обратился прежде къ отцу, а потомъ къ дочери, слѣдуя изреченію: "что благословеніе матери воздвигаетъ дома дѣтей, а проклятіе отца низвергаетъ ихъ". И ты тоже, дочь моя, съ благословенiя отца, протянешь руку г. Якову Кернеру, по пятой заповѣди, повелѣвающей дѣтямъ: "чтить родителей, да благо имъ будетъ и да долголѣтны они будутъ на земли". Подойди же, дитя мое, поближе.

-- Я не могу, батюшка, я не могу, -- тихо проговорила бѣдняжка.

-- Не можешь? -- прогремѣлъ отецъ, напускное спокойствіе котораго совершенно истощила патетическая рѣчь. -- Не можешь? Безразсудное дитя! Ты должна, говорю я тебѣ, должна, или я тебѣ покажу, что значитъ отцовская власть! Если бы твоя покойная мать это слышала, то она перевернулась бы въ могилѣ!

-- Боже мой! Боже мой! -- рыдала дѣвушка и ломала въ отчаяніи руки.

-- Я знаю, что у тебя на умѣ! Я не хочу переносить непослушанія единственной дочери и лечь въ могилу съ горестію на сердцѣ! Я не потерплю, чтобы позоръ обрушился на мой честный домъ!

Старикъ, видя себя обманутымъ въ надеждѣ, что всегда сговорчивая Грета скажетъ "да," въ последнюю минуту вышелъ изъ себя и чуть было не прибилъ Грету, въ присутетвіи ея будущего жениха.

Г. Кернеръ сделалъ мину, въ которой можно было прочесть болѣе гнѣва и злобы, чѣмь стыда и раскаянія.

Грета все стояла у двери вся въ слезахъ, и была такъ взволнована, что едва могла держаться на ногахъ. Вдругъ дверь отворилась, и служанка Христина закричала:

-- Боже мойі Боже мой! Разве вы не знаете: Гансъ убилъ наповалъ бѣлую лошадь булочника и ему самому перерѣзалъ горло!

Грета вскрикнула, хотѣла выбѣжать изъ комнаты, но пошатнулась на порогѣ и упала безъ чувствъ на руки Христины.

Агрономъ Кернеръ все еще не считалъ за нужное ретироваться, пока самъ старикъ, видя, что Грета начала приходить въ себя, не положилъ конца этой сценѣ, и не услалъ счастливаго жениха, прося его разузнать подробности страшной исторіи и принести ему немедленно извѣстіе оттуда.

Къ счастію исторія оказалась не такой ужасной, какой она донеслась отъ дому булочника до школы, хотя она все-таки была довольно непріятна для бѣднаго Ганса.

Гансъ около десятаго часу кончилъ работу въ лѣсу и наложилъ послѣдній возъ дровъ; у него было тяжело на сердцѣ, какъ никогда еще не бывало въ жизни. Онъ проводилъ такіе счастливые часы здесь въ лѣсу, казавшемся теперь, когда всѣ срубленныя деревья были свезены и почва изрыта колесами телѣгъ, такимъ пустыннымъ и безобразнымъ! Его работа была не только послѣдняя въ этомъ году, но послѣдняя въ этомъ лѣсу! Хозяинъ это ему объявилъ. Онъ, конечно, не имѣетъ права вдругъ ни съ того ни съ сего отказать ему отъ мѣста; но долженъ ли Гансъ связываться съ этимъ сумасбродомъ? Послѣ глупой исторіи съ Анной, ему нельзя было оставаться въ домѣ, хотя ему отъ души было жаль Анну и онъ много бы далъ, чтобы вчера, въ темныхъ сѣняхъ, она не попалась въ его объятія. Но всего хуже было то, что всю эту исторію, Богъ вѣсть какъ, разукрасятъ и перетолкуютъ Гретѣ. Что подумаетъ она о немъ? Броситъ ли она тогда соломенные коврики въ уголъ? Гансъ застоналъ такъ громко, какъ будто послѣднее полѣно, которое онъ бросилъ на возъ, было вдвое тяжелѣе остальныхъ. Бѣлый оглянулся; если бы кто-нибудь понималъ его, вотъ что можно было бы прочесть въ его черныхъ глазахъ: "Ну, теперь пойдетъ отвратительная дорога подъ гору. Тяжелая телѣга навалится мнѣ на заднія ноги и вдобавокъ меня еще поколотятъ порядкомъ! Мнѣ очень хочется положить этому конецъ!"

Гансъ вѣрно понялъ взглядъ бѣлой лошадки, потому что сказалъ ей: -- Будь умникъ, Бѣлый! въ послѣдній разъ мы работаемъ съ тобою.

Бѣлый мотнулъ головою; но если это было знакомъ согласія, то онъ въ ту же минуту забылъ свои хорошія намѣренія и сначала не хотѣлъ идти, потомъ рванулся впередъ, но увязшая въ землю телѣга не двигалась съ мѣста; тогда онъ поднялся на дыбы, и, когда сильная рука Ганса крѣпко дернула его, онъ лягнулъ задними ногами и сломалъ дышло.

-- Хорошо начало! подумалъ Гансъ.

Онъ не пугалъ лошади крикомъ и ударами, а только слегка стегнулъ ее сначала. И теперь, когда случилась бѣда, онъ не вышелъ изъ себя, но потрепавъ дрожащее

животное по шеѣ, сказалъ: Бѣлый, смирно! и началъ исправлять повреждения. Это скоро удалось ему къ его величайшему удовольствію.

Новая попытка свезти повозку съ мѣста была более успешна. Бѣлый велъ себя на этотъ разъ умнее. Гансъ навалился со всей силой на колесо и, проѣхавъ изрытую лѣсную почву, они достигли твердой дороги. Тутъ дѣло пошло лучше, хотя Бѣлый и выказывалъ по временамъ паническій страхъ, при звуке катящейся за нимъ повозки. Впрочемъ, Гансу удалось успокоить его, когда они достигли мѣста, гдѣ онъ вчера встрѣтилъ Клауса. Это было самое дурное мѣсто изо всей дороги, не далеко отъ въѣзда въ деревню. Бѣлый зналъ его отлично и вдругъ пришелъ къ убѣжденію, что здѣсь или нигдѣ должны быть приведены въ исполненіе его революціонныя намѣренія. Вмѣсто того, чтобы, какъ всякая благонамѣренная лошадь, присесть на заднія ноги, помогать какъ можно болѣе тормозу и удерживать на себе тяжесть воза, онъ опять рванулся впередъ и повозка такъ быстро покатилась, что тормозъ затрещалъ. Гансъ, предвидя бѣду, направилъ повозку въ сторону, и надеялся, что растущіе тамъ еловые кустарники остановятъ ее. Бѣшеное животное разстроило это предположеніе, бросившись вдругъ въ противоположную сторону. Тормозъ лопнулъ, повозка покатилась и упала въ кустарники, шкворень выскочилъ и Бѣлый, почувствовавъ себя на свободѣ, понесся во весь опоръ съ горы, таща за собою дышло и Ганса, который все еще держалъ возжи въ рукахъ. Выпусти Гансъ возжи изъ рукъ, онъ былъ бы спасенъ, а Бѣлый прибежалъ бы самъ въ конюшню; но Гансъ не хотелъ этого сделать, во-первыхъ потому, что онъ самъ разгорячился, а во-вторыхъ, можно было побиться объ закладъ, что лошадь споткнется о дышло и сломитъ ссбѣ шею, или, по-крайней мѣрѣ, ногу: два случая, имѣющіе для лошади одинаково печальный исходъ. Такъ галопировалъ онъ около лошади; онъ зналъ, что здѣсь, на крутой дорогѣ, ему не справиться съ ней, но тамъ въ деревнѣ, думалъ онъ: "я проучу тебя."

Вотъ они достигли первыхъ домовъ въ деревнѣ. Бѣлый сообразилъ, что борьба теперь только начинается и удвоилъ быстроту бѣга; уже они были у дверей булочника, какъ вдругъ мальчики, выходившіе изъ школы, повернули изъ переулка на улицу, еще прыжокъ, и Бѣлый очутился передъ дѣтьми. Гансъ бросился къ лошади. Завязалась страшная борьба; человѣкъ и животное съ грохотомъ ринулись на землю, въ двухъ шагахъ отъ разбѣжавшихся съ крикомъ мальчиковъ. Гансъ сейчасъ же всталъ опять на ноги, но лошадь все еще лежала. Во время бѣшенаго бѣга съ горы, волочившееся за ней дышло изранило ей всѣ ноги, а теперь она упала головою на острый камень и лежала какъ мертвая. Изъ глубокой раны надъ глазомъ струилась кровь и, смѣшиваясь съ грязью, окрашивала землю.

Мужчины и женщины всѣ выбѣжали изъ домовъ; кругомъ ихъ жались испуганные дѣти.

-- Бѣдное животное! -- раздавалось изъ устъ каждаго; о Гансѣ никто не подумалъ; всѣ только попрекали его, что онъ могъ такъ изувѣчить несчастную лошадь.

-- Лучше помогите мнѣ поднять на ноги Бѣлаго, -- сказалъ Гансъ.

Никто не шевелился, только Анна, которая тоже прибѣжала туда и принесла ушатъ воды изъ сосѣдняго колодца, начала обливать водою голову лошади. Она при этомъ все продолжала плакать, но на Ганса не взглянула ни разу.

-- Ахъ, ты живодеръ, разбойникъ! -- раздался, внезапно, охриплый отъ ярости голосъ.

Булочникъ уже давно сидѣлъ въ шинкѣ и запивалъ досаду, возбужденную въ немъ споромъ съ женщинами. Онъ сейчасъ только узналъ, что случилось и прибежалъ безъ шапки, весь въ мукѣ, но только на этотъ разъ онъ не держалъ рукъ въ кармаиахъ, а поднималъ кулаки къ самому носу Ганса, осыпая его ругательствами, между которыми съ особенною любовью повторялъ слово: "живодеръ".

-- Я самъ весь исцарапанъ, -- сказалъ Гансъ.

Это было правда. Платье на немъ было изодрано, руки въ крови, пылающее лицо все забрызгано грязью.

Онъ всякому разумному человеку долженъ былъ внушить состраданіе; но такого человѣка не нашлось въ толпѣ, за исключеніемъ, можетъ быть, Анны, голосъ которой, во всякомъ случаѣ, не имѣлъ бы вѣсу, если бы даже она (чего она не сдѣлала) и возвысила его въ пользу Ганса.

-- И по дѣломъ тебе, Шлагтодтъ, сорви-голова! -- закричалъ булочникъ и поднесъ опять кулаки къ носу Ганса.

-- Если я сорви-голова, то берегитесь! -- сказалъ Гансъ. -- Вы сами заварили кашу, сами и расхлебывайте ее!

Этотъ упрекъ былъ слишкомъ справедливъ, чтобы не довести до крайности бѣшенство Гейнца; онъ замахнулся на Ганса, но прежде чѣмъ опустились его руки, онъ уже лежалъ на землѣ рядомъ съ лошадью въ кровяной лужѣ.

Минуту спустя лошадь, трясясь всѣмъ тѣломъ, вдругъ поднялась на ноги.

-- Подымайте теперь Гейнца, -- сказалъ Гансъ, проходя черезъ толпу, среди которой никого не нашлось, кто бы рѣшился поднять руку на долговязаго Шлагтодта, однимъ ударомъ уложившаго на земь толстаго булочника.


## VIII.


Для Ганса было большимъ счастіемъ, что его физическая сила внушала такое почтеніе, иначе, слѣдующій день не обошелся бы безъ непріятныхъ столкновеній, до такой степени всѣ деревенскіе жители были предубѣждены противъ бѣднаго малаго. Что онъ не хотѣлъ предоставить Бѣлаго собственной судьбѣ, съ опасностью жизни бросился между дѣтьми и разъяренной лошадью и, отвративъ этимъ большое несчастіе, не желалъ, чтобы за этотъ поступокъ его отколотили въ глазахъ всей деревни, -- объ этомъ не подумала ни одна душа, по-крайней-мѣрѣ, никто не посмѣлъ этого высказать.

Теченіе общественнаго мнѣнія было противъ него и всѣ находили выгоднымъ и удобнымъ плыть по этому теченію. На Ганса взводили обвиненіе за обвиненіемъ; не было такого преступленія, которое не приписали бы ему. Онъ былъ волокита, пьяница, живодеръ, лѣнтяй: -- послѣднее заключали изъ того, что его никто не хотѣлъ нанимать въ работники. Нѣтъ сомнѣнія, что онъ занимался браконьерствомъ, которое, по словамъ лѣсничаго Бостельмана, все еще продолжалось. Можетъ быть, онъ одинъ и совершилъ всѣ эти лѣсныя кражи. Между тѣмъ, осужденный общественнымъ мнѣніемъ, Гансъ велъ во всѣхъ отношеніяхъ невеселую жизнь. Какъ онъ ни привыккъ легко относиться ко всему, но всеобщая несправедливость въ отношеніи его, нечувствовавшаго за собою никакой вины, сильно терзала его. Онъ теперь по цѣлымъ часамъ -- времени у него было довольно -- просиживалъ въ своей бѣдной горенкѣ, подъ самой крышей, съ пустой трубкой въ рукахъ, -- табакъ у него весь вышелъ, а купить новаго было не на что, -- и на досусѣ размышлялъ, почему свѣтъ такъ золъ и такъ глубоко испорченъ, что не можетъ оставить въ покое честнаго малаго? Сто разъ въ день приходило ему на умъ, когда ему отказали даже на фабрикѣ, по приказанію благочестивого управляющего, плясавшего по дудкѣ пастора: не взять ли ему на плечи свой узелокъ, -- онъ былъ не тяжелъ -- и не поискать ли счастія въ другомъ мѣстѣ? Но одного взгляда въ окно достаточно было, чтобы разсѣять всѣ эти планы путешествія.

