# Что нам в них не нравится...

Василий Витальевич Шульгин

Об Антисемитизме в России.

## Василий Витальевич Шульгин. Что нам в них не нравится...


## Предисловие


В газете "Последние Новости" от 29 мая 1928 года за подписью С. Литовцева напечатана статья под заглавием "Диспут об антисемитизме", в каковой статье, между прочим, говорится следующее:

"Быть может, и действительно наступила пора подвергнуть вопрос об антисемитизме публичному обсуждению. Русская эмиграция решает для себя много вопросов, связанных с будущим России; она имела бы все основания уделить некоторое внимание вопросу об русско-еврейских отношениях. В правильной постановке этого вопроса русские должны быть заинтересованы не меньше евреев. В начале двадцатых годов эмигрантский антисемитизм носил прямо-таки болезненный характер -- это была своего рода белая горячка. В то время спорить об антисемитизме было занятие совершенно бесплодное. Теперь зарубежный антисемитизм несколько, как будто, приутих. Люди едва ли изменились; изменились, по-видимому, внешние условия жизни, несколько остыли бушевавшие страсти. Мечи не перекованы в орала, но покоятся в ножнах. Русские и евреи в эмиграции теперь -- как выражаются англичане, on speaking terms: спороспособны. С другой стороны, жизнь предложила достаточно серьезный предлог для беседы об антисемитизме. В России в настоящее время гуляет на просторе одна из сильных, периодически подымающихся волн юдофобства. Отчего не поговорить об антисемитизме в Советской России?..

Но для того, чтобы беседа была плодотворна и действовала бы оздоровляюще, было бы необходимо привлечь к спору несколько честных людей, которые возымели бы мужество объявить себя антисемитами и чистосердечно объяснили бы, почему они антисемиты, не ссылаясь при этом на "проекции юдаистического мессианизма", до которых сто одному из ста антисемитов решительно нет никакого дела... Просто, без лукавства, сказали бы: "Мне не нравится в евреях то-то и то-то..." А вместе с ними должны бы выступить несколько не менее искренних евреев с ответами: "А в вас нам не нравится то-то и то-то..." Можно быть абсолютно уверенным, что такой честный и открытый обмен мнений, при доброй воле к взаимному пониманию, принес бы действительную пользу и евреям, и русским -- России..."

Так как я, можно сказать, двадцать пять лет дожидался такой именно, со стороны евреев, постановки вопроса; и так как, с другой стороны, я получил, через посредство журналиста С. И. Левина, от инициаторов диспута об антисемитизме, диспута, состоявшегося в Париже 27 мая 1928 года, приглашение выступить на сем диспуте, чего я, однако, не сделал за невозможностью прибыть в Париж, -- то, по сим двум вышеизложенным причинам, я полагаю: надлежит мне, выражаясь высоким штилем, поднять перчатку, брошенную С. Литовцевым; то есть надлежит мне, присвоивши себе звание "честнаго человека", во всеуслышание и "просто, без лукавства", как того требует С. Литовцев, изъяснить: что нам (т. е., собственно, мне) в них (т. е. в евреях) не нравится.

Если я говорю, что ждал такой постановки вопроса (со стороны мыслящих евреев) двадцать пять лет, то я отнюдь не преувеличиваю. Отзвуки старого "вопроса-понимания" звучат и сейчас. Они есть и в статье С. Литовцева, несмотря на все его доброе желание (каковое приветствую) перейти на новые рельсы.

В самом деле: почему нужно "иметь мужество" для того, чтобы объявить себя антисемитом? С. Литовцев, конечно, не замечает, какая старинная мелодия выглянула из-под этой его обмолвки. Почему не надо иметь мужества, чтобы объявить себя, ну, скажем, например, англофобом? Или -- галло-ненавистником? Или -- супротивником германизма?

Да потому, что в нынешнее время, можно сказать -- до отвращения, предоставляется каждому ненавидеть то племя, которое досадило данному эмигранту по принадлежности; а особо-избранным, "широким русским натурам", разрешается грызть десятка два наций; а то и вообще все существующие на земле народы. Кроме одного.

Какого? Нужно ли говорить, что этот народ -- евреи, которых почему-то называют семитами. Арабы -- тоже семиты. Но никто не мешает никому быть арабофобом, ежели бы такой оригинал объявился. А вот, чтобы открыто объявить себя антисемитом, по мнению С. Литовцева, надо обладать мужеством.

Я думаю, что это только отзвук старого. Сейчас, в русской эмиграции, пожалуй, скорее надо иметь мужество, чтобы объявить себя филосемитом. Времена сильно переменились. Если бы иной "деятель" мог с достаточной силой воскресить свои собственные былые настроения, этак, скажем, довоенные, и с этакими настроениями окунуться сегодня в русскую эмиграцию, то таковой человек разодрал бы свои одежды и посыпал бы голову пеплом.

Но, действительно, раньше гак было. Раньше, если человек говорил, что он антисемит, то это в известных кругах означало: негодяй или психопат. Меня лично честили и тем и другим. Впрочем, я научился переносить обе клички с полнейшим равнодушием, твердо зная, что "близок час торжества моего...". И сейчас он, час, наступил.

И я торжествую... Я "чистосердечно", "просто, без лукавства", торжествую. Как?! Можно быть антисемитом и "честным человеком"?! Просто не верится. Но это написал Литовцев, публицист-еврей, которого я очень хорошо помню по Государственной Думе и который, вероятно, тоже -- "просто, без лукавства", сначала считал меня злодеем, а потом маньяком. А теперь?

Теперь на диспуты приглашают, и, по-видимому, поняли, что

"быть можно дельным человеком

и думать о красе ногтей...".

Простые истины не скоро усваиваются. Но если вправду С. Литовцев (и, надо надеяться, известное количество других евреев), наконец, поняли, что быть можно честным человеком и думать... о вреде когтей, то, действительно, как это ни невероятно, вопрос переносится в ту плоскость, где евреи и русские становятся "спороспособными".

Итак, будем спорить...

Но, собственно говоря, я не собираюсь спорить. Я только, согласно приглашению С. Литовцева и заглавию сей книги, хочу честно, в качестве честного человека (квалификацией этой неимоверно горжусь, ибо только что, вот-вот, как ее получил) открыто заявить, почему они, то есть евреи, и в каких смыслах, "нам не нравятся".

При этом я должен тотчас же пояснить: я не говорю ни от какой партии, фракции, союза, землячества, ни от какого явного объединения, ниже тайной организации. Все таковые за бытность в эмиграции я растерял. Нигде ничем не состою. Сочувствую детищу покойного Врангеля -- Общевоинскому Союзу; в случае надобности, стал бы сему Союзу помогать по мере сил; но не имею ни претензии, ни возможности излагать взгляды и мнения и этой организации. Говорю только от себя лично.

Итак, я -- антисемит. "Имею мужество" об этом объявить всенародно. Впрочем, для меня лично во всяком случае никакого нет тут мужества, ибо сто тысяч раз в течение двадцатипятилетнего своего политического действования о сем я заявлял, когда надо и не надо. Но раз этого сейчас требуют, то, конечно, я должен.

При этом прошу обратить внимание, что я не какой-нибудь антисемит -- недозрелый. Известно, что в 1917 году появились у нас мартовские эсэры. Так вот с их легкой руки, то есть начиная с февральской революции, появились у нас антисемиты не только февральские и мартовские, а на все двенадцать месяцев в году. Так я не такой. Я антисемит -- "довоенный".

Об этих "месячных" антисемитах поговорим позже. О них можно сказать, впрочем, как говорил Некрасов: "Порвалась цепь великая, порвалась и ударила, одним концом по барину, другим по мужику".

Да. И русские баре, и русские мужики стали одинаково повторять на все лады слова Достоевского: "Жиды погубят Россию".

Но так как сие есть преувеличение и они ее все же не погубят, как уже теперь видно, то отложим пока сию гиперболу.

Итак: что нам в них не нравится?

Откровенно говоря, больше всего нам в них не нравилось то, как они к этому относились, т. е. к тому, что они нам не нравились. Они, можно сказать, совершенно в этом вопросе были невменяемы. И вот почему было совершенно невозможно с ними об этом разговаривать. С. Литовцев, вместо шаманских заклинаний, которыми обыкновенно встречали членораздельную речь даже вполне благоразумного антисемита, заговорил, наконец, человеческим языком, -- не озорно и не лаяй. Этим обстоятельством значительно утишается "ненравленье" в направлении С. Литовцева и тех, кто, как он, способны беседовать, а не только брызгать раздраженными, до последней степени желчи, чернилами.

Новая психика дает возможность, если не методично, то спокойно, разговаривать по пунктам. Без такого уточнения и сосредоточения получается беседа, когда все кричат вместе, не слушая друг друга: манера русско-еврейская, но кто от кого заимствовал, -- не знаю...

Итак, перейдем к пунктам.

Антисемитизм, на мой взгляд, бывает трех родов:

1) Антисемитизм расовый или инстинктивный;

2) Антисемитизм политический или рационалистический;

3) Антисемитизм мистический -- в порядке "сверхчувственном", трансцендентальном", "интуитивном" и так далее. Дело -- не в словах.


## Часть первая. Антисемитизм расовый


В одной из своих статей, вызванных очередной истерикой не то Пасманика, не то Гессена, я уже имел как-то случай заявить, что я лично плохой антисемит в смысле расовом.

Есть люди, которые евреев просто "не переносят". Бесполезно таких спрашивать, что им в евреях не нравится. Не нравится все. Начиная с физических качеств -- наружности, черт лица, горбатого носа, оттопыренных ушей, кривой спины...