А между темъ видъ изъ окна былъ неутѣшителенъ. Осенній дождь сбивалъ послѣдніе пожелтѣвшіе листья съ тополей и гнулъ ихъ стройныя верхушки. На горахъ навись туманъ и застилалъ Ландграфское ущелье. Все, что виднѣлось вокругъ, люди и животныя -- все имѣло кислый и угрюмый видъ.

Но Гансъ не обратилъ бы на это вниманія, если бы зналъ, что дѣлается въ домѣ школьнаго учителя, а главное, если бы онъ смѣлъ предположить, что тамъ все обстоитъ благополучно. Но какъ ему было узнать это? Греты уже двѣ недѣли онъ не видалъ, не зналъ, что съ нею дѣлается, и даже, въ деревнѣ ли она. Разспрашивать о ней ему не хотѣлось, да, и спросить было нельзя, не возбудивъ подозрѣнія. До тѣхъ поръ откровенный, прямодушный, Гансъ сдѣлался вдругъ скрытнымъ и недовѣрчивымъ.

Наконецъ ему пришла мысль обратиться къ Клаусу, отъ котораго онъ имѣлъ послѣднія свѣдѣнія о Гретѣ; но ему не удалось встрѣтить старика, который, по своему ремеслу, былъ постоянно въ разъѣздахъ. Самому же пойти къ Клаусу, не пользовавшемуся особенно хорошей репутаціей, онъ не рѣшался, тѣмъ болѣе, что ему становилось всегда какъ-то неловко въ присутствіи старика.

Но однажды вечеромъ дождь опять проникъ въ его горенку подъ крышей, а вѣтеръ, гудя и завывая въ Ландграфскомъ ущельи, доносился до пруда и покрывалъ его большими волнами. Гансъ собрался съ силами и прокрался изъ дому въ лѣсъ, съ такою таинственностью, какъ будто совершилъ самое тяжкое преступленіе. Онъ шелъ вдоль пруда, мимо шумящихъ тополей и нѣсколькихъ полуразрушенныхъ избушекъ, гнѣздившихся между прудомъ и подошвою Ландграфской горы.

Въ лѣсу онъ повернулъ налѣво, минуя деревню, пока не достигъ горной тропинки, служащей продолженіемъ главной деревенской улицы. Послѣдніе дома стояли уже въ лѣсу. Домъ Клауса была послѣднимъ изъ нихъ. Домомъ почти нельзя было назвать мазанку, полученную Клаусомъ въ наслѣдство послѣ отца. Это одноэтажное строеніе, съ высокой черепичной кровлей, такъ приткнулось къ утесу, что изъ лѣсу можно было прямо попасть на его крышу.

По ту сторону дороги протекалъ по каменистому руслу горный ручей. Выше въ лѣсу виднѣлась полуразрушенная мельница для выдѣлки гипса. Недѣли двѣ тому назадъ, ее арендовалъ за несколько талеровъ г. Репкѣ, усадьба котораго находилась на противоположномъ концѣ деревни. Владѣтель мельницы недавно умеръ и, исключая его сына, уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ пропавшаго безъ вѣсти въ Америкѣ, никто не могъ заявить притязанія на эти развалины. Господа члены общины рады были отдать мельницу въ аренду, что, конечно, не мѣшало имъ подсмѣиваться надъ г. Репкѣ, который къ бездоходной костомольнѣ, скудному кирпичному заводу и жалкой почтовой станцiи прибавилъ еще гипсовую мельницу, где все балки на половину сгнили. Мельница была окружена высокими утесами и осѣнена мрачными соснами, -- узловатые корни ихъ обвивали камни и, гнѣздясь въ разсѣлинахъ вмѣстѣ съ сыростью и морозомъ, производили въ нихъ трещины.

Ущелье представляло мрачную картину, -- особенно въ этотъ суровый, дождливый ноябрскій вечеръ, въ который Гансъ, выйдя изъ лѣсу, увиделъ ее у своихъ ногъ.

Онъ остановился въ раздумьи, чтобы убѣдиться, не заблудился ли онъ, какъ будто онъ не нашелъ бы дороги даже съ завязанными глазами. Направо мельница, налѣво домикъ Клауса, еще шагъ и онъ на тропинкѣ.

Какой-то человѣкъ вышелъ изъ хижины, дверь которой находилась подъ самой крышей и была обращена лицевой стороной къ Гансу. Человѣкъ постоялъ ненного, осмотрѣлъ дорогу во всехъ направленіяхъ, потомъ быстрыми шагами направился къ мельницѣ, мимо того места, гдѣ Гансъ (самъ не зная зачѣмъ) притаился при появленіи его за стволомъ сосны. Онъ шелъ такъ близко, что Гансъ легко могъ бы его достать своей длинной рукой, и исчезъ въ зданіи мельницы. Онъ скоро вышелъ оттуда и направился налѣво въ лѣсъ, неся что-то на плечѣ, чего Гансъ въ темнотѣ не могъ разсмотрѣть.

Гансъ все еще стоялъ на одномъ мѣстѣ. Сердце его билось... Не Репкѣ ли это? спрашивалъ онъ себя и самъ себѣ отвѣчалъ: Почему же не быть тутъ Репкѣ? Но что онъ можетъ дѣлать у Клауса? Да почему же ему не ходить къ Клаусу? Вѣдь иду же я самъ къ нему? Но конечно, богачъ Репкѣ и бѣднякъ Гансъ, это странно, очень странно! Гансъ рѣшился не заходить къ Клаусу, но черезъ минуту онъ уже стоялъ у низенькой двери и стучалъ въ нее. Бѣшеный лай собакъ раздался изнутри и хриплый голосъ старика спросилъ:

-- Кто тамъ?

-- Я, Гансъ.

Отвѣта не было; но Гансъ слышалъ, что собакъ успокоили словами, а можетъ быть и пиньками; онѣ завыли и потомъ стихли.

Засовъ былъ отодвинутъ; въ полуотворенной двери показался сморщенный старикъ и ворча спросилъ:

-- Что тебѣ надо?

-- Я хотѣлъ съ вами переговорить.

Клаусъ отворилъ дверь, Гансъ согнулся и вошелъ; старикъ задвинулъ опять засовъ у двери. Гансъ сѣлъ на ящикъ, стоявшій вблизи, а старикъ, поправивъ пальцами фитиль столовой закоптѣлой лампочки, подошелъ къ низенькому очагу, гдѣ подъ желѣзнымъ котелкомъ былъ разложенъ огонь изъ сырыхъ сосновыхъ сучьевъ, и спросилъ:

-- Ты ужиналъ, Гансъ?

-- Нѣтъ еще, отвѣчалъ Гансъ.

И въ самомъ дѣлѣ, онъ ничего не ѣлъ, исключая куска черстваго хлѣба.

Старикъ снялъ котелокъ съ огня и налилъ изъ него кофѣ въ двѣ темныя чашки, которыя досталъ съ полки. Потомъ онъ принесъ черный хлѣбъ и кусокъ сала, поставилъ все это на столъ и пригласилъ жестомъ Ганса принять участіе въ его ужинѣ. Гансъ придвинулъ къ столу ящикъ, на которомъ сидѣлъ, принялся за сухой хлѣбъ, прогорклое сало и жидкій выдохшійся кофе, и все это показалось ему великолѣпнымъ.

Собаки легли по угламъ и не спускали глазъ съ гостя Клауса. По временамъ легкое ворчанье доказывало, что онѣ еще не совсѣмъ успокоились.

-- Ну что же, Гансъ? -- сказалъ старикъ послѣ минутнаго молчанія. Гансъ еще не успѣлъ проглотить огромный кусокъ хлѣба, и поэтому, или по какой-нибудь другой причинѣ, не могъ сейчасъ отвѣтить ему.

Наконецъ онъ проговорилъ:

-- Я хотѣлъ васъ спросить, не носили ли вы съ тѣхъ поръ соломенныхъ ковриковъ въ домъ школьнаго учителя?

Клаусъ вѣрно сообразилъ, что отвѣтъ на вопросъ такого рода требуетъ зрѣлаго обсужденія. Онъ сложилъ свой карманный ножикъ, вытрясъ пепелъ изъ коротенькой трубки, закурилъ ее у лампы и курилъ нѣсколько минутъ молча.

Гансъ много бы далъ, чтобы тоже выкурить трубочку.

Наконецъ обсудивъ, какъ видно, вопросъ со всѣхъ сторонъ, старикъ откашлялся и сказалъ, смотря Гансу пристально въ глаза:

-- Ковриковъ я къ нимъ не носилъ, а только пару заказанныхъ туфель, прямо съ фабрики, а это хуже, Гансъ, гораздо хуже!

Гансъ не спросилъ, почему туфли хуже, чѣмъ коврики, онъ зналъ это очень хорошо.

Здѣсь въ горахъ былъ обычай, что женихъ передъ свадьбой, дарилъ невѣстѣ пару башмаковъ, какъ бы приглашая ее воспользоваться этимъ орудіемъ при первомъ удобномъ случаѣ.

И такъ г. Кернеръ и Грета помолвлены? Съ какихъ поръ? Къ чему и распрашивать, если это правда?

-- Одолжите мнѣ вашего табаку, -- сказалъ Гансъ.

Онъ прежде совѣстился попросить у старика табаку, но теперь онъ чувствовалъ себя такимъ несчастнымъ, что казался себѣ самому не лучше тѣхъ собакъ, которыя злобно на него косились, каждая изъ своего угла.

Старикъ досталъ изъ ящика въ столѣ кисетъ съ табакомъ; Гансъ набилъ себѣ трубку и нѣсколько времени они курили молча. Наконецъ старикъ сказалъ:

-- Не печалься, Гансъ! Она не про насъ съ тобою. Радуйся, что ты раздѣлался съ нею! Женщины только кружатъ голову человѣку! Я во всю жизнь старался не имѣть съ ними никакого дѣла.

У Ганса вертѣлся на языкѣ горькій отвѣтъ на то, что старый, грязный, безобразный Клаусъ смѣлъ себя ровнять съ такимъ молодцомъ, какъ онъ, но старикъ былъ правъ. Гансъ глубоко вздохнулъ.

-- Ну, за что ты теперь намѣренъ приняться? -- началъ опять старикъ. -- Никто тебя тамъ не нанимаетъ? Не правда ли?

-- Никто, -- сказалъ Гансъ. -- Не придумаете ли вы чего-нибудь для меня?

Старикъ, казалось, что-то обдумывалъ; онъ бросилъ лукавый взглядъ на молодаго человека и сказалъ:

-- Ты былъ у Репкѣ?

-- Былъ. Онъ меня тоже не хочетъ брать.

-- Когда ты былъ у него?

-- На другой день послѣ моего возвращенія.

-- Сходи опять къ нему. Репке нуженъ работникъ на гипсовой мельницѣ. Можетъ быть онъ и найметъ тебя.

-- Не замолвите ли вы ему словечко за меня? -- сказалъ Гансъ, который, при воспоминаніи о неудачныхъ попыткахъ найти себѣ работу въ деревнѣ, сделался более сговорчивымъ.

Старикъ пожалъ плечами.

-- Вотъ нашелъ человѣка! Мне ли бѣдняку имѣть дѣло съ такимъ богачомъ, какъ Репкѣ? Онъ со мною и двухъ словъ не сказалъ въ жизни!

Гансъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ. Какъ, разве не Репкѣ вышелъ сейчасъ отъ Клауса? А старикъ увѣрялъ, что не знаетъ его и никогда не говорилъ съ Репкѣ ни слова.

Очевидно Клаусъ солгалъ; но Гансъ, разумѣется, не высказалъ своей мысли. Онъ сказалъ только:

-- Впрочемъ, бѣда не велика! Свѣтъ не клиномъ сошелся! Найду себе мѣсто гдѣ-нибудь.

Старикъ покачалъ головой.

-- Не уходи отсюда, Гансъ! Оставайся лучше у насъ, трудись честно и...

-- И умирай съ голоду, какъ собака, хотите вы сказать, -- и Гансъ улыбнулся своему замѣчанію.

-- Ты самъ виноватъ во всемъ, Гансъ, самъ виноватъ! Не захочешь, не умрешь съ голоду! Ты рослый и сильный малый; цѣлою головою выше покойнаго отца, а онъ тоже былъ не маленькаго роста, значитъ, ты можешь сдѣлать вдвое больше, чѣмъ онъ.

-- А онъ-то что дѣлалъ? Пилъ безъ просыпу до самой смерти? Это-то и я смогу, когда у меня заведутся деньги.

Онъ опустилъ руки въ карманы, вывернулъ ихъ и опять засмѣялся, какъ будто пріятнѣе всего на свѣтѣ было имѣть пустые карманы.

-- Что онъ дѣлалъ? А вотъ что: онъ могъ, не прицѣливаясь, попасть оленю въ самую лопатку! Вотъ что онъ могъ сдѣлать.

У Ганса отъ страха выпала трубка изъ рукъ. Въ тонѣ старика было что-то, положившее конецъ долголѣтнимъ сомнѣніямъ и догадкамъ Ганса объ этомъ темномъ эпизодѣ изъ жизни отца.

-- Откуда вы это знаете? -- пробормоталъ опъ.

-- Мы еще объ этомъ потолкуемъ, -- возразилъ старикъ. -- А теперь, Гансъ, убирайся! Мы довольно поболтали съ тобой. Да, постой Гансъ, выпей глотокъ водки, тебѣ это будетъ полезно на дорогу.