Вот я это написал и почувствовал, что сразу же выходит как-то оскорбительно для евреев. Между тем, что же я говорю такое -- плохое?

Если бы я сказал про китайца или японца, что мне не нравится их разрез глаз, который называют косым, или желтый цвет кожи -- не то шафрановый, не то пергаментный; вообще, если я буду описывать наружность китайца, японца, негра, индуса, англичанина, немца, француза, то, перечисляя их физические качества и стараясь, как можно точнее, сии особенности их выразить, я никакого оскорбления какой бы то ни было нации или расе не нанесу. А вот с евреями выходит "совсем наоборот". Стоит самым академическим тоном перечислить несколько отличительных черт этой расы, как таковое описание сейчас же начинает звучать неким измывательством, насмешкой, презрением.

И выходит так, что надо (чтобы жить в мире с евреями) совершенно не замечать их отличительных качеств. Надо раз навсегда признать, что евреи абсолютно ничем не отличаются от остальных наций, то есть признать явное идиотство, ибо евреи как раз имеют очень резкие отличия. А потому подчиниться этой предпосылке, которой от нас требуют -- не замечать еврейских отличий, -- значит подчиниться грубому насилию над мыслью и чувством.

Почему и отчего происходит этот странный факт, что простое перечисление еврейских физических качеств (не говоря уж о моральных, душевных) является для еврейства оскорбительным, я здесь разбирать не буду. Но это так. И тут есть полная аналогия с еще более невероятным явлением. Если еврея назвать его настоящим национальным именем, тем именем, которое встречается на каждой странице Библии, то есть Жидом, то это звучит как удар хлыста, от которого содрогается самый умный и самый кроткий еврей.

Можно ли себе представить, чтобы при каких бы то ни было обстоятельствах русский оскорбился бы тем, что его называют русским? А для евреев этот факт налицо. Как это случилось, почему национальное еврейское имя стало ругательством, о сем будет ниже. Здесь надлежит только эту странность отметить для того, чтобы свободно подойти к расовому антисемитизму.


## * * *


Я начал с того, что я лично -- плохой расовый антисемит. Может быть это потому, что я родился и вырос в Юго-Западном крае и мне приходилось иметь очень много общения с евреями; может быть потому, что со со школьной скамьи у меня были друзья-евреи; но только того физического, чисто инстинктивного отталкивания, которое наблюдается у многих по отношению к евреям, я лично не ощущаю. Может быть, это происходит сейчас и потому, что с годами меньше обращаешь внимания на внешние формы "предмета" и больше проникаешь во внутреннюю сущность; а, может быть, здесь сыграло роль и то обстоятельство, что я лично, не как гражданин рухнувшей Российской Империи, а просто как некий человек, видел от евреев не только зло, но и добро.

Я это говорю только к тому, чтобы меня поняли: не инстинктивная какая-либо психика говорит во мне, когда я хочу заняться реабилитацией и до известной степени апологией расового юдофобства.


## * * *


В известном миропонимании, крайне кургузом и ограниченном, (но к сожалению мировым весом всего еврейства поддерживаемом), всякий антисемитизм зазорен, а тем более антисемитизм расовый.

Но так ли это умно, как кажется? На каких, собственно, аксиомах Эвклида или истинах, им равных, сей взгляд основан? Кто и когда сие установил и определил?

Никто. Сие прогремели иерихонские трубы с таким Зажимом, что только "отчаянные смельчаки" отваживаются пищать им что-нибудь "напротив" -- без всякого, впрочем, результата: никто их анемичного писка не слышит. И если в эту жалкую рать глаголателей, обреченных беззвучно разевать рот, как рыба на песке, зачисляюсь и я, то только потому, что твердо верю:

"Будет день и погибнет великая Троя..."

Будет день, когда (и невозбранно, и полно, и звучно) раздастся свободное от предрассудков человеческое слово.

Я утверждаю, что расовый, или инстинктивный, антисемитизм имеет столько же основания, го есть столь же почтенен или непочтенен, как всякие вообще инстинкты.

Если кто думает, что в настоящее "просвещенное" время инстинкт уже выбыл из числа сил, которыми двигается мир, то достоин сожаления такой наивец. Спрашивается: не прекратился ли бы род человеческий, если бы некоторого рода инстинкты перестали работать? Неужели поклонники рационализма полагают, что можно сотворить ребенка в умственном порядке? До сих пор в этом направлении ученым не удалось создать даже первичной протоплазмы. Следовательно можно сказать: в самом основном вопросе, то есть в вопросе продолжения рода человеческого (из которого вопроса вытекают почти все остальные "вопросы"), владычествует, указует и направляет инстинкт.

Выражение -- брак по расчету -- есть выражение обманчивое. Расчет бывает до брака; если же и впоследствии все продолжается "расчет" и никогда не заговорит "инстинкт", то брака вообще нет.

Я взял этот пример -- "для резкости". А также потому, что инстинктивный или расовый антисемитизм глубоко связан с вопросом о браках между евреями и неевреями. Или другими словами -- с вопросом о смешивании рас. Расовый антисемитизм играет главную роль именно в этом деле; он препятствует "смешанным бракам".

К этому, в сущности, сводится основной смысл всякого расового антагонизма, если таковой смысл вообще существует; ибо расовый антагонизм, который не распространялся бы на эту область, то есть не препятствовал бы смешанным бракам, скоро исчез бы сам по себе. Он исчез бы по той простой причине, что дети от смешанных браков не могут чувствовать расового антагонизма друг к другу, раз у них одна половина, скажем, -- русская, а другая -- еврейская.

Я хочу этим сказать, что расовый антагонизм, а следовательно и расовый антисемитизм, может держаться длительно только в том случае, если он распространяется и на область отношений между мужчиной и женщиной. И более того: отталкивание в этого рода делах и есть самая сущность расового антагонизма.


## * * *


Другими словами, разглядывая расовый антагонизм, мы вращаемся в области инстинктивных эмоций, о которых человечество знает до сих пор весьма мало; кроме разве того, что и в настоящую эпоху человеческой жизни инстинктивная деятельность, то есть инстинктивные чувства и поступки, играет еще весьма существенную роль.

Из этого, однако, не следует, что инстинкт всегда хорош. Нет, в некоторых случаях человечество уже может себе сказать твердо и ясно: такие-то инстинкты (имярек) -- дурные инстинкты.

Вообще же инстинкт отличается тем, что он именно -- "инстинктивный", то есть существо, которое ему подчиняется, не ведает, что творит, или, лучше сказать, -- не ведает цели, к которой толкает его инстинкт. Инстинкт звучит, как категорический императив: делай так. А почему, отчего, вернее для чего, сие почти всегда знать не дано...


## * * *


Один из мощнейших инстинктов -- инстинкт самосохранения. Но ни один самый мудрейший философ не сможет черным по белому доказать, почему зайцу, за которым гонится борзая, непременно важно сохранить свою заячью жизнь. Точно так же невозможно изъяснить, почему с той же страстностью и убежденностью борзая полагает, что эту заячью жизнь надо прекратить. Эти два инстинкта, совершенно в данном случае противоположные, но несомненно исходящие из одного и того же источника, не поддаются никакому рационалистическому объяснению. "Надо жить" -- вот и все. Это "надо" произносится внутри каждого существа с такой повелительностью, что все живущее, не рассуждая, всю жизнь этот приказ исполняет.

Веление инстинкта, по-видимому (я на этом не настаиваю), есть выполнение чьей-то огромной и мощной воли, частички которой запали в душу каждого существа. Но частички эти (в оболочке его существа, темного сознания) обладают способностью к некоторой косности, ибо они не знают истинной цели своего стремления. Так тело, брошенное чьей-то рукой, упрямо стремится сохранить направление, ему данное. Инстинкты консервативны в этом роде. Это, можно сказать, инерция, разлитая в психическом мире.

Инерция эта, эта косность, этот консерватизм, вещь в высшей степени нужная и полезная -- до поры до времени. Благодаря этой косности, благодаря инерции, рулевой, например, может вести судно. Корабль упрямо держится раз данного ему направления. И только благодаря этой "верности" корабля штурман может сделать нужный расчет.

Но эта инерция является вредной, и ее нужно преодолевать, неистово крутя штурвал, всякий раз, когда по ходу дела необходимо сделать поворот. В поворотные эпохи наступает долг преодоления инерции, для чего, по законам механики, необходимо должна быть введена "новая сила", то есть сила, действующая в ином, не прежнем, направлении.


## * * *


Эту "метафизику" вполне можно приложить к рассматриваемому случаю, то есть к расовому антагонизму, частью которого является антисемитизм.

На известных ступенях бытия правильны и благостны некоторого рода расовые отталкивания. Как было раньше и как будет потом, мы не знаем. Но на том отрезке жизни, который нам виден, -- это так.

Этот отрезок измеряется тысячелетиями, конечно. На пространстве этих тысячелетий установлено нижеследующее: благоприятные скрещивания дают некоторые средние степени родства.

Слишком близкое родство дает отрицательные результаты. И это настолько очевидно, что браки в известных степенях родства запрещаются религиями и законодательствами.

Но не менее ясно, что браки в слишком далеких степенях родства тоже дают отрицательные результаты. Этого не видят только те, кто не хочет видеть.

Те же, кто хотят быть зрячими, и кто имел случай наблюдать смешение рас, давно пришли к выводу: браки в очень далеких степенях родства, то есть смешивание далеких друг от друга рас, по какой-то причине дает отрицательные результаты.