Онъ подалъ Гансу большую бутыль. Гансъ приложилъ ее къ губамъ. Такой водки ему давно не приходилось пить. Онъ пилъ долго, не отрываясь отъ бутылки.

-- Дай и мнѣ, -- сказалъ старикъ, когда Гансъ наконецъ опустилъ бутылку.

Клаусъ выпилъ.

-- За нашу дружбу, Гансъ!

И Гансъ долженъ былъ чокнуться и выпить еще.

-- Послушай, -- сказалъ старикъ, -- оставь и мнѣ глотокъ, я хочу еще выпить за твое здоровье.

-- За ваше здоровье и за мое, -- сказалъ Гансъ и громко засмѣялся.

-- Тсъ! -- сказалъ старикъ. -- Насъ могутъ подслушать, а того, что я скажу тебѣ, никто не долженъ знать. За отцовское ружье, Гансъ!

Гансъ вырвалъ почти у старика бутылку изъ рукъ.

-- Да, выпьемъ за ружье! Да, здравствуютъ ружье и лѣсъ!

Онъ опорожнилъ бутылку и бросилъ ее въ уголъ, такъ что осколки разлетѣлись во всѣ стороны и собаки съ дикимъ лаемъ выбѣжали изъ своихъ угловъ.

-- Молчать! Смирно, черти! -- закричалъ старикъ, подходя къ нимъ. Собаки сейчасъ притихли и забились опять въ свои углы.

Гансъ заломилъ шапку на бекрень н вдругъ вскочилъ съ своего ящика.

-- Ахъ, ты старый бездѣлыіикъ! -- и онъ потрепалъ по плечу Клауса съ такою силой, что тотъ такъ и присѣлъ на стулъ.

-- Не будь ты такой запачканный, оборванный карапузикъ, я бы право обнялъ тебя! Покойной ночи, братецъ! Обними меня, а Гретѣ продай туфли изъ раскаленнаго желѣза. Пусть она танцуетъ въ нихъ на своей свадьбѣ, хоть съ самимъ сатаной.

Гансъ, шатаясь пошелъ къ двери, но нагибаясь, чтобы пройти въ нее, потерялъ равновѣсіе и полетѣлъ черезъ дорогу почти прямо въ ручей.

Потомъ онъ опять выпрямился и пошелъ по дорогѣ въ деревню, насвистывая пѣсенку: "Когда ружья, ружья стрѣляютъ". -- Хоть бы мнѣ встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь!...

-- Ну, попадись мнѣ теперь одинъ изъ негодяевъ, которые отравили всю жизнь мою, я бы его такъ отдѣлалъ, что онъ долго помнилъ бы меня! -- Разсуждая самъ съ собою, насвистывая, напѣвая и маршируя, какъ на смотру, прошелъ Гансъ по всей деревнѣ. По деревенскому было уже поздно -- почти девять часовъ. Хотя дождь давно пересталъ, но улица была пуста. Въ низенькихъ окнахъ виднѣлся свѣтъ масляныхъ лампъ и сальныхъ свѣчей. Иногда въ окнѣ появлялась голова, чтобы посмотрѣть, кто тамъ шумитъ на улицѣ. При этомъ Гансъ всякій разъ громко иронически смѣялся. У трактира стояло нѣсколько человѣкъ. Гансъ имъ закричалъ, чтобы они подошли къ нему, если они не презрѣнные трусы, но вмѣсто отвѣта эти люди бросились стремглавъ въ шинокъ. Гансъ разбранил ихъ и еще громче засмѣялся имъ вслѣдъ. Такъ онъ дошелъ до пруда, минуя свой домъ. Тамъ онъ остановился и сталъ смотрѣть на темную воду, которая тихо плескалась объ утесистый откосъ дорожки, огибавшей оба пруда.

-- Тамъ было бы хорошо, -- сказалъ Гансъ, -- но она,пожалуй, и не заплачетъ, когда меня завтра вытащатъ изъ воды. Она еще обрадуется, что избавилась отъ меня! Нѣтъ, я ей не доставлю этой радости.

И вспомнилась ему старинная пѣсенка про дѣвушку, которую любили два молодца. Онъ изъ нея помнилъ только два стиха:


"Въ часъ разлуки пастушокъ

Пролилъ горькихъ слезъ потокъ."


Сердце его ныло. Онъ сѣлъ на камень, закрылъ лицо руками, облокотился на деревянныя перила и горько заплакалъ. Но онъ скоро опомнился, всталъ и повернулъ назадъ, по дорогѣ къ дому.

Его хмѣль совершенно прошелъ, по-крайней-мѣрѣ Гансъ уже не шатался. Ему стало стыдно, что онъ плакалъ; имъ овладѣло бѣшенство; лобъ его сморщился и бѣлые крѣпкіе зубы заскрежетали. Ему попался подъ ногу большой камень, упавшій, вѣроятно, съ повозки, нагруженной камнями, которые предназначались для фундамента новаго зданія школы. Онъ схватилъ этотъ огромный камень своими сильными руками и кинулъ его въ прудъ съ такою силою, что вода вся такъ и всколыхнулась вокругъ.

Гансъ вскарабкался на крутую темную лѣстницу. Въ первый разъ въ жизни онъ проклиналъ ее за то, что она была такъ темна и крута. Онъ подошелъ къ двери своей горенки. Дверь всегда была отворена; у него нечего было украсть,- но сегодня, вѣтеръ, проникну въ черезъ ветхую кровлю, затворилъ ее. Пробоя у замка не было. Гансъ даже не потрудился поискать его! Онъ ощупалъ замокъ и разомъ выдернулъ его. Въ комнатѣ было такъ же темно, какъ и на дворѣ. Гансъ началъ искать ошупью столикъ, на который обыкновенно ставилъ свѣчу и спички, но не находилъ его. Продолжая поиски, онъ ударился головою о карнизъ большаго стѣннаго шкапа. -- Проклятый! -- закричалъ онъ въ бѣшенствѣ и ударилъ его ногой.

И старый шкапъ, ссохшійся отъ солнечнаго жара, изъеденный червями и покрытый пятнами отъ сырости, рухнулъ какъ карточный домикъ, такъ что доски полетѣли на голову и на плечи Ганса. -- Этого еще не доставало! -- прошипѣлъ онъ. -- По мнѣ хоть весь свѣтъ провались въ преисподнюю!

Онъ наконецъ припомнилъ, гдѣ долженъ былъ находиться столикъ, на которомъ стоялъ жестяной подсвѣчникъ и лежали спички. Гансъ сначала зажегъ разомъ объ стѣну съ полдюжины спичекъ, а затѣмъ и свѣчу, едва видневшуюся изъ подсвѣчника. Что онъ тутъ натворилъ? Боже мой! Волосы у него стали дыбомъ. Самъ лукавый пвиѣсилъ на то мѣсто, гдѣ стоялъ шкапъ, отцовское ружье, охотничью сумку, пантронташъ и пороховницу!

Надо прочесть "Отче нашъ", можетъ быть призракъ исчезнетъ, и Гансъ хотѣлъ молиться, но слова не шли ему на умъ! Его зубы стучали, какъ въ лихорадкѣ. А ружье все висѣло на прежнемъ мѣстѣ и стволъ его блестѣлъ при свѣтъ свѣчи.

Онъ глухо захохоталъ.

-- Глупости! -- сказалъ онъ. -- Это не призракъ, а просто отцовское ружье и баста! Оно, вѣрно, висѣло за шкапомъ, или нѣтъ, въ шкапу. Задняя стѣнка шкапа еще цѣла. Въ шкапѣ вѣрно было двойное дно. Правда, онъ не былъ такъ глубокъ, какъ ему бы следовало быть... Старикъ умно придумалъ! А они то искали, искали и ничего не нашли! Ослы! Теперь ружье принадлежитъ мнѣ!

Онъ отодвинулъ свѣчу, снялъ дрожащими руками, ружье со стены и осмотрелъ его со всѣхъ сторонъ. Лихорадоч?ная веселость овладела имъ.

Онъ смѣялся про себя.

-- Къ ногѣ! Заряжай! Прицеливайся! ГІали! -- Онъ вложить въ дуло шомполъ. Зарядъ былъ еще въ винтовке.

Гансъ устремилъ глаза на одну точку.

-- А что, если я завтра утромъ пойду да застрѣлю Якова Кернера? Можетъ быть, лучше подождать, пока онъ пройдетъ мимо меня въ церковь, или лучше убить его, когда онъ вместе съ ней будетъ возвращаться оттуда? Или пойти поохотиться на оленей въ лѣсъ? Вѣдь называюсь же они меня браконьеромъ и моего отца тоже? Зачѣмъ же мне быть лучше моего отца? Клаусъ увидитъ, какъ я съ ними раздѣлаюсь! А тамъ стану копить деньги, куплю себе домикъ съ землей и, на зло ей, женюсь на Аннѣ.

Его мысли путались. Ему представлялось, что передъ нимъ стоитъ Грета, потомъ она превратилась въ Анну, и наконецъ въ оленя, бѣгущаго по Ландграфскому ущелью! Свѣча догорала. Гансъ едва успѣлъ завернуть ружье и всѣ принадлежности въ дырявый лоскутъ сукна и спрятать его за тесовой обшивкой на чердакѣ, гдѣ лежалъ еще до сихъ поръ его дѣтскiй самострѣлъ. Потомъ онъ ощупью воротился въ свою комнату, бросился, не раздѣваясь, на постель и заснулъ крѣпкимъ сномъ, измученный болѣе непривычнымъ душевнымъ состояніемъ, нежели предъидущей попойкой.


## IX.


Всѣ разбранили Ганса бродягой и лѣнтяемъ, когда булочникъ отказалъ ему отъ мѣста, и никто въ деревнѣ не хотѣлъ нанять его въ работники; теперь же, когда онъ нашелъ себѣ работу на мельницѣ Эрнеста Репке, это опять имъ было не понутру. Говорили, что у Репке не станетъ служить ни одинъ честный работникъ. Г. Репке мало-по-малу разсчиталъ, или скорѣе, разогналъ всѣхъ деревенскихъ парней и нанялъ себѣ работниковъ даже не изъ сосѣднихъ деревень, а откуда-то издалека. Если Репке дѣлалъ теперь исключенiе въ пользу Ганса, то онъ, вѣрно, ииѣлъ на это свои причины. Люди, обладающіе живымъ воображеніемъ, утверждали даже, что на гипсовую мельницу поступали съ костомольни кости, которыя скорѣе годились бы на кладбище, чѣмъ на мельницу.

Дошло до того, что всякій, кто проходилъ мимо мельницы и слышалъ раздающійся тамъ шумъ колесъ, испытывалъ невольный ужасъ и бормоталъ про себя краткую молитву.

Гансу самому была не посердцу его новая работа. Одна крайность и твердое намѣреніе не покидать деревни, пока все не порѣшится, заставили его обратиться къ Репке и привязывали къ этому мѣсту!

Работа сама по себѣ была легкая. Часто по цѣлымъ днямъ нечего было дѣлать, когда мельница останавливалась по недостатку воды, матеріала, или вслѣдствіе какого-либо поврежденія въ поставахъ, полусгнившихъ, какъ и все строеніе. Въ такіе дни, Гансъ работалъ на дому у Репке, въ томъ самомъ сараѣ, гдѣ когда-то кололъ дрова. Въ эту пасмурную осеннюю пору и на дворѣ было невесело. Изрѣдка показывалось тамъ человеческое лицо; только черный густой дымъ по прежнему разстилался изъ трубы по двору, да старая кошка сидѣла противъ дровянаго сарая и, не шевелясь, караулила добычу. Гансъ привыкалъ къ этой обстановкѣ; онъ машинально рубилъ дрова и могъ по цѣлымъ часамъ просиживать на мельницѣ и смотрѣть, какъ колеса толчеи, съ убійственнымъ однообразіемъ, поднимались и опускались одно за другимъ, потомъ опять поднимались и опять опускались: тукъ! тукъ! тукъ! тукъ! тукъ! тукъ! Третья толчея всегда стучала немного громче другихъ. Сначала это было пріятнымъ разнообразіемъ для Ганса, но скоро ухо его привыкло къ этому звуку и не отличало уже его отъ другихъ.

Прежняя веселость его исчезла: онъ не свисталъ болѣе, не пѣлъ, не строилъ воздушныхъ замковъ и совершенно утратилъ убѣжденіе, поддерживавшее его среди всѣхъ превратностей жизни, -- убѣжденіе, что Гансъ -- удалая голова и молодецъ на всѣ руки. Военные начальники не разъ ему замѣчали, что у него большой недостатокъ, -- онъ не умѣетъ держать языкъ за зубами! Но если этотъ недостатокъ и принесъ ему много горя въ жизни, зато теперь онъ окончательно исправился отъ него.

Онъ ни съ кѣмъ не говорилъ ни слова, даже съ Клаусомъ, котораго часто встрѣчалъ, идучи на работу или возвращаясь съ нея. Онъ упрекалъ себя въ неблагодарности къ старику, который одинъ во всей дsревнѣ, принялъ въ немъ участіе, но не могъ побѣдить себя. Онъ просто боялся Клауса и всячески избѣгалъ его. Ему невольно вспоминался видѣнный имъ сонъ: -- ружье отца и убитый олень, лежавшіе въ тележкѣ Клауса.

Этотъ сонъ внушалъ ему тѣмъ большій страхъ, что теперь онъ зналъ положительно, что старикъ былъ замѣшанъ въ браконьерство, которое, по словамъ лѣсничаго Бостельмана, съ каждымъ днемъ принимало все большіе и большіе размѣры. Гансъ былъ увѣренъ, что старикъ отправлялся по ночамъ съ своей телѣжкой на мѣста, заранѣе указанный браконьерами, нагружалъ телѣжку дичью и доставлялъ ее барышникамъ, скрывающимся Богъ Вѣсть гдѣ, по сосѣднимъ деревнямъ и мѣстечкамъ.