## * * *


Вы можете, сколько хотите, доказывать белой женщине (скажем в Америке), что не этично, не гуманно, не философично и просто аморально с точки зрения религиозной, государственной и тысячи иных точек зрения испытывать расовое отвращение к цветным, однако вы ее ни на волос не переубедите. У нее ведь это не рассуждения, а чувство: инстинкт говорит ей с такой категорической повелительностью -- "ты не выйдешь замуж за человека цветной крови" -- что от этого отскакивают какие бы то ни было умствования. Но этого мало: если бы какая-нибудь белая не ощутила этого голоса крови в самой себе и преступила бы "закон" (закон, нигде не написанный в законах, но соблюдающийся тверже, чем иные законы, охраняемые "высшей мерой социальной защиты"), то общественное мнение белого общества тяжелым молотом обрушится на голову такой "вольно-чувственницы".

Хорошо ли это или плохо? Ответ на этот вопрос зависит от "результатов". Каковы же результаты? Результаты смешанных браков белых с цветными -- это метисы.

По-видимому, результаты эти таковы, (то есть в подавляющем своем большинстве метисы не удовлетворяют ни белых, ни цветных, являясь элементом "социально опасным"), что, пожалуй, прав-то инстинкт, отвращающий от смешанных браков.

Что в самом деле во всех "высоких" принципах "равенства людей" и тому подобных утверждениях (которых нет, между прочим, среди одиннадцати аксиом Эвклида), если результатом этих quasi гуманных идей является ухудшение человеческой породы, движение назад, обратно -- к обезьяне. Метисная практика, это один из случаев, когда инстинктивное отвращение может быть объяснено, с точки зрения целесообразности, с достаточной очевидностью.

Какой-то ученый высчитал, что французы находятся друг с другом, кажется, в сороковой (а может быть 25-й) степени родства. Этим проводится мысль, что нации и расы суть не что иное, как собрания сравнительно близких родственников.

Допустим поэтому, например, что американцы находятся между собой в сотой степени родства; а с другими белыми -- в двухсотой степени. По отношению же к неграм американцы, допустим, находятся в тысячной степени родства. Из этих совершенно фантастических цифр можно однако сделать кое-какой вывод.

Людям, в данном случае "американкам", у которых ясно говорит расовый антагонизм, инстинкт как бы шепчет в уши, чтобы не сказать в сердце, следующую заповедь:

-- Ты не выйдешь замуж за одного из своих ближайших родственников; но ты не возьмешь себе в супруги также слишком далекого родственника, каковыми приходятся тебе желтые, коричневые, красные и черные.

Я позволяю себе надеяться, что вышеизложенным (утомительным и скучным) рассуждением я все же показал: расовый антагонизм может иметь под собой глубочайшей целесообразности корень. Может быть (в данное время), прав не вдохновенный моралист, который, потрясая взволнованную аудиторию, вопит с кафедры о том, как низко и недостойно испытывать какой бы то ни было расовый антагонизм по отношению к нашим братьям неграм и китайцам. Быть может, права та маленькая мисс в огромных роговых очках, которая с блестящими глазами выслушав вдохновенную речь оратора и энергичными рукоплесканиями выразив ему свое полнейшее сочувствие, тем не менее порывает всякие матримониальные заигрывания со своим обожателем, заметив легкую примесь цветной крови под его кожей.

При этом отнюдь не колеблется принцип, что негры и китайцы -- наши братья по человечеству. Но разве непременно за всех братьев надо выходить замуж? Негров и китайцев можно и должно любить, но из этого еще не следует, что в них необходимо влюбляться. Влюбляться белой девушке надо в белых мужчин, ибо этим она не только удовлетворит крик своего сердца, но еще даст миру хорошее потомство, а не неких евразиатов, которые, по мнению многих наблюдавших этого рода явление, суть социальная опасность (в настоящую эпоху).

О будущем, разумеется, я не говорю. Весьма возможно, например, что найдутся промежуточные расы, с которыми безопасно могут скрещиваться, скажем, белые с одной стороны, и негры с другой. Такие промежуточные расы могут перебросить мост через опасности метисизма. Когда это будет, тогда, очевидно, наступит тот поворотный момент, когда инерция древнего инстинкта, бывшего правильным и верным в течение тысячелетий, станет уже неправильной, неверной и попросту вредной. Тогда, очевидно, с этим инстинктом придется бороться и, сильно крутя колесо политического и бытового штурвала, ввести в жизнь новую силу, действующую в ином, не прежнем, направлении.


## * * *


Поговорив о расовом антагонизме вообще, можно с некоторой надеждой быть если не понятым, то выслушанным, заговорить о частном виде расового антагонизма -- о расовом антисемитизме.

Все, что мы признали (или не признали) верным для расового антагонизма, все можно приложить и к расовому антисемитизму.

Правда, евреи, как семиты, принадлежат к белой расе. Следовательно, они нам, пожалуй, ближе, чем негры, например. Хотя цвет кожи еще не является абсолютно верным показателем. На одной из своих лекций Милюков утверждал, что (по мнению некоторых ученых) финны и негры -- одной и той же расы. Эта раса в незапамятные времена вышла откуда-то из-за Урала и разделилась на два потока: один взял влево, то есть на юг, пошел по берегам южных морей, где и... обуглился; другой же взял вправо, то есть на север, и в холодах Северного моря... обледенил-я.

Это впрочем -- в скобках. Несомненно же то, что и сре-к-ди белых может существовать некий расовый антагонизм. Вопрос не в том, может ли он быть или нет, а в том, насколько он при данных условиях целесообразен.

Другими словами, я хочу поставить вопрос: можно ли оправдать расовый антисемитизм теми же соображениями, какие приводятся в объяснение расового антагонизма между белыми и цветными?


## * * *


Для того, чтобы ответить на этот вопрос, по моему мнению, нет достаточных данных. Если взять расовый антисемитизм на тот оселок, которым мы пользовались, анализируя антагонизм белых и цветных, то тут стрелка сего компаса не показывает ясно.

Многочисленные примеры с достаточной убедительностью обнаружили, что melange белых и цветных кровей не представляет из себя ничего привлекательного. Еще креолы, как говорят, -- туда-сюда. Первая жена Наполеона Бонапарта, Жозефина Богарнэ, кажется была креолка и, по-видимому, женщина как женщина: не лучше, но и не хуже многих других. Изменяла великому с мелочью, пока гений ее любил; но когда Император освободился от ее чар, бешено его оценила. Но это свойственно отнюдь не одним креолкам.

Что же касается мулатов, то есть помеси белых и негров, то отрицательный взгляд на них, по-видимому, твердо установился. Если это обстоятельство точно, то есть если мулаты в действительности являются неудачными экземплярами, то расовый антагонизм белых и негров этим самым оправдывается. Из этого, конечно, не следует, что негров надо линчевать без всякого толка на всяком углу. Однако, основываясь на сем наблюдении, можно утверждать, что когда белокожие дамы увлекаются черными маэстро чарльстона, то они, дамы, с точки зрения и белых и негров, поступают не только неблаговидно, но и не разумно.

Но вот в отношении смешанных браков между евреями и другими белыми нет никаких определенных указаний. Быть может, практика в этом отношении не велика? Или тут влияют какие-нибудь другие причины? Я лично не знаю какого-нибудь специального труда по этому вопросу. Мне кажется, что и в антисемитской литературе этому делу уделено мало места. Я лично знавал достаточно людей с примесью еврейской крови. Не могу сказать, чтобы я вывел определенное мнение из этих примеров. Есть известные аристократические русские фамилии, у которых весьма явственна "еврейская бабушка". Эти аристократы не лучше и не хуже других.

Словом, здесь, по-видимому, нельзя установить таких ясных вех, как в вопросе о расовом антагонизме между белыми и цветными. И тем не менее факт налицо: очень многие русские испытывают расовый антагонизм по отношению к евреям. Есть ли обратная тенденция, то есть испытывают ли расовый антагонизм евреи относительно русских, я не знаю, и потому говорить об этом не буду.

Этот расовый антагонизм русских к евреям, даже в том случае, если невозможно доказать, что дети от смешанных русско-еврейских браков являются элементом отрицательным, -- этот расовый антагонизм все же может быть и объяснен, и оправдан.

Для того чтобы моя мысль была яснее, я возьму один пример, который мне самому не нравится: очень уж он грубый. Но зато -- четкий.

При скрещивании лошадей и ослов эти две расы, по-видимому, не испытывают расового антагонизма. Безусловно, лошади и ослы -- слишком далекие родственники; и лучше бы им было любить друг друга по-братски, не вступая в супружество. Тем не менее, благодаря гнусному попустительству, вернее сказать подстрекательству человека, такие, как бы противоестественные, браки бывают.

И что же? Каков результат? Результат на первый взгляд совсем не плох. Ибо плоды осло-конской любви -- мулы -- являются экземплярами в некотором отношении весьма ценными: они воплощают силу лошади и выносливость осла.

Для человека, принимающего в расчет только свою человеческую выгоду, это даже очень хорошо. Но если представить себе -- horribile dictu -- националистов-лошадей и националистов-ослов (причем эти расисты сознательно или бессознательно хотели бы сберечь ослиную и лошадиную расы), то с их точки зрения эти смешанные браки ужасны.

Почему?

Да потому, что при всех их достоинствах (лошадиной силы и ослиной выносливости) мулы поражены каким-то странным заклятьем: они не дают потомства. И таким образом, если бы все лошади женились на ослах и все ослы вышли бы замуж за лошадей, то через некоторое время результатом этих повальных браков была бы ужасная картина: на свете остались бы только одни мулы, беспотомные. И когда за старостью лет мулы бы передохли, то вместе с этими последними могиканами исчезли бы с лица земли три расы: лошадей, ослов и мулов.