Дѣло можно было вести тѣмъ болѣе безопасно, что три или четыре сосѣднія деревни примыкали къ лѣсу, и въ одной изъ нихъ всегда можно было укрыться отъ преслѣдованій полиціи и лѣсничихъ.

Гансъ теперь зналъ, кто крадетъ дичь въ лѣсу. Онъ нѣсколько разъ видѣлъ, какъ Репке и Клаусъ, встрѣчаясь гдѣ-нибудь въ такомъ мѣстѣ, гдѣ они думали, что ихъ никто не видитъ, перешептывались между собою, -- а чуть только кто-нибудь подходилъ къ нимъ, дѣлали видъ, что не знаютъ другъ друга. Богачъ Репке браконьеръ,- это немыслимо! Но находились же и такіе люди, которые утверждали, что Репке прежде обгладываетъ кости, а потомъ уже ихъ отсылаетъ на мельницу!

Всегда суровый и молчаливый, Репке былъ съ Гансомъ ласковъ и привѣтливъ, и тотъ думалъ, что это происходитъ оттого, что у хозяина не совсѣмъ чиста совесть. Гансъ же, имѣя чистую совесть, былъ молчаливъ и рѣзокъ со всѣми безъ исключенія.

Да, Гансъ имѣлъ чистую совесть. Онъ не былъ браконьеромъ и не хотѣлъ сделаться имъ, хотя теперь это было бы ему очень легко. Онъ поклялся Гретѣ, что ей не придется никогда краснѣть за него, и онъ сдержитъ данное ей слово, хотя она и измѣнила ему, и растерзала его сердце. Но зачѣмъ ему говорить всѣмъ о томъ, что онъ нашелъ ружье отца? Что кому за дѣло? Когда онъ поклялся, что не знаетъ, где находится ружье, онъ этого дѣйствительно не зналъ; а теперь, когда оно нашлось, никто и не спрашиваетъ его. Развѣ онъ былъ обязанъ идти и всѣмъ сообщать о находкѣ? Это было бы глупо! Да и кто повѣритъ ему, что онъ и прежде не зналъ мѣста, гдѣ было спрятано ружье, тогда какъ знаетъ его теперь? Пусть ихъ поищутъ!

Дома, рано или поздно, ружье бы нашли, да и крысы могли бы изгрызть его кожаный чахолъ; а тамъ на вершине горы, въ лѣсу, въ дуплистой соснѣ, его не станутъ искать, да и крысы тамъ не водятся. А если ему станетъ слишкомъ тяжело на сердцѣ, онъ взберется туда, на гору, и выстрѣлъ звучно раздастся въ Ландграфскомъ ущельи! И ляжетъ между соснами Гансъ, вытянувшись во весь ростъ, недостанетъ лишь кусочка черепа, а остальнымъ пусть полакомятся лисицы!

Мысль застрѣлить Кернера не приходила ему болѣе въ голову, а если и приходила, то онъ сейчасъ же прогонялъ ее отъ себя, повторяя нѣсколько разъ "Отче нашъ."

-- Это грѣхъ и глупость! -- говорилъ Гансъ. -- Если бы онъ первый напалъ на меня, тогда другое дѣло; но выстрѣлить въ него изъ-за угла, чтобы онъ упалъ ничкомъ, вытянувшись во весь ростъ, прямо на свое толстое глупое лицо!... Фи, Гансъ! ты этого не сдѣлаешь! Выбей эту дурную мысль изъ головы. Покончить съ собой, -- это другое дѣло! Это тоже смертный грѣхъ, говоритъ пасторъ. Да развѣ онъ знаетъ, что у меня на сердцѣ? Вѣдь онъ не сидѣлъ въ моей кожѣ!

Гансъ въ прошлое воскресенье, въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ воротился, пошелъ въ церковь, чтобы своими ушами слышать оглашеніе о предстоящемъ бракѣ Греты и Якова Кернера. Греты не было въ церкви, и хорошо что не было: Гансъ не выдержалъ бы. Когда съ церковной кафедры провозгласили имена жениха и невѣсты, ему показалось, что кровля церкви обрушилась на его голову, и онъ поспѣшно выбѣжалъ на улицу, причемъ иные замѣтили, что лукавый не допускаетъ своихъ вѣрныхъ слугъ въ храмъ Божій, а вытаскиваетъ ихъ оттуда за волосы.

Завтра опять воскресенье, и будетъ третье оглашеніе въ церкви, а послѣ обѣда и свадьба.

Проходя мимо булочной, Гансъ видѣлъ, какъ оттуда выходили люди съ корзинами пирожнаго. Домъ Кернера нѣсколько дней сряду украшался сосновыми вѣтками и вѣнками, а толстый Яковъ, не смотря на холодную погоду, стоялъ на крыльцѣ безъ сюртука и надзиралъ за работою. Выписали даже музыку, и сегодня вечеромъ ожидали ее. Гансъ это узналъ отъ дѣтей своей жилицы, принимавшихъ большое участіе въ предстоящемъ празднике. Гансъ роздалъ имъ свои послѣднія деньги -- ихъ было очень не много -- и подарилъ матери ихъ доски изъ разбитаго шкала, который она давно просила у него. Остальныя вещи они сами раздѣлятъ, какъ хотятъ, сказалъ Гансъ, выходя въ послѣдній разъ изъ своего дома.

Въ послѣдній разъ!

А теперь онъ сидѣлъ на мельницѣ и смотрѣлъ, какъ толчеи равномѣрно приподнимались, останавливались съ секунду наверху и опять опускались: тукъ! тукъ! тукъ! одна за другой: тукъ! тукъ! тукъ! Сегодня третья толчея опять стучала громче другихъ, какъ будто хотѣла что-то разсказать ему. Гансъ долго прислушивался, но ничего не понялъ, потому что четвертая толчея, постоянно перебивала третью и мѣшала ей высказаться. Какъ тутъ было понять что-нибудь? Сегодня противъ обыкновенія не было дождя, но небо все заволокли черныя тучи, и на мельнице, куда рѣдко заходилъ солнечный свѣтъ, было совершенно темно. Близъ мельницы журчалъ горный ручей, приводившій въ движеніе ея колеса, а внутри черезъ крышу ея капала дождевая вода, накопившаяся тамъ въ послѣдніе три дня. Передъ окнами, забрызганными гипсомъ, качались угрюмыя сосны, а толчеи все стучали: тукъ! тукъ! тукъ!

Гансъ закрылълицо руками. -- Долго ли еще терпеть?

Однажды, въ его глазахъ, одинъ изъ его товарищей застрелился въ казармѣ. Непривлекательная картина! Какъ бы это лучше устроить?

Ружье надо поставить на земло между ногами и спустить курокъ ногою. Главное не надо торопиться. А то ружье пожалуй выстрѣлитъ прежде времени и попадетъ въ плечо, или не туда, куда слѣдуетъ. И такъ ногою: разъ, два, три, пафъ!... А тогда? Раздавшійся трескъ, разсѣялъ грезы Ганса. Толчеи не двигались болѣе. Мельница остановилась. Гансъ зналъ, почему это случилось... Это было давнишнѣе поврежденіе, и одному Гансу невозможно было исправить его, -- а тутъ еще черезъ полчаса наступалъ канунъ праздника. Пусть мельница себѣ стоитъ. Его преемникъ самъ сумѣетъ привести ее въ дѣйствіе. Гансъ все привелъ въ порядокъ на мельницѣ, все заперъ, что было нужно запереть, и подошелъ къ третьей толчеѣ. Она ничѣмъ не отличалась отъ другихъ, -- та же толстая сосновая балка, обитая внизу желѣзомъ. Она тоже остановилась и ничего не сказала ему.

Гансъ глубоко вздохнулъ и вышелъ изъ мельницы. Онъ перешелъ черезъ дорогу и пошелъ прямо лѣсомъ, минуя во всѣ стороны извивающіяся дорожки, по направленію къ казенному лѣсу. Онъ бѣжалъ, какъ будто гнались за нимъ въ погоню, хотя ему некуда было спѣшить. Ему казалось, что тамъ, на горѣ, онъ освободится отъ тоски, которая тяжелымъ бременемъ лежала у него на душѣ. На пути росли молодыя сосны, и Гансъ съ большимъ трудомъ разчищалъ себѣ дорогу между ихъ густыми вѣтвями. Дождевыя капли, висѣвшія на ихъ острыхъ иглахъ, падали на руки и платье Ганса. Это освѣжило его. Лицо его пылало. Онъ жадно вдыхалъ воздухъ; ему казалось, что онъ задыхается.

Наконецъ онъ вышелъ изъ лѣсочка и достигъ небольшой площадки, находившейся почти на вершинѣ горы и покрытой острыми камнями и кустарниками.

Эта плошадка носила названіе "площадки вѣдьмъ" и находилась въ ста шагахъ отъ высокоствольнаго лѣса. Гансъ остановился и вздохнулъ. Онъ вспомнилъ, какъ однажды, много лѣтъ тому назадъ, когда онъ былъ еще мальчикомъ, а Грета крошечной дѣвочкой, они вскарабкались сюда и нашли здѣсь между камнями, подъ тѣнью дрока, гнѣздо жаворонковъ. Онъ положилъ полуоперившихся птенцовъ въ шапку и хотѣлъ унести ихъ, но Грета заплакала и сказала: "Не дѣлай этого, Гансъ! Самъ Богъ положилъ ихъ сюда. Что будетъ, если Онъ придетъ покормить ихъ и не найдетъ на прежнемъ мѣстѣ?" Гансъ засмѣялся, но все-таки исполнилъ ея желаніе, и съ тѣхъ поръ онъ никогда безъ необходимости не разорялъ гнѣздъ съ птенцами.

"Да, сказалъ Гансъ про себя: а меня найдетъ ли Господь, когда я буду лежать тамъ?"

Онъ протеръ глаза рукою и сталъ смотрѣть вдаль. Сегодня ничего не было видно. Густой туманъ покрывалъ долину и ущелье. Равнина, которая обыкновенно была видна отсюда на цѣлую милю кругомъ, скрывалась сегодня за дождевой тучей.

Вонъ тамъ, одна деревня, тамъ другая; и Гансъ называлъ поочереди всѣ сосѣднія деревни и мѣстечки. Онъ такъ хорошо зналъ всѣ окрестности, что бывало на службѣ, стоя на часахъ, онъ часто пересчитывалъ ихъ и радовался, что снова, въ ясное лѣтнее утро, будетъ любоваться ими съ высоты "площадки вѣдьмъ". Онъ не былъ здѣсь съ тѣхъ поръ, какъ воротился домой, да и теперь какъ на зло, онъ ничего не видалъ.

Гансъ покачалъ печально головою. -- Видно не судьба, сказалъ онъ, и пошелъ далѣе, но онъ шелъ медленнѣе, чѣмъ прежде, и часто оглядывался на черную дождевую тучу, поднимавшуюся между тѣмъ все выше и выше. Высокія сосны, какъ будто чувствуя ея приближеніе, наклоняли свои темныя вершины. Коршунъ, сидѣвшій на одной изъ нихъ и давно уже наблюдавшій за проходящимъ Гансомъ, слетѣлъ съ дерева и закружился надъ его головой.

Ему хорошо! подумалъ Гансъ и вошелъ въ шумящій высокоствольный лѣсъ. По мѣрѣ того, какъ онъ приближался къ вершинѣ горы, онъ шелъ все медленнѣе и медленнѣе. На противуположномъ ея склонѣ, немного пониже, стояла дуплистая сосна, въ которой было спрятано ружье. Теперь ему казалось, что ему незачѣмъ было такъ спѣшить сюда. Онъ стоялъ на самой вершинѣ горы. Какъ часто, запоздавъ въ горахъ, онъ измѣрялъ отсюда разстояніе до деревни. По тропинкѣ, соединявшейся ниже съ деревенскою дорогою и упиравшейся еще ниже въ шоссе, до деревни ходьбы было около часу. По другой тропинкѣ, ведущей на большую дорогу, можно было туда дойти въ три четверти часа, а лѣсомъ, прямо черезъ Ландграфское ущелье, въ полчаса; но, для послѣдняго перехода, надо было имѣть гибкіе члены и крѣпкіе мускулы. Гансъ подумалъ объ этихъ трехъ дорогахъ и о томъ, что ни по одной изъ нихъ ему ужъ не возвращаться назадъ. Сухая, толщиною съ руку вѣтвь попалась ему подъ ноги; онъ сломилъ ее и ударилъ съ такою силою о стволъ дерева, что трескъ далеко раздался по лѣсу.

Странно было умирать, чувствуя въ себѣ такую силу!

Непонятное чувство овладѣло Гансомъ. Ему казалось, что онъ находится подъ вліяніемъ двухъ противуположныхъ силъ, одна изъ нихъ удерживаетъ его, другая толкаетъ впередъ. Сила, увлекающая впередъ, беретъ верхъ, и медленно, но непреодолимо влечетъ его далѣе и далѣе. Вотъ и лужайка у пруда, вотъ и дуплистая сосна. Онъ очутился прямо противъ нея, такъ что даже самъ удивился.

-- Видно такъ суждено, -- сказалъ онъ.

Мѣсто было удачно выбрано. Никто бы не подумалъ, глядя на крѣпкое дерево, что у самаго корня оно имѣетъ глубокую трещину, почти незаметную снаружи, но далеко расширяющуюся внутри его. Гансъ стоялъ передъ дупломъ.

-- Ну, если кто-нибудь нашелъ ружье и унесъ его оттуда? -- Онъ глубоко вздохнулъ. -- Стыдись, Гансъ, ты трусъ! -- сказалъ онъ. -- Ты такъ долго все обдумывалъ и обсуждалъ, а теперь у тебя не достаетъ духу! Онъ всуну лъ руку въ дупло и слегка вздрогнулъ, когда дотронулся до холоднаго ствола. Осторожно вынулъ онъ винтовку. Ружье отлично сохранилось, благодаря сухому мху, которымъ онъ заложилъ дупло. Нѣсколько пятенъ ржавчины виднѣлись на стволѣ съ золотою насѣчкою. Точно кровь, сказалъ Гансъ. Заряжать было не нужно; онъ недавно вынулъ старый зарядъ и замѣнилъ его новымъ. Гансъ перемѣнилъ только пистонъ, предварительно убѣдившись, что онъ не отсырѣлъ. Онъ сохранилъ нѣсколько пистоновъ изъ своего прежняго запаса и давно носилъ ихъ въ карманѣ жилета.

-- Пора! -- сказалъ Гансъ.

Онъ сѣлъ подъ деревомъ и положилъ ружье къ себѣ на колѣни. -- Хоть бы мнѣ ее увидѣть еще разъ, -- сказалъ онъ и сталъ пристально глядѣть въ просѣку между деревьями. Вдругъ у него потемнъло въ глазахъ.

-- Странно, -- сказалъ онъ, и усиленно сталъ всматриваться.

По ту сторону просѣки, у самаго пруда, стоялъ олень съ высоко поднятой головой и смотрѣлъ сквозь просѣку на опушку лѣса, гдѣ сидѣлъ Гансъ.

У Ганса занялся духъ: его сердце сильно билось. Правая его рука протянулась къ курку, а лѣвою онъ снялъ съ головы военную фуражку съ краснымъ околышкомъ, спустилъ ее на плечо, а съ плеча на траву подлѣ себя и приложился къ ружью. Олень все стоялъ на томъ же мѣстѣ; онъ не замѣчалъ присутствія Ганса и спокойно щипалъ траву.

Большой палецъ Ганса лежалъ на куркѣ, и Гансъ былъ уже готовъ спустить его, а олень все продолжалъ спокойно пастись. Вдругъ онъ сдѣлалъ движеніе... Гансъ думалъ, что у него выпрыгнетъ сердце. Еще одинъ прыжокъ -- и олень въ лѣсу.

Но вотъ, онъ опять наклонилъ свою толстую шею и теперь, -- нѣтъ не теперь -- лучше подождать, когда онъ повернется на лѣвую сторону. Гансъ поднялъ ружье и прицѣлился. Прицѣла нельзя было хорошо видѣть, а между тѣмъ нужно было цѣлить навѣрняка.

-- Провались онъ сквозь землю! Надо же было проклятому животному пойти направо, вмѣсто того, чтобы повернуться въ лѣвую сторону! Дѣлать нечего, теперь надо дойти до большой сосны, на опушкѣ лѣса, тамъ онъ не уйдетъ отъ меня!

И Гансъ съ ружьемъ въ лѣвой рукѣ медленно и осторожно ползетъ на колѣнахъ отъ одного дерева къ другому, третьему, четвертому, не спуская глазъ съ оленя.

Вотъ онъ уже у сосны, къ которой стремился, и доползъ до окраины луга, но почва тутъ вдругъ понижается, и камышъ, ростущій на пруду, скрываетъ отъ него оленя. Онъ долженъ встать и обойти налѣво вокругъ дерева. Это затрудняетъ выстрѣлъ, но дѣлать нечего. Теперь олень опять на виду. Гансъ прицеливается снова, но въ ту же минуту олень дѣлаетъ отчаянный прыжокъ и исчезаетъ въ лѣсу.

-- Чортъ побери! -- проворчалъ Гансъ и опустилъ ружье. -- Чтобъ тебя...

Но слова замерли у него на устахъ. Въ десяти шагахъ отъ него, на опушкѣ просѣки, подъ деревомъ, въ глубокой задумчивости сидитъ дѣвушка: она облокотилась на колѣни и закрыла лицо руками.

-- Грета! -- вскричалъ Гансъ.

Дѣвушка съ испугомъ вскочила.

-- Грета! -- повторилъ Гансъ.

Ружье скользить изъ его рукъ и падаетъ у дерева. Гансъ простираетъ руки; еще минута и она передъ нимъ и, громко рыдая, бросается въ его объятія.

-- Грета, милая Грета!

-- Гансъ, милый Гансъ!

Грета рыдала такъ неутѣшно, какъ будто ея сердце разрывалось на части. Она все крѣпче и крепче прижималась къ Гансу и цѣловала его губы и руки.

-- Грета, -- сказалъ Гансъ, испуганный этимъ внезапнымъ порывомъ нѣжности, -- какимъ образомъ ты попала сюда?

-- Я не могу... я не хочу... -- проговорила Грета. -- Лучше умереть, чѣмъ... Я тебѣ обѣщала.

У Ганса пробѣжалъ морозъ по кожѣ. Взглядъ, брошенный Гретою на прудъ, все ему объяснилъ.

-- Грета, -- вскричалъ Гансъ, -- ты этого не сдѣлаешь!

-- Я тебе обѣщала, -- прошептала Грета.

-- А я не позволяю тебе! -- закричалъ Гансъ. -- Какъ что случится, ты сейчасъ уже и въ воду; глупая дѣвочка! Я этого не хочу! слышишь ли?

Онъ схватилъ Грету за обѣ руки. Нельзя было назвать особенно пріятнымъ ощущеніемъ, когда Гансъ кому-нибудь изо всей силы сжималъ руки; но Грета, не смотря на боль, улыбнулась: значитъ онъ все еще любитъ ее! Вдругъ она увидела ружье, лежавшее у дерева.

-- Гансъ! -- вскричала она, -- Гансъ! -- и указала дрожащею рукою на винтовку.

-- Ну что же? -- сказалъ Гансъ.

Въ эту минуту онъ отдалъ бы охотно свою правую руку, чтобы ружье провалилось сквозь землю.

-- На что оно тебе было нужно? -- спросила она, глядя на Ганса своими большими, строгими глазами. -- Я никогда не вѣрила имъ и всегда молилась Богу, чтобы это была неправда, это утѣшило бы меня въ последнія минуты жизни! Я...

Она не могла продолжать и принялась опять такъ горько плакать, что у Ганса сердце разрывалось, глядя на нее.

-- Гретхенъ, -- говорилъ онъ, -- милая, добрая, дорогая Гретхенъ! Не суди меня такъ строго! прежде выслушай меня! Я, право, не хотѣлъ, -- я собирался... -- И онъ разсказалъ Гретѣ все что случилось: какъ онъ пришелъ сюда, какъ долго боролся съ собою, сдѣлаться ли ему браконьеромъ или лишить себя жизни, какъ наконецъ онъ рѣшился сдержать данное ей слово, несмотря на то, что она измѣнила ему; разсказалъ о своей попыткѣ застрѣлиться, объ оленѣ, который, какъ нарочно, явился передъ нимъ именно въ эту минуту, и о Гретхенъ, которая, какъ нарочно, сидѣла передъ нимъ въ ту же самую минуту. Всѣ эти обстоятельства произвели такой хаосъ въ головѣ честнаго парня, что у него даже холодный потъ выступилъ на лбу.

-- Умремъ лучше оба вмѣстѣ, -- сказала вдругъ Гретхенъ. -- Ты убей сначала меня, а потомъ застрѣлись!

-- Я не могу тебя убить. Лучше я самъ застрѣлюсь прежде. Но тогда тебѣ не зарядить ружья! Ты съ нимъ не справишься, Грета, да и кромѣ того я не хочу, чтобы ты наложила на себя руки. Слышишь ли, не хочу!

Онъ взялъ ружье въ лѣвую руку и высоко поднялъ его. Глаза Греты сверкали такимъ необыкновеннымъ блескомъ, что Гансъ боялся, чтобы Грета какъ-нибудь не выхватила ружья изъ его рукъ и не ранила себя.

Вдругъ раздался выстрѣлъ по ту сторону луга. Олень, котораго передъ тѣмъ видѣлъ Гансъ, выбѣжалъ опять изъ лЪсу, сдѣлалъ большой прыжокъ, но тутъ же свалился на траву. Вслѣдъ за нимъ вышелъ изъ лѣсу человѣкъ съ ружьемъ на плечѣ и побѣжалъ по опушкѣ лѣса, къ тому мѣсту, гдѣ упало животное.

-- Это Репке -- сказалъ Гансъ, узнавшій его, не смотря на темноту.

-- Боже мой! -- сказала Грета. -- Теперь они скажутъ, что это ты убилъ оленя!

Она схватила Ганса за руку и побѣжала въ лѣсъ. Гансъ слѣдовалъ за нею и старался ее успокоить, но она его не слушала и бѣжала все скорѣе и скорѣе, судорожно ухватившись за его правую руку. Въ лѣвой рукѣ онъ держалъ ружье.

-- Грета, да куда же ты бѣжишь?

-- Пойдешь, пойдемъ! -- говорила Грета. -- Ахъ Боже мой, Боже мой! Они вѣрно гонятся за нами, и поведутъ тебя на висѣлицу.

И Гансъ не успѣлъ еще опомниться, какъ они уже стояли на краю Ландграфскаго ущелія.

-- Грета, -- сказалъ Гансъ. -- Здѣсь ты не сойдешь.

Но Грета не слушала его; Гансъ хотѣлъ ее остановить и, крѣпко ухвативъ ее правой рукою, сдѣлалъ нечаянное движеніе лѣвою; заряженное ружье задѣло за кустъ и выстрѣлъ раздался между утесовъ.

-- Боже милосердный! -- вскрикнула испуганная Грета и съ воплемъ упала на землю.

Гансъ зналъ, что выстрѣлъ не могъ попасть въ нее.

-- Ну, Грета -- сказалъ онъ съ досадою, -- что съ тобою? Вставай скорѣе.

-- Я не могу, -- сказала она послѣ тщетныхъ усилій подняться; -- я вѣрно сломала себѣ ногу или вывихнула ее. Я не могу встать.

Въ лѣсу раздались отдаленные голоса и лай собакъ.

-- Сбрось меня внизъ! -- сказала Грета.

-- Глупости! -- сказалъ Гансъ, -- попробуй еще, можетъ быть и встанешь.

-- Нѣтъ, не могу, сбрось меня внизъ! -- сказала Грета. -- Я этого не переживу!

Гансъ на минуту остановился въ раздумьи. Потомъ съ быстротою молніи подбѣжалъ къ ружью, сорвалъ съ него ремень, вынулъ изъ кармана своей блузы тоненькую, но крѣпкую веревку, привязалъ ее за оба конца къ ружейному ремню, перекинулъ его себѣ черезъ плечо и сказалъ:

-- Поди сюда, Гретхенъ, и помоги мнѣ! если можешь! Такъ, хорошо!... Вѣдь тебѣ не въ первый разъ, не бойся! Ты почти такая же легонькая, какъ была прежде, а я сталъ гораздо сильнѣе! Ну, теперь, сиди смирно и опирайся какъ можно крѣпче на мое правое плечо! Упасть ты не можешь. Я крѣпко завязалъ узелъ. Хорошо ли тебѣ сидѣть? Ну, теперь пора въ путь.

И Гансъ, неся Грету на спинѣ, началъ спускаться въ ущелье. Для всякаго другаго эта попытка была бы сумасбродствомъ, но Гансъ не былъ похожъ на другихъ.

Несмотря на то, что черная туча поднялась уже до горы и грозила затмить послѣдній свѣтъ сумерокъ, Гансъ перепрыгивалъ съ своей ношей такъ смѣло съ утеса на утесъ, какъ будто была не ночь, а ясный, солнечный день, и онъ спускался не въ крутое Ландграфское ущелье, а шелъ по одной изъ отлогихъ тропинокъ, ведущихъ въ долину.

Ружье несъ онъ въ лѣвой рукѣ и опирался на него, когда дорога становилась черезчуръ крута.

-- Ну что, Грета, -- спрашивалъ Гансъ, -- нога очень болитъ?

-- Нѣтъ, -- отвѣчала Грета.

Но Гансъ слышалъ, какъ она тихо стонала и по времѣнамъ вздрагивала всѣмъ тѣломъ.

-- Какъ ты себя чувствуешь, Грета? -- спросилъ Гансъ нѣсколько времени спустя.

Грета не отвѣчала. Ея голова тяжело опустилась на его плечо. Онъ остановился; ея губы почти касались его уха, но онъ не слышалъ и не чувствовалъ ея дыханія.

-- Грета, -- повторилъ онъ, -- Грета, если ты умрешь, я брошу тебя тамъ внизу въ прудъ и самъ брошусь туда вслѣдъ за тобою.

Отвѣта не было. Вдругъ направо, изъ-за утеса, отвѣсно возвышавшегося изъ пропасти, въ пятидесяти футахъ надъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ стоялъ Гансъ, раздался громкій голосъ:

-- Стой Гансъ! или я выстрѣлю.

Это былъ голосъ лѣсничаго Бостельмана. Гансъ теперь узналъ человѣка, стоявшаго надъ его головой. Стрѣляй, подумалъ Гансъ, теперь все равно.

-- Стой, бездѣльникъ! -- вскричалъ опять лѣсничій.

-- Погоди еще, -- сказалъ про себя Гансъ и началъ еще быстрѣе спускаться въ пропасть. Выстрѣлъ раздался по всему ущелью, и пуля просвистала надъ самымъ ухомъ Ганса.