Может быть, расовый антисемитизм (русских по отношению к евреям) таит в себе нечто, о чем следовало бы поразмыслить на досуге. Может статься, что какой-нибудь явный мракобес, обскурант, черносотенец, словом некая подлая личность, испытывающая таковой расовый антисемитизм, и мудрее и чище неких возвышенных мыслителей, проповедующих нам относиться к евреям, как к людям своей расы.

Может статься, что если бы были услышаны гуманные их призывы, то это означало бы чью-то гибель; гибель если не двух рас, то по крайности одной -- русской.

Хороша ли она, или плоха, но во всяком случае она существует. Существует и имеет некоторое право жить под солнцем. И нельзя упрекать расы, как и отдельных людей, за то, что ни не желают умирать. Такое нежелание смерти, конечно, есть только инстинкт, но нельзя сказать, чтобы этот инстинкт был такой уж непочтенный. Я думаю, что клеймить и позорить его -- совершенно не за что.

Так вот, может статься, что эти "презренные слепцы" (те, которые испытывают расовый антисемитизм) видят дальше иных зрячих. Так почтовый голубь, глупая птица, покружившись одну минуту в воздухе, безошибочно находит прямой путь к дому за тысячи верст. А этого, как известно, не может сделать ни один философ.

Голубю удивляются, им восхищаются. Но почему же, если человек (так же бессознательно, как голубь чует свое жилище) чует опасность в евреях для русской расы, почему же бросать в него грязью'? Такое бросание тем более бессмысленно, что до расового антагонизма так же не "добросить", как до почтового голубя. Эта птица летит слишком высоко, и в нее шматком грязи не дошвырнешь; а расовый инстинкт сидит слишком глубоко, и никакие "убеждения" до него не доходят.


## * * *


Какого же рода опасностью может грозить одна раса другой (кроме указанных опасностей метисного свойства)? В частности, какой опасностью может грозить еврейская раса русской расе?

Очень простой. Опасностью поглощения.

Еврейская кровь, по-видимому, -- гораздо сильнее. Можно с несомненностью утверждать, что из десяти русско-еврейских детей девять унаследуют черты родителя еврея.

При таких условиях представим себе на минуту, что все русские, сколько их только есть, поженились бы на еврейках; и все евреи женились бы на русских. Что это обозначало бы?

Это означало бы, что русская раса по существу исчезла с лица земли; ибо народившиеся от этих смешанных браков дети уже не возродили бы русские черты, а воплотили бы только еврейские.

Может быть, с объективной точки зрения это было бы очень хорошо. Но объективной точки зрения пока что нет и быть не может; ибо судьи кто? Беспристрастных судей, которые стояли бы над расами, еще нет, или во всяком случае они безмолвствуют.

С субъективной же точки зрения, то есть с точки зрения русской нации, такой результат совершенно нежелателен. И каждый русский, который хотел бы сохранить свою расу, "национально прав". Наоборот, не прав тот, который свою расу "предает"; то нечто, что передано ему его родителями и что идет из глубины тысячелетий, отдает на поток и разграбление -- "прекрасных глаз" ради.

Так то и выходит, что "грубые люди" (те, которые ощущают расовый антисемитизм) гораздо тоньше иных утонченных; ибо сии последние за иерихонскими трубами, изрыгающими рулады громких, но весьма пошлых и ничем не доказанных фраз, не слышат предостерегающего голоса крови.


## * * *


Я надеюсь, что в предыдущем изложении я, если не доказал, то высказал:

1) что расовый антагонизм связан с антагонизмом "брачным", чтобы не сказать -- половым; если же этого последнего нет в наличности, то таковой расовый антагонизм -- не настоящий, а эфемерный; ибо он легко растаивает в смешанных браках, каковое явление называется ассимиляцией рас;

что расовый антагонизм должен расцениваться как положительный или отрицательный в зависимости от того, какие результаты дают смешанные браки антагонирующих рас; если эти результаты явственно благоприятны, то антагонизм нецелесообразен, вреден, реакционен, отжил свой век, является тормозящим предрассудком; наоборот, если смешанные браки угрожают одной из рас или обеим вместе, то расовый антагонизм должен быть признан инстинктом мудрым, возвышенным, имеющим в себе общечеловеческую ценность;

что все вышеизложенное относительно расового антагонизма вообще, целиком может быть отнесено к расовому антисемитизму в частности;

4) что вопрос о последствиях смешанных русско-еврейских браках недостаточно освещен с той точки зрения, понижает ли смешение этих кровей сии расы;

5) но что можно утверждать с достаточной достоверностью: смешанные русско-еврейские браки ставят под опасность русскую расу, как слабейшую в смысле крови, -- под опасность поглощения ее расой еврейской.


## Часть вторая. Антисемитизм рассудочный или политический


## Глава I. Взгляд и нечто


## Вступление


Признаю, что моя классификация антисемитизмов по меньшей мере спорная. Начать с того, что в политике очень большую роль играют страсти человеческие. А потому назвать антисемитизм политический одновременно рассудочным, пожалуй, достаточно неудачно. Но я все же буду держаться этой номенклатуры вот по каким причинам.

Человек говорит (для ясности скажем, что говорит женщина белая): "Я чувствую известного рода неприязнь к цветным людям; во всяком случае я не выйду замуж за негра". Сколько вы ее ни расспрашивайте, вы не добьетесь вразумительного ответа, почему она так чувствует. Если она будет представлять вам резоны, то они явно притянуты за волосы. По существу же дело все сведется к восклицаниям: "Не могу! Не хочу! Мне неприятно! Мне противно!" И к тому подобным бездоказательным доказательствам. Люди литературные в этих случаях объясняют неграмотным: "Это голос крови".

До самого последнего времени такое словоупотребление и считалось просто литературной метафорой. Но вот, несколько лет тому назад микроскоп доказал, что выражение "голос крови" есть какой-то обрывок очень значительной и очень давно утерянной мудрости. Когда-то, скажем, во времена Атлантиды, знали, что у людей разных рас неодинаковая кровь. Потом эти знания были утеряны. В XX веке они восстановлены при помощи стекол Цельсия.

Таким образом, инстинктивное отвращение белой женщины к цветным и обратно, может быть, сейчас, если не объяснено, то иллюстрировано и почти, можно сказать, измерено при помощи анализа крови. Но тем не менее, однако, это уже сейчас измеряемое чувство есть все-таки чувство; оно отнюдь не является следствием каких-либо логических умозаключений.

Совсем другое дело -- политика. В этой сфере под самые африканские страсти все же всегда подводят какие-то данные из области "ума холодных наблюдений". Какие-то рассудочные доводы. Правда, эти доводы часто не только не разумны, а просто идиотичны. Но ведь и в безгрешной математике бывают математические ошибки; и все же это математика, хотя и ошибочная, а не... "стеариновая свечка".

Когда какой-нибудь "расист", то есть человек, ярко чувствующий расовую любовь и расовую ненависть, выступает на политической арене, он хотя внутренне и опирается на свои чувства, на свои инстинктивные симпатии и антипатии, но все же перед внешним миром орудует какими-то рационалистическими соображениями.

И это происходит по простой причине. В политике всегда приходится обращаться не только к своим единомышленникам, или вернее "единочувственникам", но также и к политическим противникам. А эти последние чувствуют ведь иначе. Если они чувствуют иначе, то "чувственные аргументы" другой партии от них отскакивают. Между тем в политике противники хотя и борются друг с другом, но все же стараются найти какой-то между собою мост. Они ищут его хотя бы для того, чтобы на этом мосту... сразиться.

Таким мостом, который соединяет два "разночувствующих" берега, является рассудок, рассуждение, логика; ибо предполагается, что логика, в противность чувствам, одна и та же у всех людей.


## * * *


Политический мир живет довольно упрощенными доктринами, но зато доктринами, всеми признаваемыми. Доктрины эти различны в разные эпохи в разных местах и у разных народов; но в каждом данном месте, в каждое данное время, есть некие положения, которые считаются общепризнанными. В тех же случаях, когда таких общепризнанных положений, разделяемых всеми политическими партиями, совершенно не оказывается, тогда политическое общение, собственно говоря, прекращается.

Такой именно разрыв наступил у нас с большевиками. Нам с ними нельзя было "спорить". У нас не оказалось ничего общего. Мы не могли найти ни одного положения, которое обе стороны разделяли бы. А спор ведь всегда сводится только к одному: найдя положение, которое обе стороны признают, доказывать, что спорный вопрос соответствует или не соответствует этому бесспорному положению, признаваемому обоими спорщиками. Так как с большевиками таких "общих истин" у нас не было, то, значит, и спорить нельзя было. С ними можно было только драться. И дрались. Кто оказался сильнее, тот покорил себе другого, покорил физически, но не логически. Для того, чтобы оказалось возможным "логическое покорение", нужно было, чтобы сама жизнь выбила из большевистских голов заполонившую их дурь. Это сейчас в некоторой степени сделано. И хотя физически мы находимся под пятой большевиков, но в логическом порядке мы одержали частичную победу. И это потому, что большевики, декретируя НЭП и связанные с ним уступки, этим самым должны были признать правильность некоторых наших положений. Это конечно не мешает им с тем большей злостью (в противоположность Петру Великому) расстреливать своих "учителей".

Политический антисемитизм (то есть некоторое движение, направленное против евреев) даже в тех случаях, когда он исходит из расового антагонизма, базируется на каких-то "логических" данных. Этому вопросу посвящена целая литература, с которой я знаком весьма мало. Но я и не обязан с ней знакомиться, ибо меня вызвали на диспут, очевидно, не для изложения литературы, которую каждый желающий может прочесть, а для выслушивания моих собственных по сему поводу соображений.