Грета пошевельнулась.

-- Какъ, -- сказалъ Гансъ, -- Гретхенъ, ты еще жива?

-- Ахъ, Гансъ, я не выдержу, -- простонала Грета, очнувшаяся отъ обморока.

-- Бѣдная крошка, бѣдная крошка! Я буду поддерживать твою ногу. Такъ хорошо? Теперь тебѣ лучше?

-- Гораздо лучше.

-- Ну, потерпи еще немного, черезъ четверть часа мы будемъ внизу.

-- Кажется, здѣсь кто-то опять выстрѣлилъ?

Гансъ не отвѣчалъ; онъ притворился, что не можетъ перевести духъ отъ усталости. Да, и было отъ чего устать. Поддерживая ногу Греты, онъ долженъ былъ согнуться, и это сильно утомляло его. Онъ съ трудомъ переводилъ духъ, сердце его стучало, потъ струился градомъ со лба, веревка, которою онъ привязалъ Гретхенъ давила его грудь и рѣзала плечи; онъ крепко стиснулъ зубы.

-- Я не выдержу, -- сказалъ онъ про себя.

Вдругъ, внизу, въ долинѣ, засвѣтился огонекъ: онъ отражался въ пруду изъ оконъ сосѣдняго домика. Это придало Гансу новыя силы; а вотъ и ручей, протекающій близъ пруда подъ зелеными соснами. Одинъ прыжокъ, и Гансъ уже на другой сторонѣ его и бѣжитъ по мягкой, хотя все еще покатой лужайкѣ, мимо тополей къ берегу пруда.

-- Ну, вотъ мы и пришли, -- сказалъ Гансъ, -- как же ты доберешься домой?

-- Оставь меня здѣсь! я дотащусь сама какъ-нибудь.

-- Что же ты скажешь имъ?

-- Это ужъ мое дѣло.

-- Ну, прощай Грета!

Онъ развязалъ веревку и ремень, осторожно опустилъ Грету на траву и сталъ на колѣни подлѣ нея.

-- Прощай, Грета! -- повторилъ Гансъ.

Она обняла его шею обѣими руками, поцѣловала его и заплакала. Гансъ тоже поцѣловалъ ее и тоже заплакалъ.

Въ кухнѣ Греты светится огонекъ.

-- Тамъ Кристель, я позову ее отсюда, она мне поможетъ дойти до дому. А ты уходи, Гансъ!

Гансъ поцѣловалъ ее еще разъ и поползъ на коленяхъ къ маленькому садику; онъ слышалъ, какъ Грета кликнула Кристель и Кристель вышла къ ней. Тогда онъ всталъ.

-- Ну, теперь, кончено! -- сказалъ онъ и бросилъ ружье на самую средину пруда. Потомъ онъ прошелъ подъ тополями къ себе домой, бросился на постель и сказалъ: -- Они мне не дадутъ долго спать. Бостельманъ присягнетъ, что виделъ меня въ лѣсу, хотя онъ и не могъ узнать меня. Впрочемъ, все равно! лишь бы не было завтра свадьбы.

Такъ лежалъ онъ полчаса. Потомъ онъ услышалъ шумъ внизу и шаги по лѣстницѣ. Черезъ щель двери проникъ лучъ света въ комнату Ганса. Дверь отворилась и лесничій Бостельманъ, въ сопровожденiи двухъ лѣсныхъ сторожей, вошелъ къ нему.

-- Наконецъ мы поймали тебя, бездѣльникъ! -- сказалъ лѣсничій и началъ будить Ганса.

-- Только чуръ не упрямиться, парень! -- сказалъ одинъ изъ лѣсныхъ сторожей, -- иначе будетъ плохо!

-- Ну, ну полно, -- сказалъ Гансъ, подымаясь, -- сейчасъ иду.


## X.


Приближался Троицынъ день. Гансъ уже цѣлый мѣсяцъ сидѣлъ въ смирительномъ домѣ. Его процессъ тянулся цѣлую зиму и почти всю весну, такъ что знаменитый судебный слѣдователь, совѣтникъ юстиціи Геккефенигъ, даже посѣдѣлъ отъ него. За то никогда еще не приходилось ему имѣть дѣло съ такимъ продувнымъ, отъявленнымъ лгуномъ и бездѣльникомъ, каковъ былъ Гансъ! Долго бы еще ему промышлять браконьерствомъ, если бы главный лѣсничій Бостельманъ не рѣшился, во что бы то ни стало, выслѣдить молодца.

Уже въ сотый разъ лѣсничій Бостельманъ разсказывалъ эту исторію, но готовъ былъ повторить ее еще столько же разъ.

"Бостельманъ", сказалъ онъ себѣ, "тебѣ его нигдѣ не поймать, кромѣ Ландграфской горы. Во всякомъ другомъ мѣстѣ онъ улепетнетъ отъ тебя на своихъ длинныхъ ногахъ; а тамъ ему не миновать западни, -- то есть въ ущельи, господа! Тамъ именно мы и поймали лисицу. Уже ночей съ пять мы подкарауливали его, я, окружной Матіасъ, два лѣсныхъ сторожа и еще четыре человѣка, взятыхъ нами въ подмогу. Наконецъ видимъ, идетъ нашъ молодчикъ изъ деревни и взбирается на "площадку вѣдьмъ". Идетъ себе бойко, смѣло, какъ будто такъ и слѣдуетъ. На площадкѣ я поставилъ одного человѣка, потому что оттуда далеко видно вдаль. Въ лѣсу Гансъ какъ будто провалился сквозь землю, наконецъ мы слышимъ, онъ стрѣляетъ на лужайкѣ у пруда. Чортъ побери! говорю я Матіасу, онъ опять тамъ! Только на лужайкѣ мы и не поставили караульщиковъ, потому что тамъ онъ уже застрѣлилъ двухъ оленей, но дерзости Ганса нѣтъ предѣловъ! Вотъ идемъ мы прямо на выстрѣлъ и подходимъ къ лужайкѣ, именно въ ту минуту, когда онъ, стоя на колѣнахъ передъ оленемъ, собирается потрошить его. Мы бы его сейчасъ тутъ и схватили, но на бѣду одна изъ нашихъ собакъ вздумала залаять, а онъ и навострилъ лыжи.

Онъ могъ спуститься только въ ущелье, потому что остальныя дороги мы всѣ оцѣпили. Мы подвигаемся все ближе и ближе, и я уже заранѣе наслаждаюсь минутой, когда мои собаки съ лаемъ бросятся на него. Вдругъ -- меня и теперь морозъ подираетъ по кожѣ -- раздался опять выстрѣлъ. Онъ застрѣлился, говоритъ Матіасъ. Глупости! отвечаю я, а самъ думаю тоже самое. Приходимъ мы къ ущелью, стоимъ тамъ и поджидаемъ. Ганса нѣтъ какъ нѣтъ. Онъ вѣрно спустился въ пропасть, говорить Матiась. Глупости! говорю я, а самъ думаю тоже самое, потому что, где же ему больше быть? Хотя ночью спуститься въ пропасть, я вамъ скажу, чертовски смелая штука! Вдругъ одинъ изъ нашихъ кричитъ: вотъ онъ! И точно, вижу я, въ ста футахъ предъ нами спускается человѣкъ въ пропасть и на спинѣ тащитъ звѣря. Я думалъ въ первую минуту, что со мною сдѣлается ударъ! За нимъ, ребята! говорю я. -- Благодаримъ покорно, отвѣчаютъ бездѣльники, не угодно ли самимъ попробовать? Я спускаю собакъ; какъ-бы не такъ! Ни одна изъ этихъ бестій не хочетъ лѣзть въ пропасть. Нечего дѣлать. Видно придется мнѣ, старому хрѣну, самому спуститься и окликнуть его. Только бы онъ остановился, я его упеку!

Эта исторія была такъ правдоподобна, что всѣ увертки, къ которымъ прибѣгалъ на показаніяхъ подсудимый, не принесли ему никакой пользы. Сначала онъ говорилъ, что не стрѣлялъ въ оленя на лужайкѣ возлѣ пруда; но потомъ, когда тамъ подъ сосною была найдена его военная фуражка, онъ долженъ былъ отступиться отъ первоначальнаго показанія. Такъ онъ и сдѣлалъ.

Онъ сознался, что застрѣлилъ еще молодаго оленя у самаго Ландграфскаго ущелья и, замѣтивъ за собою погоню, спустился съ нимъ въ пропасть; большаго же оленя онъ хотѣлъ перенести туда впослѣдствіи.

До сихъ поръ дѣло шло отлично, но съ этого пункта начиналось мученіе совѣтника юстиціи Геккефенига. Куда дѣвалъ Гансъ оленя и ружье? Не имѣя сообщниковъ, онъ не могъ ихъ сбыть на сторонѣ, особенно молодаго оленя, а Гансъ между тѣмъ все стоялъ на своемъ: въ лѣсу онъ былъ совершенно одинъ, а куда дѣвалъ оленя и ружье, этого онъ не скажетъ. На томъ дѣло и остановилось. Ни угрозы, ни увѣщанія, ни даже заключеніе на хлѣбъ и на воду, ничто не дѣйствовало на этого негодяя.

Это обстоятельство нѣсколько задержало слѣдствіе; но такъ какъ все на свѣтѣ имѣетъ свой конецъ, то въ одинъ прекрасный день кончился процессъ, и г-нъ совѣтникъ юстиціи прихлопнулъ рукою по связкѣ бумагъ, вздыхая и скорбя сердечно о томъ, что такъ мало исписалъ бумаги.

Самъ герцогъ, какъ болѣе всѣхъ пострадавшій въ этомъ дѣлѣ, -- такъ какъ казенный лѣсъ и Ландграфская гора принадлежали ему и преступленіе совершено было въ его владѣніяхъ, -- очень интересовался ходомъ процесса, и нѣсколько разъ даже спрашивалъ: не пойманы ли сообщники Ганса?

После этого, необходимо было иметь подъ рукою по-крайней-мѣрѣ двухъ мошенниковъ, а тутъ, какъ на зло, имелся на лицо всего одинъ!

Его свѣтлость назвалъ совѣтника юстиціи осломъ, прибавивъ, что если бы онъ, герцогъ, могъ заняться этимъ дѣломъ, оно давно было бы кончено. Оттого совѣтникъ юстиціи такъ и вздыхалъ, похлопывая рукою по связкѣ бумагъ, и представляя это дѣло на судъ присяжныхъ.

Присяжные совѣщались недолго. Дѣло было ясно какъ день. Вся деревня въ одинъ голосъ отозвалась о подсудимомъ съ самой дурной стороны. Булочникъ Гейнцъ показалъ, что бывшего у него въ услуженіи Ганса онъ считаетъ способнымъ на всякую низость. Староста Ейсбейнъ сказалъ, что онъ всегда былъ увѣренъ, что "яблоко недалеко упадетъ отъ яблони". Клаусъ показалъ, что онъ часто встречалъ Ганса въ неурочные часы въ лѣсу, а Репке, у котораго подсудимый служилъ въ послѣднее время, отозвался, что Гансъ пьяница, крайне лѣнивъ на работе и съ самаго начала внушалъ ему подозреніе; а отказалъ онъ ему отъ мѣста оттого, что этотъ негодяй испортилъ ему мельницу и причинилъ этимъ громадный убытокъ. Цѣлая куча обвиненій, подозрѣній и злословія обрушилась на несчастнаго Ганса, и, несмотря на свой ростъ и физическую силу, онъ долженъ былъ склонить голову подъ этимъ гнетомъ.

Три года заключенія въ смирительномъ доме, а по истеченіи этого срока, пятилѣтній полицейскій надзоръ, -- это было слишкомъ легкое наказаніе для такого бездѣльника. Такъ говорили присяжные по окончаніи засѣданія и разошлись по домамъ обедать. Гансу тоже позволено было уехать, только не домой, а обратно въ смирительный домъ.

Въ это самое время домъ школьнаго учителя Зельбица тоже постигло горе. Старикъ чуть-чуть не спятилъ съ ума, когда, возвращаясь домой отъ пастора, вечеромъ, наканунѣ свадьбы Гретхенъ, онъ былъ остановленъ толпою кумушекъ, которыя съ воемъ и плачемъ сообщили ему, что Грета, черпая воду изъ пруда, поскользнулась въ потемкахъ, переломила себѣ ногу и теперь лежитъ въ постели. Онъ готовъ былъ рвать на себе волосы. Мало ли стоило ему труда уговорить Грету выйти за Кернера, -- онъ кричалъ и сердился на нее до удара, -- а теперь она опять на зло ему сломала себе ногу наканунѣ свадьбы! Это все ложь и обманъ, и онъ скоро поставитъ ее на ноги; но старый докторъ изъ Шварцензебаха, случившійся въ то время въ деревнѣ и позванный къ Гретѣ, велѣлъ ему замолчать и не говорить такихъ необдуманныхъ словъ, отнюдь не подобающихъ сельскому педагогу и учителю церковнаго пѣнія. Нога у Греты сломана, и баста! а если г-нъ школьный учитель не оставитъ дѣвочку въ покое и не будетъ заботиться о ней, какъ подобаетъ отцу и христіанину, то онъ будетъ иметь дело съ нимъ, докторомъ, а г-нъ учитель знаетъ, что докторъ Экгартъ шутить не любитъ. Зельбицъ долженъ былъ уступить и сказать Якову Кернеру, что въ настоящее время нечего думать о свадьбе, такъ какъ еще Богъ знаетъ, чемъ все это кончится

Грета, кромѣ перелома ноги, заболѣла еще нервной горячкой, гораздо болѣе опасной, чемъ этотъ переломъ, который мало-помалу излѣчивался. А когда горячка прошла, Грета впала въ такую физическую слабость и душевную апатію, что было жаль смотрѣть на нее. Такъ прошла вся зима и часть весны. Весной Грета стала видимо оправляться, но была очень молчалива, а когда отецъ попытался однажды, какъ онъ называлъ, усовѣстить ее, то она посмотрѣла на него такими странными, большими глазами, что ему сдѣлалось даже жутко и онъ поспѣшно снялъ со стѣны шляпу съ широкими полями и побѣжалъ къ пастору, чтобы повѣдать ему свое горе.

Г-нъ пасторъ сейчасъ же отправился къ Гретѣ, но она приняла его такъ же, какъ отца, посмотрѣла на него такимъ страннымъ взглядомъ, что г-нъ пасторъ сконфузился безъ всякой причины, нѣсколько разъ снималъ, опять надѣвалъ синія очки и наконецъ ушелъ домой, чтобы никогда болѣе не возвращаться къ школьному учителю.

Только съ однимъ докторомъ Экгартомъ говорила Грета, и то только тогда, когда бывала съ нимъ наединѣ. Она ему говорила, что Гансъ ни въ чемъ не виноватъ, и что она докажетъ это. Но прежде г-нъ докторъ долженъ вылѣчить ее, по-крайней-мѣрѣ настолько, чтобы она была въ состояніи сдѣлать нѣсколько миль, иначе нельзя будетъ помочь Гансу. Добрый докторъ сначала не понималъ, что она этимъ хотѣла сказать. Но такъ какъ Грета постоянно возвращалась къ этому предмету, то онъ приписывалъ эту настойчивость ея болѣзненному состоянію, пока Грета мало-по-малу не разъяснила ему свой планъ, который отличался отъ всѣхъ плановъ вообще своей необыкновенной наивностью и состоялъ въ слѣдующемъ: Грета поедетъ къ герцогинѣ, -- герцогиня такая добрая -- и все разскажетъ ей, а герцогиня передастъ все герцогу. Онъ, говорятъ, тоже очень добръ, и верно сейчасъ же велитъ выпустить Ганса изъ тюрьмы, а на его мѣсто посадить тѣхъ, которые погубили бѣднаго малаго. Слушая это, добрый докторъ такъ улыбался, какъ улыбался, когда дѣти разсказывали ему сказку о рыбакѣ и рыбкѣ; но Грета все стояла на своемъ и докторъ подумалъ: если ея затѣя не поможетъ дѣлу, то и не испортитъ его. Излѣчиваютъ же иногда простонародныя средства въ медицинѣ тамъ, где наша наука становится въ тупикъ. Докторъ Экгартъ быль человекъ рѣшительный и, разъ принявъ участіе въ планѣ Греты, онъ сталъ хлопотать такъ усердно, будто этотъ планъ былъ собственнымъ его изобретеніемъ. Грета была права, говоря о добротѣ герцогини, а придворный лейбъ-медикъ, тайный совѣтникъ, докторъ медицины Штейнценбахъ, университетскій товарищъ доктора Экгарта, верно, будетъ радъ услужить старому другу.

Конечно, тайный совѣтникъ Штейнценбахъ не могъ сразу рѣшиться на такое важное дѣло, не испросивъ заранѣе позволенія у любимой камерфрау герцогини; но по счастью г-жа Шнеефусъ имѣла брата, который очень желалъ занять место инспектора на главной станціи вновь открытой желѣзной дороги, а назначенiе на это мѣсто зависѣло отъ г-на Шнеллера, зятя доктора Экгарта и главнаго директора этой дороги. Правда, оставалось еще одно препятствіе: г-жа Шнеефусъ подверглась бы строгому выговору отъ гофмейстерины, баронессы Адлерскронъ, если бы въ настоящемъ случаѣ заранѣе не разузнала, не соблаговолитъ ли ея сіятельство взглянуть на это дѣло сквозь пальцы? Но и это послѣднее препятствiе было устранено, благодаря двоюродному брату директора Шнеллера, банкиру Мозеру, котораго докторъ Экгартъ, бывшій у него домашнимъ врачомъ, посвятилъ тоже въ тайну Греты.

На дняхъ банкиръ имѣлъ случай оказать не маловажную услугу ея сіятельству и съ тонкою любезностью, отличавшею этого финансиста, выпросилъ теперь у нея вышеозначенное одолженіе, взамѣнъ оказанной услуги. Черезъ нѣсколько недѣль все было улажено. Ожидали только благопріятнаго случая, чтобы приступить къ дѣлу; скоро и этотъ случай не замедлилъ представиться.

Въ этомъ году герцогъ ранѣе обыкновеннаго переѣхалъ въ свой загородный дворецъ Бельвю, находившійся недалеко отъ резиденціи, и здѣсь, гдѣ, благодаря сельской обстановкѣ и простымъ вкусамъ герцогини, обычный этикетъ былъ не такъ обязателенъ, какъ въ столицѣ, могла легко разъиграться такъ тщательно заученная піеса.

Въ одинъ прекрасный день, послѣ обѣда, докторъ повезъ Грету въ своемъ экипажѣ, чтобы, по его словамъ посовѣтоваться съ городскими врачами на счетъ ея здоровья, и высадилъ ее, какъ и было рѣшено, ровно въ шесть часовъ, -- въ это время обыкновенно кончался обѣдъ герцога -- у воротъ парка.

-- Помнишь ли ты все, что должна сказать, милое дитя? -- спросилъ докторъ.

-- Помню, -- отвѣчала Грета, спокойно взглянувъ на доктора.

-- Ну, такъ съ Богомъ, дитя мое! -- сказалъ докторъ, -- если ты это помнишь, да Онъ не забудетъ тебя, то мнѣ нечего ломать надъ этимъ головы.

Грета ничего не говорила доктору, кромѣ того, что Гансъ не виновенъ въ браконьерствѣ, и докторъ не болѣе другихъ имѣлъ понятія о томъ, что будетъ говорить Грета герцогинѣ.

Этого никто и не долженъ знать, исключая ея свѣтлости, которая все передастъ герцогу. Въ этомъ состояла вся программа Греты, и Грета такъ наивно вѣрила въ осуществленiе ея и доброту герцогини, что даже придворный лакей, племянникъ г-жи Шнеефусъ, встрѣтившій ее у воротъ парка и проводившiй въ замокъ, не внушилъ ей никакого страха и самъ въ свою очередь не позволилъ себѣ ни малѣйшей вольности въ отношеніи хорошенькой, блѣдной дѣвушки. Даже г-жа Шнеефусъ, дама очень величественной наружности, -- болѣе величественной чѣмъ сама герцогиня, -- была изумлена и пришла въ сильное негодованіе, когда Грета на ея вопросъ, не боится ли она? отвѣчала: "Нѣтъ, чего же мнѣ бояться?" Фрау Шнеефусъ разсказывала потомъ, что она даже сконфузилась, когда отворяла дерзкой дѣвочкѣ дверь въ комнаты герцогини.

При входѣ Греты, герцогиня сидѣла у окна выходившего въ паркъ, и читала книгу.

Она отложила ее въ сторону и, окинувъ молодую дѣвушку испытующимъ взглядомъ, сказала:

-- Оставь насъ однихъ, милая Шнеефусъ, а ты подойди ко мнѣ поближе, милое дитя! ты такъ блѣдна и взволнована; садись и разскажи мнѣ все, что ты знаешь объ этой несчастной исторіи.

Глаза герцогини смотрѣли такъ ласково на Грету и голосъ ея былъ такъ нѣженъ, что у Греты полились слезы изъ глазъ, слезы благодарности къ Богу, который все устроилъ такъ, какъ она Его просила.

Отеревъ свои хорошенькіе глазки, она подняла ихъ на герцогиню и дрожащимъ голосомъ начала разсказывать ей все, что знала, все, что у нея было на сердцѣ, отъ начала до конца, не утаивая и не прибавляя ни одного слова. Герцогинѣ показалось, что она читала мастерски написанную деревенскую повѣсть, а въ словахъ Греты было столько наивности и чистосердечія, что герцогиня нѣсколько разъ отвертывалась къ окну, какъ бы затѣмъ, чтобы понюхать стоящіе тамъ цвѣты, а на самомъ дѣлѣ, чтобы скрыть слезы, невольно навернувшіяся на глазахъ.

Когда Грета кончила, герцогиня сказала:

-- И ты, конечно, желаешь, милое дитя, чтобы я все это передала герцогу, не правда ли?

-- Ахъ да, -- сказала Грета.

-- А онъ долженъ отпустить на волю твоего Ганса?

-- Ахъ да, -- сказала Грета.

Герцогиня встала и начала ходить по комнатѣ. Она уже сообщила герцогу о предстоящемъ свиданіи съ Гретой, и онъ былъ не совсѣмъ доволенъ, что она согласилась на это свиданіе. Онъ ужъ и то не мало сердился за эту исторію на осла, судебнаго следователя, который умѣлъ только засадить въ тюрьму Ганса, а тотъ, какъ видно, виноватъ не болѣе другихъ, потому что браконьерство после его заключенія продолжалось по-прежнему. Только бездѣльники стали съ тѣхъ поръ осторожнѣе вести дѣло.

-- Дѣлай, какъ знаешь, -- сказалъ въ заключеніе герцогъ, только не мешай меня въ эту исторію!

Что тутъ было дѣлать? Герцогиня была вполнѣ убеждена, что все сказанное Гретою сущая правда, и это придало ей смѣлости. Какъ, -- думала она, глядя на блѣдную дѣвушку, следившую за нею съ выраженіемъ страха и надежды, -- какъ, это бѣдное дитя преодолѣваетъ всѣ препятствія, чтобы видѣть тебя и съ такимъ трогательнымъ краснорѣчіемъ открываетъ тебѣ свое сердце, а ты не найдешь доступа къ герцогу, который добръ, хотя и вспыльчивъ, и не замолвишь слова въ защиту дѣвушки?

И герцогиня обратилась къ Грете:

-- Посиди здѣсь, дитя мое, и подожди меня; я скоро возвращусь.

Герцогинѣ не далеко было до герцогскаго кабинета, находившагося на одной линіи съ ея покоями. Изъ него былъ выходъ на террасу и лѣстницу, которая вела въ паркъ, прямо къ большому фонтану. Между деревьями парка, такъ какъ замокъ стоялъ на возвышенности, виднелись, среди живописнаго ландшафта, во всей ихъ весенней красоте, синія горы, окаймляющія горизонтъ.

Приглашенные къ обеду герцога уже откланялись ему, и онъ сиделъ одинъ, качаясь въ креслѣ, и курилъ сигару. Онъ не отложилъ ее въ сторону и при входе герцогини, которая, между прочимъ, предоставила ему полную свободу курить въ ея присутствіи.

-- Что ты узнала новаго? -- спросилъ герцогъ вставая.

-- Я убѣдилась, что этотъ человѣкъ ни въ чемъ не виноватъ, -- отвѣчала герцогиня.

-- Преинтересная новость! -- сказалъ герцогъ, насмѣшливо улыбаясь. -- Мнѣ кажется, и самъ парень не думаетъ этого про себя!

-- Потому-то именно онъ и заслуживаетъ нашего участiя. Онъ давалъ фальшивыя показанія только ради дѣвушки. Это замечательное дѣло; ты вѣрно удѣлишь мнѣ нѣсколько минутъ и терпѣливо выслушаешь меня.

Терпѣніе никогда не было отличительной чертой герцога, но на этотъ разъ онъ любезно склонилъ голову въ знакъ согласія, и зажегъ новую сигару.

-- Ты видишь, -- сказалъ онъ, иронически улыбаясь, -- я приготовился выслушать длинную исторію, хотя черезъ полчаса намъ пора ѣхать въ театръ.

-- Въ первомъ актѣ Бергеръ никогда не угождаетъ тебѣ своей большой аріей, и ты еще долженъ благодарить меня, что я тебя избавляю отъ необходимости ее слушать, -- возразила герцогиня смѣясь, и ходя вмѣстѣ съ герцогомъ по террасѣ, она начала разсказывать ему все, что сейчасъ узнала отъ Греты.

Сначала онъ слушалъ разсѣянно, но потомъ исторія казалось, заинтересовала его.

-- Чего же ты требуешь отъ меня? -- спросилъ онъ, когда герцогиня кончила.

-- Вели переслѣдовать дѣло.

-- Не могу.

-- Ну такъ прости его!

-- Не хочу.

-- Почему же ты этого не хочешь, милый Карлъ?

-- Потому что надо показать примѣръ другимъ...

-- Даже и тогда, когда невинный страдаетъ вместо виновнаго?

Герцогъ нетерпѣливо пожалъ плечами и сказалъ:

-- А кто тебе поручится, что дѣвочка не морочитъ тебя и не выдумала весь этотъ романъ?

-- Ея честный, добрый взглядъ!

-- Вотъ что!

-- Есть еще средство убедиться въ истине ея словъ. Вели привести къ себе этого человека.

Герцогъ пристально взглянулъ на жену.

-- Кого?- спросилъ онъ съ удареніемъ.

Герцогиня поняла, что зашла слишкомъ далеко. Что теперь дѣлать? Она вспомнила о бѣдной дѣвочке, сидевшей за двѣ комнаты отъ нея, съ такимъ трепетомъ ожидавшей ея возвращенiя и такъ безгранично ей вѣрившей, и глаза ея наполнились слезами.