С. Литовцев так и писал: пусть кто-нибудь имеет мужество объявить себя антисемитом и объяснить: "мне не нравится в евреях то-то и то-то".

Я это и делаю. Но расовый антисемитизм я описывал, так сказать, в качестве стороннего зрителя, ибо у меня нет в этом отношении особо острых ощущений. В качестве же "антисемита политического" я могу внести свою личную ноту, ибо мой антисемитизм именно такого, политического свойства.

Однако, здесь мне приходится несколько видоизменить формулу, изобретенную С. Литовцевым. Тут не к месту говорить о том, "что мне в евреях не нравится" и вообще, нравятся ли они мне или нет; тут к месту будет объяснить, почему я полагаю, что с евреями необходимо политически бороться.

Итак, я полагаю нужным бороться с евреями. Но я намеренно очень суживаю и ограничиваю плацдарм этой борьбы. Я не имею права сказать (ибо я не настолько знаю историю), что с евреями нужно было бороться от сотворения мира, всегда и всюду. Может быть, когда-нибудь, если верить в переселение душ, мое "я" в каком-нибудь Египте или в еще более древней стране, было филосемитическим. Точно так же я не могу утверждать, что во всех своих "будущих существованиях" я буду бороться с евреями; весьма возможно, что когда-нибудь мне покажется все сие ненужным, этот этап пройденным и ликвидированным.

Сейчас я хочу говорить о России и о XX веке. Разумеется, русское еврейство связано с мировым еврейством, и поскольку эта связь действительна, надо бы говорить и о мировом еврействе. Но душа у меня к этому пока что не лежит. И потому я буду, всячески избегая расширительных толкований, держаться русской почвы.


## Нео-антисемиты


Русский политический антисемитизм самой природой вещей разделен на две породы: на антисемитов дореволюционных и антисемитов послереволюционных.

Последних гораздо больше. Начав формироваться сейчас же после февральских событий 1917 года, они стали увеличиваться в числе с каждым новым "райским" нововведением, которое революция преподносила русскому обывателю. Этот последний стал замечать, что в постановке сих волшебных картин участвовали в "неподобающем проценте" еврейские режиссеры. За последние же годы антисемиты в Советской России растут, как грибы. И это обстоятельство ведь и было причиной, почему был созван диспут, состоявшийся 27 мая 1928 года, диспут в свою очередь вызвавший сию книгу.

Достойно примечания, что в настоящее время наличие грозного антисемитизма в Советской России уже и не пытаются отрицать. Некоторые прозрели его давно, как например Ек. Кускова.


## * * *


Но не все увидели истину одновременно. В 1927 году появилась моя книга "Три столицы". В этой книге я описал свое тайное путешествие в Советскую Россию. Как впоследствии оказалось, меня "возили", охраняли и вывезли обратно за границу агенты ГПУ, были ли они чекисты "взаправдашние" или чекисты поневоле, в данном случае несущественно... Мне мой "просак" стал известен через два-три месяца после выхода книги, широкой публике много позже -- после разоблачений, появившихся в журнале "Иллюстрированная Россия" за подписью Бурцева. Естественно, что выступление Бурцева произвело великую сенсацию. Но, к удивлению моему, в рассуждениях печати, оживленно комментировавшей так и этак происшедшее, не было того, чего я ждал.

Дело в том, что в книге "Три столицы", в числе прочих наблюдений, высказана твердая уверенность в том, что жесточайший антисемитизм широко захватывает Россию, и что поэтому евреям, там проживающим, при ликвидации советского режима грозит серьезнейшая опасность. Не отличаясь кровожадностью, я высказал одну мысль, изложенную в воображаемом диалоге с неким собирательным Липеровичем, который играет у меня ту же роль, что Танкелевич у Ек. Кусковой.

Я убеждал Липеровича, что было бы лучше, если бы евреи, которые могли бы это сделать, уезжали бы из Советской России.

По поводу таких моих наблюдений и мыслей, в еврейском лагере, а также в русских группах, к евреям примыкающих, разразилась буря негодования. Поэтому естественно было ожидать, когда оказалось, что мое путешествие совершилось под покровительством чекистов, града молниеносных статей на тему: "так как Шульгин ездил в сопровождении агентов Чека, втиравших ему в глаза то, что им нравилось, то они по какой-то причине сочли нужным внушить ему и призрак антисемитизма".

Но таких статей не последовало. Почему? Потому что была сделана проверка, как моих, так и сотен других однородных заявлений. И оказалось: несмотря на то, что Шульгин путешествовал в обществе чекистов, его наблюдения насчет антисемитизма в Советской России правильны. Антисемитизм есть и растет с каждым днем.

И вот в газетах, только что изливших на меня потоки желчи (Гессен) или боли (Пасманик), появилась рубрика: "Антисемитизм в Советской России". И изо дня в день газеты стали рассказывать читателям о все усиливающихся проявлениях этого антисемитизма. При этом газеты черпали свои сведения как из советской печати, так и из неоднократных заявлений "ответственных" советских сановников.


## * * *


По этой-то причине я и получил приглашение прибыть на диспут "об антисемитизме в Советской России" и выступить "по вопросу, вам так хорошо знакомому".

Вот я и выступаю. Правда, не на диспуте, а при посредстве настоящей книги, ибо я считаю, что еврейский вопрос в данное время плохая тема для митингового обсуждения. Но я должен сказать, что вопрос этот вовсе мне не "так хорошо знаком". У меня осталось общее ощущение, которое не может не броситься в глаза каждому, кто при каких бы то ни было условиях пробудет некоторое время в Советской России. Однако, мои сведения весьма недостаточны. Они показались заслуживающими внимания только при свете статей Гессена и Пасманика, знающих еще меньше.

Итак, поговорим сначала об антисемитизме в Советской России.

Прежде всего отметим еще раз: эпоха беспардонного отрицания антисемитизма; эпоха, когда считалось, что антисемитизм есть казенная выдумка, насаждаемая "Императорским правительством"; эпоха, когда полагалось быть твердо убежденным, что антисемитизмом заражены лишь "подонки общества"; эпоха, когда верилось, что публицисты, которые пишут статьи против евреев, пишут их "за деньги", получаемые от министерства внутренних дел, или же они -- маньяки, одержимые некими навязчивыми идеями, или люди-звери, некие Ландрю в политике; другими словами, эпоха, характерная для дореволюционного времени, кончилась.

Антисемитизм есть. Антисемитизм растет. Он захватывает широкие круги русского народа. Он захватывает людей всяких политических направлений: реакционеров, либералов, социалистов, коммунистов. Наличие сильнейшего антисемитизма отрицать больше нельзя.

Если это так, то естествен вопрос. По какой причине он появился там, где его раньше не было?

Надо сказать, что в отношении антисемитизма дореволюционная Россия представляла из себя очень поучительную картину.

Географически антисемитизм совпадал с так называемой "чертой оседлости". Другими словами, антисемитизм был там, где евреев было много. Где население их хорошо знало, постоянно с ними сталкиваясь. И так как черта оседлости проходила по территории главным образом малорусского населения, то этнографически русский антисемитизм был присущ малороссиянам и более правильно должен был бы называться не просто русским, а малороссийским.

В России северной и восточной, где евреев было мало и где их совершенно не знали, антисемитизма почти не было.

Это касается как толщи населения, так и верхов. В губерниях малороссийских и некоторых других западных (белорусских и польских) вовсе не только низы были антисемитичны. Нет, люди грамотные, люди интеллигентные, люди глубоко культурные находились во власти этих же настроений. Правда, рядом с этим историческим малороссийским течением начинала формироваться и по-новому мыслящая филосемитская русская интеллигенция. Но она или находилась в той или иной зависимости от евреев; или же в зависимости от либеральных, радикальных и революционных групп, имевших, как общее правило, свой руководящий центр в северной России. Но уже политическая секта, хотя и совершенно революционная (я говорю об украинских сепаратистах), которая однако не находилась под северным влиянием, сочетала в себе революционность и антисемитизм. Недавнее убийство атамана Петлюры евреем Шварцбардом доказывает это лучше всяких других доказательств.

География в еврейском вопросе имела такое серьезное значение, что она наложила свой отпечаток на народное представительство. Если мы возьмем составы Государственных Дум, то увидим, что южная и западная Россия давали преимущественно правых и националистов. Неизбежной принадлежностью этой правости и русского национализма, было отрицательное к евреям отношение.

Таким образом до революции антисемитизм был присущ:

Географически -- черте оседлости, то есть южной и западной России;

Этнографически -- малорусскому и отчасти белорусскому и польскому населениям;

Политически -- правому крылу.


## * * *


Совершенно иную картину представляет антисемитизм теперь, пройдя страдные годы революции.

Географически -- он с каждым днем заливает все большую территорию, имея тенденцию распространиться на всю Россию. Главным гнездом сейчас, по- видимому, становится Москва. Раньше же центрами антисемитизма были Киев, Одесса и другие южные и западные города.

Этнографически -- антисемитизм из малороссийского становится общерусским; может быть даже -- великорусским по преимуществу. По крайней мере это было бы вполне естественно. Для Великороссии антисемитизм есть явление новое; известно, что переживания неофитов острее. У великороссов нет той привычки к евреям, которая есть у южного населения. Это последнее умеет в значительной мере переплавлять злобу в насмешку, отчего антисемитизм юга, в настоящее время, в общем должен быть добродушнее. Антисемитизм севера, теоретически говоря, должен быть в настоящее время проникнут более трагическими чертами: еврейство должно казаться бичом, перед лицом которого застывает смех. Мода и стиль "еврейских анекдотов", то есть анекдотов о евреях, чем сейчас заполнена Москва, принесены, вероятно, с юга. Эти анекдоты, кои (по крайнему непониманию) так преследуются со стороны товарищества "Гессен и KR", на самом деле суть то масло, которое реально понижает волны негодующего океана: то, над чем можно смеяться, нельзя уже так драматически ненавидеть.

3) Политически антисемитизм, характерный до революции для правого крыла, быстро идет налево, захватывая все политические течения. Советские газеты пестрят заявлениями об антисемитизме в самой коммунистической партии. Эти антисемиты-коммунисты, конечно, для евреев самые опасные. Они в нужную минуту применят к ним, то есть к евреям, все те "массовые меры", которые они в течение ряда лет применяли ко всяким другим "массам": помещикам, офицерам, духовенству, интеллигенции, буржуям, "мелким буржуям", "кулакам", "середнякам", "несознательным рабочим" и т. д. Эти антисемиты-коммунисты, вероятно, явятся зачинщиками погромов, если таковые будут. Они, в этом случае, с одной стороны дадут волю своему "революционному темпераменту", то есть палачеству, а с другой будут преследовать благую цель: выслужиться перед народными массами, перед их новыми настроениями; сделать карьеру на еврейской крови так же, как они сделали ее на крови русской.


## * * *


Таким образом мы видим, какое резкое расширение фронта, или вернее трех фронтов, сделала революция в вопросе антисемитизма. Можно сказать, что евреи на революции выиграли тактически, но проиграли стратегически. Революция принесла евреям равноправие... и огромный подъем антисемитизма. Думаю, что последний с избытком покрывает первое. Но во всяком случае идти назад нельзя. Даже если бы сами евреи молили: "верните нам наши ограничения, лишь бы только антисемитизм был такой, как раньше, не больше...", то ограничения не будут возвращены, а антисемитизм будет расти, пока не исчерпает положенной ему меры.

О причинах такого разрастания антисемитизма и говорить не хочется.

Ужели это не ясно?

Антисемитизм начал расти с первых дней революции. Спрашивается: почему?

А почему, когда рядом с Государственной Думой (то есть рядом с единственным центром, единственной властью, которая могла временно стать на замену "разбежавшегося" Императорского правительства) вырос роковой Исполком-Совдеп, то делегатами от этого нового учреждения были присланы (в Комитет Государственной Думы) один русский (Соколов) и два еврея (Нахамкес-Стеклов и Гиммер-Суханов), -- почему?

Так, с первых же минут, обозначилось "еврейское засилье" на верхах революционной стихии.

Каждый новый день и каждый новый час приносил подтверждение этого наблюдения. Движимые каким-то неудержимым напором, евреи поползли "наверх". Точного их "процента" никто не подсчитал, но впечатление было оглушающее. Когда-нибудь история (если ее не затушуют, не задавят и не подделают) расскажет этот процесс. У живых же свидетелей, у очевидцев, от этого времени осталось неизгладимое впечатление: евреи и грузины -- грузины и евреи. Впоследствии к этому припутались латыши, китайцы, поляки... Поляки засели преимущественно на верхах Чека и провели памятную борозду. Латыши сравнительно быстро куда-то скрылись. Китайцев тоже сплавили. Но "евреи и грузины -- грузины и евреи" остались и по сию пору. Что же это такое, сия пресловутая борьба Бронштейна (Троцкого) с Джугашвили (Сталиным), как не та же старая погудка на новый лад. Евреи и грузины, грузины и евреи...

В настоящее время, как уже было сказано, поняли, что отрицать это еврейское засилье (в революционной стихии) нельзя. Оно есть попросту факт. Поэтому, не отрицая его, стараются его объяснить.

Это, мол, вполне естественно: это, дескать, объясняется прежним приниженным положением еврейства. Сильно сжатая пружина разжалась с соответствующим эффектом. Когда давившая рука ушла, еврейство не могло не быть выброшено вверх, как не может не вылететь пробка от шампанского, когда с бутылки сняты "ограничения" проволоки.

Другие стараются оттенить, почему особенно подействовало на русское население появление евреев у власти. Русские де совершенно были к этому непривычны; еврей и властитель казались понятиями совершенно несовместимыми. Поэтому это "невозможное" так больно поразило и ударило.

Объяснения эти могут быть верны и неверны. Но во всяком случае они ничуть не подвинут вопроса. Ибо, если естественно, что сильно прижатое еврейство разжалось с силой, то можно ожидать, что так же выпрямится и русская рессора. Если естественно было еврейское выдвижение вверх, то столь же естествен будет обратный процесс, то есть русское стремление "ввысь". А так как евреи добровольно не уступают занятых ими мест, то разыгрывается борьба, которая питает и будет питать антисемитизм. В сущности это объяснение объясняет только, что при этих условиях антисемитизм неизбежен.


## * * *


Чтобы начертать правдивую летопись о роли еврейства в революции; об участии еврейства в большевистской авантюре; о руководительстве ими в коммунистической партии, нужно было бы написать том. И к этому тому текста надо было бы придать несколько томов "приложений", то есть документальных данных, подтверждающих те или иные утверждения. В настоящее время такой труд никому не под силу. Но он и не нужен сейчас.

Нас спрашивают: "Что вам в нас не нравится?" Я позволю себе ответить за нео-антисемитов, народившихся вместе с революцией, а также за одиннадцать лет пребывания у кормила правления советской власти:

-- Не нравится нам в вас то, что вы приняли слишком выдающееся участие в революции, которая оказалась величайшим обманом и подлогом. Не нравится нам то, что вы явились спинным хребтом и костяком коммунистической партии. Не нравится нам то, что своей организованностью и сцепкой, своей настойчивостью и волей, вы консолидировали и укрепили на долгие годы самое безумное и самое кровавое предприятие, которое человечество знало от сотворения мира. Не нравится нам то, что этот опыт был сделан во исполнение учения еврея -- Карла Маркса. Не нравится нам то, что эта ужасная история разыгралась на русской спине и что она стоила нам, русским, всем сообща и каждому в отдельности, потерь неизрекаемых. Не нравится нам то, что вы, евреи, будучи сравнительно малочисленной группой в составе российского населения, приняли в вышеописанном гнусном деянии участие совершенно несоответственное. Не нравится нам то, что вы фактически стали нашими владыками. Не нравится нам то, что, став нашими владыками, вы оказались господами далеко не милостивыми; если вспомнить, какими мы были относительно вас, когда власть была в наших руках; и сравнить с тем, каковы теперь вы, евреи, относительно нас, то разница получается потрясающая. Под вашей властью Россия стала страной безгласных рабов, они не имеют даже силы грызть свои цепи. Вы жаловались, что во время правления "русской исторической власти" бывали еврейские погромы; детскими игрушками кажутся эти погромы перед всероссийским разгромом, который учинен, за одиннадцать лет вашего властвования! И вы спрашиваете, что нам в вас не нравится!!!


## * * *


Такова речь антисемитов новых, антисемитов послереволюционных. Моя передача их образа мыслей крайне бледна. Когда они заговорят сами, то есть когда они будут иметь возможность говорить, мир услышит такой вопль возмущения, что перед ним потускнеют иеремиады всех веков. Откроются неизведанные бездны страдания; и изрыгнут они левиафанов рев к потрясенным небесам.


## * * *


Конечно, можно сколько угодно ослаблять эту точку зрения. Можно делать то, что уже пытались делать, и что будут делать в будущем. Можно утверждать, что евреи повинны во всех ужасах не больше, чем русские, или другие российские народы. Можно требовать, чтобы делались различия между евреями коммунистами и евреями не коммунистами. Можно даже доказывать и можно даже доказать, что еврейская масса пострадала от революции, большевизма и коммунизма так же как и другие народы Российской Империи.

Все это в известной мере можно и должно делать. Через некоторое время настойчивая проповедь в этом смысле может принести известные плоды при известных условиях.

Но не скоро это сознание проникнет в широкие круги русского народа, напитавшиеся антисемитизмом. Народный приговор сделан. Поколебать его так же трудно, как трудно было в былое время поколебать некоторые устоявшиеся представления. Долгое время, например, мужик думал, что все его счастье -- в помещичьей земле. Это была неправда -- помещичья земля принесла ему моря крови и океан слез; но попробовали бы вы в свое время поколебать это мужицкое представление. Оно было упрямее, огромнее и массивнее, чем любой из трех китов, на которых держалась Россия. Опершись на это чудовище, "сеятели разумного, доброго, вечного" творили свое дело. И сотворили.

Таким же апокалиптическим чудовищем внедрился сейчас антисемитизм в толщу народного сознания. Он страшен и своим весом, и косностью взятого направления. Он будет переть по обретенному пути, пока не разобьет себе голову о стену. И, разумеется, найдутся новые "сеятели разумного, доброго, вечного", которые усядутся на голове чудовища, между его зелено-красными глазами, и, как индийские корнаки, ударами молоточка по широкому лбу, будут направлять его мамонтов путь.