Герцогъ продолжалъ ходить по комнатѣ; наконецъ онъ остановился передъ женою и сказалъ более мягкимъ тономъ:

-- Положимъ, я тебе сдѣлаю это удовольствіе, (хотя это будетъ неслыханное дѣло), но ведь тогда я долженъ буду простить этого человѣка, если даже узнаю, что тебя обманули? Не могу же я его отсюда отправить обратно въ смирительный домъ?

Герцогиня молчала.

-- Пусть будетъ по твоему, -- сказалъ герцогъ. Онъ вошелъ въ кабинетъ, написалъ нѣсколько строкъ, позвоннлъ камердинеру, далъ ему еще нѣсколько словесныхъ приказанiй, а когда лакей уже удалился, закричалъ ему вслѣдъ: -- Только непремѣнно въ закрытомъ экипаже! -- и опять воротился къ герцогинѣ.

Она схватила его руку и поднесла къ своимъ губамъ.

-- Теперь, я тоже желаю видеть дѣвочку, -- сказалъ его свѣтлость; ласка жены привела его въ отличное расположеніе духа.

-- Какъ хочешь, милый Карлъ!

Позвали Грету.

Грета вошла въ великолѣпную залу, такъ же спокойно, какъ входила передъ тѣмъ въ более простыя комнаты герцогини. Что ей было за дѣло до искусно расписаннаго потолка, до блестящяго паркета, богатыхъ зеркалъ, до мраморныхъ вазъ и картинъ?

Она смотрѣла только на кроткіе глаза герцогини, въ которыхъ ясно свѣтился для нея лучъ надежды. Блѣдныя щеки Греты покрылись яркимъ румянцемъ, но она не сдѣлала ни одного вопроса. Придетъ время, она все узнаетъ, а пока она терпѣливо отвѣчала на вопросы, предлагаемые ей герцогомъ.

Герцогъ былъ знатокъ въ женской красотѣ. Стоя передъ Гретою и разспрашивая ее, его взоръ скользилъ по ея миловидному личику, и долго останавливался на ея прекрасныхъ, черныхъ глазахъ, отѣненныхъ длинными рѣсницами. Герцогъ думалъ про себя: что за прелестная дѣвушка! А когда черезъ полчаса камердинеръ доложилъ, что экипажъ возвратился изъ города, то его свѣтлость сказалъ съ такою досадою: "Пусть подождетъ!" -- какъ будто его прерывали среди самаго интереснаго разговора.

Но онъ сейчасъ же спохватился и сказалъ по-французски герцогинѣ, которая, впродолженіе длиннаго допроса, сидѣла тутъ-же весело улыбаясь, и вставляя лишь изрѣдка нѣсколько словъ въ разговоръ, когда герцогъ слишкомъ отдалялся отъ дѣла.

-- Я думаю, другъ мой, дѣвочкѣ лучше уйти отсюда, пока мы будемъ вѣсти переговоры съ ея возлюбленнымъ.

-- Хорошо, -- сказала герцогиня и, обращаясь къ Гретѣ прибавила: -- Поди опять въ ту же комнату и садись у окна. Теперь тебѣ не придется долго ждать.

Грета ушла, и, уходя, еще разъ посмотрѣла на кроткіе глаза герцогини.

-- Боже мой, сказала герцогиня, мнъ дѣлается страшно, когда я подумаю, что мы значимъ для этихъ людей!

-- Только прошу не сантиментальничать, -- сказалъ герцогъ, -- по-крайней-мѣрѣ въ присутствіи этого молодца. Онъ кажется не изъ мягкосердечныхъ! -- И онъ позвалъ камердинера.

-- Онъ тамъ?

-- Въ перѣдней, ваша свѣтлость!

-- Каковъ онъ на видъ?

-- Отчаянный, ваша свѣтлость!

-- Кто сопровождаетъ его?

-- Два человѣка изъ тюремнаго караула, ваша свѣтлость!

-- Они въ перѣдней?

-- Точно такъ, ваша свѣтлость!

-- Пусть стоятъ тамъ!

-- Слушаю-съ, ваша свѣтлость!

-- Введи его!

-- Слушаю-съ, ваша свѣтлость!

Расторопный камердинеръ вышелъ неслышными шагами изъ комнаты, отворилъ дверь въ перѣднюю и сдѣлалъ знакъ рукою. Гансъ въ ту же минуту вошелъ въ кабинетъ и остановился у двери, которая затворилась вслѣдъ за нимъ. Съ Ганса едва успѣли снять арестантскую куртку и замѣнить ее рабочей блузой; только коротко остриженные волосы напоминали о мѣстѣ, откуда его привезли. Даже блѣдность, отпечатокъ тюремнаго заключsнія, исчезла съ его лица, съ тѣхъ поръ какъ силача Ганса стали употреблять преимущественно на разныя работы на свѣжемъ воздухе.

Онъ сильно загорѣлъ и смотрѣлъ по прежнему бойко и смѣло. Гансъ зналъ дисциплину; -- ему не разъ доводилось стоять на караулѣ у высокихъ особъ, и не разъ онъ удостоивался чести отвѣчать на ихъ вопросы. -- Гансъ и остановился на приличномъ разстояніи у дверей, вытянувшись въ струнку и держа въ правой руке военную фуражку, возвращенную ему въ этотъ же день. Онъ не понималъ, что все это значить; онъ зналъ только, что его свѣтлости угодно предложить ему нѣсколько вопросовъ, и Гансъ стоялъ у дверей и ждалъ, что именно угодно будетъ спросить его свѣтлости.

-- Каковъ! -- сказалъ его свѣтлость обращаясь къ герцогинѣ. Потомъ онъ обернулся къ Гансу и скомандовалъ: -- Подайся впередъ! Стой! Ты служилъ въ военной службѣ?

-- Точно такъ, ваша свѣтлость!

-- Гдѣ?

-- Въ первой ротѣ втораго гвардейскаго полка.

-- Это сейчасъ видно, -- сказалъ герцогъ, обращаясь къ герцогинѣ, которая, вѣроятно, поняла этотъ политическій намекъ и отвѣчала на него ласковымъ наклоненіемъ головы. Герцогъ опять взгляну лъ на Ганса.

-- Ты приговоренъ къ тюремному заключенію въ смирительномъ домѣ?

-- Точно такъ, ваша свѣтлость!

-- И тебѣ очень хотѣлось бы выбраться оттуда? Это дѣло возможное, если ты назовешь мнѣ своихъ сообщниковъ.

-- Въ такомъ случаѣ я остаюсь въ тюрьмѣ, ваша свѣтлость.

-- Развѣ ты не желаешь быть на свободѣ?

-- О нѣтъ, ваша свѣтлость, напротивъ, но хотя я браконьеръ, но не доносчикъ, и я думалъ...

-- Что ты думалъ? говори смѣло!

-- Я думалъ... если бы ты Гансъ былъ судебнымъ слѣдователемъ, то тебя не нужно было бы наводить на слѣдъ, ты самъ бы разузналъ въ чемъ дѣло.

-- Я такъ и говорилъ, -- сказалъ герцогъ, обращаясь съ своею обычною живостью къ женѣ, -- Геккефенигъ оселъ.

-- Точно такъ, ваша свѣтлость! -- сказалъ Гансъ.

Герцогъ закусилъ себѣ губы, а герцогиня, слегка наклонившись, начала расправлять складки своего платья.

-- Однимъ словомъ, я тебя прощаю, -- сказалъ герцогъ, -- но зато ты долженъ мнѣ разсказать всѣ, что касается собственно тебя. На первомъ допросѣ ты показалъ, что первый выстрѣлъ на лужайке у пруда сдѣланъ не тобою, но послѣ ты отрекся отъ этого показанія.

-- Отрекся, ваша свѣтлость, и удивляюсь, что они повѣрили мнѣ тогда. Съ того мѣста, где нашли фуражку, я никакъ не могъ стрелять въ оленя. Выстрѣлъ былъ направленъ съ противуположной стороны. Я бьюсь объ закладъ, что ваша свѣтлость сейчасъ бы это сообразили.

-- Ну, оставимъ первый выстрѣлъ въ стороне, -- сказалъ герцогъ: намекъ Ганса на его известное искусство въ стрѣльбе пріятно подѣйствовалъ на него. -- А кто же стрѣлялъ во второй разъ и куда дѣвалось твое ружье и тотъ олень, котораго ты застрелилъ въ Ландграфскомъ ущельи?

Гансъ смѣшался, его серые глаза засверкали, и онъ сказалъ:

-- Такъ какъ вашей свѣтлости угодно было меня помиловать, то...

-- Не совсѣмъ еще, любезный другъ!

-- Нѣтъ, ваша свѣтлость, вы не смѣялись бы и ея свѣтлость не глядѣла бы такъ милостиво и ласково, если бы вы рѣшились нарядить опять въ арестантскую куртку бѣдняка, который уже полгода не надевалъ платья приличнаго честному человѣку! Вы спрашиваете, где ружье? Теперь я могу сказать вамъ: оно лежитъ на днѣ нашего пруда. Всякій умный человекъ сталъ бы сейчасъ же его тамъ искать.

-- Хорошо. А олень?

Смуглое лицо Ганса слегка передернулось.

-- Этого я не могу сказать, -- пробормоталъ онъ.

-- Даже и тогда, если я опять отошлю тебя въ тюрьму?

Гансъ взглянулъ черезъ открытую дверь на голубыя горы. Изъ его большихъ сѣрыхъ глазъ двѣ слезы скатились на смуглыя щеки.

-- И тогда не скажу, -- отвѣчалъ Гансъ тихо, но рѣшительно.

-- Другъ мой! -- произнесла герцогиня, сложивъ руки съ умоляющимъ видомъ.

-- Хорошо, -- сказалъ герцогъ, въ такомъ случаѣ я самъ покажу тебѣ твоего оленя.

Онъ отворилъ дверь въ сосѣднюю комнату.

-- Войди сюда! -- позвалъ онъ дѣвушку.

Грета вошла въ кабинѣтъ.

-- Гансъ, -- вскрикнула она, -- мой Гансъ!

Она хотѣла броситься къ нему на шею, но вдругъ остановилась и, обратясь къ герцогинѣ, упала къ ея ногамъ и покрыла слезами и поцѣлуями страстной благодарности ея руки и платье.

Гансъ не шевелился. Когда вошла Грета, онъ обратилъ только глаза въ лѣвую сторону, но его широкая грудь такъ тяжело подымалась и опускалась, какъ будто желѣзный обручъ сжималъ ее. Онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ; дитя могло бы осилить теперь этого богатыря.

Герцогиня подняла дѣвушку.

-- Поди сюда, Карлъ! -- сказала она по-французски герцогу, -- я бы желала сказать тебе нѣсколько словъ. -- Она взяла его подъ-руку и вывела на террасу.

-- Мы должны позаботиться о ихъ судьбе, -- сказала она.

-- Если ты этого желаешь, -- сказалъ герцогъ, пришедшій въ самое веселое расположеніе духа.

-- Ты хотелъ назначить въ лѣсной округъ въ Нонненкопфѣ дѣльнаго человѣка. Гансъ -- человѣкъ способный.

-- Необыкновенно способный! -- сказалъ герцогъ.

-- А тогда, Карлъ, мы часто будемъ ѣздить на эту прекрасную дачу. Ты знаешь, Нонненкопфъ, мое любимое мѣсто. Мнѣ будетъ очень пріятно встрѣчать тамъ хорошенькую жену лѣсничаго и тебѣ вѣроятно тоже, не правда ли?

-- Разумѣется! -- сказалъ герцогъ. О приданомъ ты конечно тоже позаботишься?

-- Безъ сомнѣнія, а теперь отпустимъ этихъ бѣдныхъ людей. Намъ въ самомъ дѣлѣ пора въ театръ.

Они вошли опять въ кабинѣтъ. Гансъ стоялъ вытянувшись въ струнку, но уже не на прежнемъ мѣстѣ; а у Греты глаза были опущены и она была не такъ блѣдна, какъ прежде.

-- Какъ ты прошла сюда, дитя мое? -- спросила герцогиня.

-- Черезъ паркъ, -- отвѣчала Грета и прибавила, что экипажъ добраго доктора, вѣрно, давно ждетъ ее, чтобы отвезти домой.

-- Пройди здѣсь, черезъ террасу: люди не должны тебя видѣть съ заплаканными глазами. Поѣзжай себѣ спокойно въ деревню и не разсказывай тамъ ничего, пока не услышишь обо мнѣ. Прощай, дитя мое!

Грета хотѣла опять броситься къ ея ногамъ, но герцогиня ласково удержала ее.

-- Ты можешь проводить ее, -- сказалъ герцогъ Гансу, котораго слова герцогини, казалось, сильно встревожили. -- Но ты долженъ остаться въ городѣ и завтра утромъ явиться въ мою канцелярію. Ну, теперь идите съ Богомъ!

Гансъ не заставилъ себѣ повторить это два раза. Онъ повернулся налѣво кругомъ и пошелъ скорымъ шагомъ къ двери, гдѣ его ожидала Грета. Они сошли съ террасы молча и не обняли другъ друга, какъ будто на нихъ смотрѣли тысячи глазъ. Такъ прошли они по гладко укатаннымъ дорожкамъ и обогнули лужайку, посреди которой, въ мраморномъ бассейнѣ, билъ большой фонтанъ. Но когда они дошли до кустовъ сирени и замокъ скрылся изъ ихъ глазъ, они въ одну и ту же минуту обмѣнялись взглядомъ и бросились другъ къ другу въ объятія.

-- Гансъ, милый Гансъ!

-- Грета, милая Грета!


------------------------------------------------------------------------------


Первое издание перевода: Шпильгаген Ф., Ганс и Грета. Деревен. история / [Соч.] Ф. Шпильгагена. -- Москва: Б. де-Вальден, 1871. -- 138 с.; 20 см.