"Народный приговор" сделан. Он грозит страшными бедами двум народам. Но безумны те, кто думают взять его "в лоб", скрутить, накричать на него, переупрямить "громкими словами". Словами, которых чудовище, по счастью, не слышит; потому что если бы оно их услышало, то пришло бы в еще большую ярость. Ибо слова, которыми хотят его успокоить, -- лживы! При всей своей тупости и ограниченности чудовище все же понимает, когда ему лгут. К его уху и сердцу дойдут только правдивые слова, да и то не сразу: первых смельчаков, которые будут говорить ему правду, оно растерзает. Но затем правдивая речь, бесстрашно повторяемая, все-таки дойдет до цели. Правдивым словам чудовище, если не сразу, то когда-нибудь преклонит ухо. Нужно, чтобы оно хоть на одно утверждение рявкнуло: "Да, это правда; этот не врет!" После этого оно выслушает остальное.


## * * *


Об этом будет сказано ниже больше. Сейчас я хочу сказать только: надо признать то, что было. Голое отрицание, то есть утверждение, что евреи ни в чем не виноваты -- ни в российской революции, ни в консолидации большевизма, ни в ужасах коммунизма -- есть самый худший путь. Это путь тех "бандерильеров", которые раздражают быка красными плащами. Хорошо, если за бандерильерами стоит бесстрашный "эспада", который одним ударом толедского клинка положит быка на месте. Но что-то не видно такого тореадора на арене антисемитизма.

Уже большой шаг вперед, если можно это огульное обвинение еврейства во всех бедах, свалившихся на Россию, в известной мере дифференцировать. Хорошо уже, если можно найти "оттенки"; ибо тогда, в зависимости от этих оттенков, можно знать, с кем и как говорить.

Первое, самое грубое (примитивная психология), весьма далекое приближение к истине есть следующее:

1) Все жиды -- коммунисты.

Из этой грубой скорлупы, явно несостоятельной, ибо легко указать, помимо эмигрировавших евреев, массу евреев, которые страдают под игом коммунистической советской власти, страстно ее ненавидят и борются с ней, -- вылупливается ядро значительно более продуманное:

2) Не все жиды коммунисты, но все коммунисты -- жиды.

Это утверждение уже значительно ближе к истине. Но и оно может быть подорвано тоже нехитрыми и немудрыми доводами. Целый ряд виднейших коммунистов -- не евреи. Кроме того, в каждой деревне найдется сколько угодно коммунистов и других национальностей.

Поэтому из этого "плода недолгой науки" вылупливается следующее зернышко:

3) Не все жиды -- коммунисты; не все коммунисты -- жиды; но в коммунистической партии евреи имеют влияние, обратно пропорциональное их численности в России.

Откровенно говоря, я думаю, что это зернышко совсем близко к истине. И хотя внешним диктатором был сначала Ленин, а потом Сталин, я пока что остаюсь при этом мнении.


## Старые антисемиты


Итак, я посильно, но крайне бледно, изложил психологию антисемитов послереволюционных, то есть, так сказать, неофитов антисемитизма. Их очень яркие и очень страстные чувства я излагаю несовершенно потому, что я лично к ним не принадлежу; я, как уже было сказано выше, антисемит старый, закоренелый в своих убеждениях, но, "по множеству лет", в течение которых с еврейским вопросом приходилось сталкиваться, я -- антисемит, кое-что передумавший. Эти думы, вероятно, придется и антисемитам более юным передумать в свое время.

Быть может, будет небесполезно, ввиду того, что эта работа посвящена ответу на вопрос "что вам в нас не нравится?", быть может будет небезынтересно рассказать, как я лично стал антисемитом. И это потому, что я, как мне кажется, -- "один из многих".


## Глава II. Прошлое


## "Студенческие" волнения


В своей первой юности я антисемитом не был. Во второй Киевской гимназии, где я воспитывался, этого духа не замечалось. Хороший товарищ был хорошим товарищем вне зависимости от того, был ли он Эллином или Иудеем. Не было "слепого" антисемитизма и у нас в семье. "Киевлянин" вел твердую линию в том смысле, что он был совершенно независим от каких бы то ни было еврейских влияний, но вместе с тем газета была свободна и от власти всезаслоняющих страстей. Мне кажется, что в ту эпоху, когда политическое затишье обозначало штиль перед еще не видимой бурей, то есть в начале 90-х годов, "Киевлянин" в еврейском вопросе готов был стать на тот путь, на который я пошел в 1915 году, когда подписал так называемую "Великую Хартию Прогрессивного Блока". Эта "акция", как известно, была тогда мудро формулирована Милюковым так: "вступление на путь постепенного снятия ограничений с евреев..."

Антисемитом я стал на последнем курсе университета. И в этот же день, и по тем же причинам я стал "правым", "консерватором", "националистом", "белым", ну словом тем, что я есть сейчас...

В 1899 году петербургские студенты устроили на улицах столицы какие-то политические демонстрации. Полиция потребовала демонстрации прекратить; студенты не подчинились. Вызвали казаков. Казаки разогнали их нагайками.

В то время я был весьма далек от политики и достаточно небрежен в отношении университета. Но случилось так, что я пришел в Alma Mater в тот день, когда в Киеве были получены известия о петербургских событиях. Длиннейшие коридоры университета были заполнены жужжащей студенческой толпой Меня поразило преобладание евреев в этой толпе. Было ли их более или менее, чем русских, я не знаю, но несомненно они "преобладали", го есть они руководили этим мятущимся месивом в тужурках.

Чем господа студенты занимались? Они придумали оригинальный способ протестовать против действий казаков решено было не учиться Сие было, конечно, не умно и выходило по поговорке в огороде бузина, а в Киеве... баклуши бьют. Но каждый барон, а тем более студент, может иметь свою фантазию, можно и не учиться, если это нравится и если считать, что Всевели-кое Войско Донское или славная Кубань понесут от студенческого безделья какой-то урон. Я лично ничего не имел против того, чтобы студенты, которые желающие, "протестуя против насилия", вместо того, чтобы идти в аудитории, гуляли по коридорам.

Но когда "забастовщики", "протестуя против насилия", сами учинили самое явное и наглое насилие, вышвырнув из аудитории профессоров и небастующих сту-дентов; когда они стали бить не баклуши, а своих собственных товарищей за то, что они их взглядов на борьбу с казачеством не разделяли, то я возмутился духом велие. Меня весьма мало интересовали лекции сами по себе в то время; но нарушение "принципа свободы труда" оскорбило меня до самых entrailles. И я вступил в яростную борьбу за правду и право, против насилия и лжи. Ложь, между прочим, была в том, что "чистая, святая молодежь" подделала фотографические карточки, на которых было изображено избиение студентов казаками; эти карточки выдавались за моментальные снимки "с натуры"; я, как опытный любитель-фотограф, легко установил, что эти карточки были не снимками с натуры, а рисунки, сделанные руками человеческими и затем снятые фотографическим аппаратом.

Итак, насильниками и лжецами оказались в киевском университете св. Владимира "левые" и "евреи"; причем последние руководили первыми. Возмутясь ложью и насилием, я вступил в борьбу с этим национально-политическим содружеством.

Но тут же я должен оговориться, что не все евреи были левыми, то есть революционерами. Отдельные студенты евреи были на нашей стороне и боролись вместе с нами, плечо о плечо, со скудоумием серой студенческой массы, уже захваченной тайными "заплечных дел мастерами" В своей последующей жизни эти студенты-евреи, отстаивавшие элементарные человеческие права (элементарную свободу учиться или не учиться по своему желанию), очень много потерпели.

Ибо, в противоположность распространенному взгляду, в то время было выгодно, прибыльно и почетно быть левым Сонное русское правительство редко приводило в движение карающую машину правосудия или административных взысканий. Это обыкновенно делалось в крайних случаях -- после совершенно недопустимых безобразий, или же в минуты нелогичных вспышек гнева, явно обозначавших слабость. Очень легко было, конечно, не переходя известных граней, совершенно безопасно "плавать" в качестве борца за "освободительное движение" (каковое на самом деле, как теперь все убедились, несло не освобождение, а высший тип тирании). Такой борец мог, ничем не рискуя, срывать сладкую пену жизни в виде "восторгов толпы" и более вещественных доказательств "народной любви".

Наоборот, тем, кто боролся с надвигающимся безумием, приходилось весьма сурово. Надо было стать частью правительства, то есть быть офицером или чиновником, чтобы как-нибудь преуспевать в жизни. Людям же "свободных профессий", чтобы плыть в этом море, необходимо было прежде всего быть материально независимыми. Ибо уже настолько была в то время распространена известного рода партийность в мире адвокатском, писательском, артистическом, ученом, что неразделявшие оппозиционно-революционных доктрин сейчас же попадали на черную доску: перед ними закрывались все двери.

И если я, не поступив ни на какую службу, мог себе позволить роскошь "сметь свое суждение иметь", то в значительной мере потому, что я был материально независим. (Прошу извинения у читателя, что занимаю его внимание своей персоной.) Те студенты-евреи, о которых я говорю, не имели никакого состояния; на государственную службу поступить не могли. По окончании университета им пришлось идти в свою среду, то есть в среду либеральных профессий. И там им показали 1а mere de Kouzka. И евреи, и русские...

Увы, разве в самое последнее время не повторилось почти то же самое на наших глазах? Разве мы не знаем горькой трагедии отдельных евреев, поступивших в Добровольческую Армию? Над жизнью этих евреев-добровольцев висела такая же опасность от неприятельской пули, как и со стороны "тыловых героев", по-своему решавших еврейский вопрос.

Таким образом, как явствует из вышеизложенной моей автобиографии, мой антисемитизм был чисто политического происхождения. На студенческой скамье я ощутил и понял, чем грозит России революция, и стал по мере сил бороться с нею. Но так как во главе революционного движения (по всем моим ощущениям, наблюдениям и сведениям) стояли евреи, то бороться с таковыми обозначало для меня: "бить по голове гидру революции".


## "Освободительное движение"


Чем дальше в лес, тем больше дров... Я кончил университет в 1900 году, а через пять лет 1905 год показал даже слепым подкладку так называемых "студенческих волнений". Никаких студенческих волнений по существу никогда не было, потому что это были не студенческие, а революционные волнения. Опытные и дальновидные революционеры, искушенные в бунтарском искусстве, захватив в свои руки "мальчиков в синих околышах", двинули их в качестве авангарда против исторической русской власти.

Каковы были цели этого революционного движения, называемого "освободительным"? Свобода?

Я думаю, что сейчас всем все ясно. Но в то время было, конечно, много людей, которые искренне верили в то, что они борются за высокие идеалы. Бедные: более грубого обмана мир давно не видел. Истинная цель "освободительного движения" и сейчас еще не известна; и она обнаружится, может быть, через много лет. Но явственная цель, цель, поставленная перед наиболее энергичной головой этого движения, то есть перед еврейством, была ясна для всех, кто хотел видеть: Равноправие.

Когда Сергей Юльевич, так удачно заключивший "полусахалинский мир", был в Америке, то пожать его руку явился не только машинист паровоза, который вез будущего графа Витте, но и банкир, Яков Шиф. Сей миллионщик сказал русскому вельможе следующее:

-- Передайте Вашему Государю, что если еврейский народ не получит прав добровольно, то таковые будут вырваны при помощи революции.

В 1915 году оный Яков Шиф перевел на нужды русской революции 12 миллионов долларов, на каковые деньги, надо думать, она, революция, и совершилась. Когда сие произошло, Яков Шиф приветствовал радостной телеграммой нового русского министра иностранных дел, Павла Николаевича Милюкова, причем сей последний, то есть русский министр иностранных дел, имел неосторожность ответить американскому еврею-миллионщику почтительно-благодарственной телеграммой.


## * * *


Но я забежал вперед. Сейчас я хочу сказать, что "освободительное движение" 1905 года было на мой взгляд движение позорное, антипатриотическое, антигосударственное и антирусское.

Ибо лозунгом этого движения было пораженчество; ибо вожаки этого движения, кто тайно, а кто и открыто, радовались нашим неуспехам в Японской войне; ибо "освободители России" делали все, что возможно, чтобы помочь неприятелю. Во главе этого будто бы освободительного движения, которое на деле несло России рабство, стояли евреи.

Убеждение, что во главе "освободительного движения" стоят евреи, складывалось не только потому, что кадетской партией в то время, можно сказать, правил Винавер; и не только потому, что Герценштейн готовил свое крылатое словечко о погроме русской культуры, той культуры, которая дала нам Пушкина и все, что он привел за собою (испепеление огнем этих "дворянских гнезд" Герценштейн называл "иллюминациями"); и не только потому, что Троцкий-Бронштейн был ближайшим заместителем Хрусталева-Носаря, смастерившего "общеполитическую всероссийскую забастовку" -- нет, не только поэтому...

А потому, что всюду и везде -- в собраниях, союзах, организациях, манифестациях, съездах, которые тогда входили в моду (например, адвокатский съезд в Киеве) и в особенности в печати -- заправилами явными или закулисными были евреи.

Меня всегда удивляло, когда люди удивлялись, каким образом после февральской революции 1917 года всюду очутились евреи в качестве руководителей (эта же традиция перешла и к большевикам, когда совершилась революция октябрьская). Эти удивляющиеся люди как будто бы проспали четверть века! Они не заметили, как еврейство за это время прибрало к своим рукам политическую жизнь страны. Когда собралась Государственная Дума и в Таврическом Дворце появилась так называемая "ложа печати", то иные остряки немедленно окрестили ее "чертой оседлости". Трудно было придумать название более удачное. Действительно, если судить по корреспондентам, присланным в парламент, русская печать в то время была в еврейских руках. И как бы для того, чтобы это еще более пояснить недогадливым, влиятельнейшая петербургская газета, орган кадетской партии под редакторством П. Н. Милюкова, выходила с ежедневным подзаголовком: "Основана Баком".

Нынешние "Последние Новости", заменившие покойницу "Речь", стали хитрее: не открывают, кто их основал и поддерживает.


## * * *


Итак вот откуда мой антисемитизм. Еврейство завладевало политической Россией. Тот процесс, который теперь все видят и которым объясняется нынешний советский антисемитизм, в своих основных чертах совершился уже тогда. Мозг нации (если не считать правительства и правительственных кругов) оказался в еврейских руках и привыкал мыслить по еврейской указке.

Этот факт сам по себе был бы достаточен для обоснования политического, я хочу сказать -- национального, русского антисемитизма. Ибо в националистическом мире не философствуют слишком глубоко. Существует несколько истин, которые признаются за незыблемые (хотя в иной плоскости их можно сколько угодно "зыбить", то есть оспаривать, так как из соображений "чистого разума" они не вытекают). К числу таких истин "националистического мира" относится и нижеследующая аксиома.

Каждая нация, раса, народ имеет право на место под Солнцем. Хороша она или плоха, но тем фактом, что она существует, она имеет ярлык на продолжение своего бытия. Слишком вежливые англичане в тех случаях, когда человека очень длительно и за все решительно упрекают, говорят: "Извините меня, пожалуйста, что я родился на свет. В этой тонкой насмешке вся суть национализма. Народ народился на свет Божий, он существует, он хочет жить и дальше. И хочет быть таким, как он есть. Это не значит, что он не должен совершенствоваться; но это обозначает, что совершенствуясь, он все же не хочет терять своей индивидуальности, своего "я", своих особенностей, которые отличают его от других народов, наций, рас. Естественно, что если что-нибудь или кто-нибудь тем или иным способом эту народную или расовую индивидуальность уничтожает, стирает, подменяет, то народ, который не закончил своей "национальной стадии" развития, может и должен защищаться против "засильников".

Русский народ, разумеется, не составляет исключения. Он народился, существует и на мой взгляд еще не исчерпал своего бытия. Поэтому, в силу вышеизложенной политической аксиомы, он имеет право существовать и далее. И притом в качестве именно русского, а не какого-либо иного народа.

Разумеется, под словом "русский народ" я не разумею одних только северян, то есть великороссов. Эти последние имеют, конечно, полное право называться русскими, ибо они бесспорно русские, но все же они имеют это право не столь полное, как южане. Эти последние имеют право на "русскость" полнейшее, ибо слово "Русь" преимущественно связано с Киевом. Разумеется, я отметаю все "украинские" россказни, как лживый вздор, который в свое время будет ликвидирован проснувшейся гордостью южнорусского населения. Оно не позволит, чтобы его обманывали, как малого ребенка. Русским народом я считаю великороссов, малороссиян и белоруссов, а также и всех тех иных кровей, российских граждан, которые подверглись процессу ассимиляции и считают себя русскими.

Русский народ такой же, как и другие народы; и так же хочет еще жить. Его отличие от некоторых западных народов -- только в том, что русская раса меньше сложилась. В нее вошло много нерусских кровей, и эта смесь еще не совсем превратилась в сплав. Амальгамирование еще идет; и вот почему русское национальное самосознание еще не очень твердо. И вот почему, должно быть, русские иногда так легко отрекаются от своего национального имени. Классический пример этого мы видели в Киеве в 1918 году, когда некоторая часть русской интеллигенции и аристократии, по требованию немцев, перекрасилась в "украинцев". Другой, еще более разительный пример, дают нам "евразийцы", здесь в эмиграции: эти отреклись от отца с матерью без всякой реальной надобности, только для того, чтобы совсем без драки попасть в большие забияки.

Но все это временное -- старая, мертвая зыбь. Процесс консолидации русского национального самоутверждения идет. Смеясь над усилиями пресловутого интернационала, русский национализм именно теперь захватывает некоторые круги, еще недавно, казалось, совершенно безнадежные.

Так вот, исходя из этой политической истины, что каждый народ имеет право жить полной национальной жизнью, свободно развивая именно свои природные задатки, русский антисемитизм уже имеет полное оправдание. Имеет, конечно, в том случае, если еврейство этому свободному процессу мешает.

Для меня наличность "еврейского засилья" в русском интеллигентном классе была уже ясна в начале века. Евреи, кроме университетов, захватили печать и через нее руководство умственной жизнью страны.

Результатом этого засилья была энергия и вирулентность "освободительного движения" 1905 года, каковому движению еврейство дало "спинной хребет", костяк -- подобно тому, как офицеры дали костяк армии Деникина.


## * * *


Я утверждаю, что еврейское засилье, явственно обозначившееся в политической жизни страны в 1905 году, само по себе было достаточно, чтобы оправдать русский антисемитизм в форме противодействия этому процессу. Но, может быть, меня лично только эти наблюдения не вырвали бы из dolce far niente скромной помещичьей жизни, которой я предавался. Может быть, я рассуждал бы так: ну что же, если мы такие лодыри, что даже думать самостоятельно нам лень, то пусть нас ведут евреи; мы же "рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв".

Но случилось нечто, что теперь очень многим хорошо знакомо. Многие участники Белой борьбы помнят, конечно, что заставило их пойти "под знамена": революция оскорбила глубокие тайники души -- нечто святое, нечто запрятанное до поры до времени, но что вырвалось вдруг пламенем наружу. Скрежеща зубами шепталось: если и это стерпеть, то уже нельзя называться человеком. Чтобы сохранить в себе человека, люди ринулись в ряды под песню.

"Смело мы в бой пойдем

За Русь святую..."

Увы. Так как в том лагере, откуда шли нестерпимые оскорбления и заушения, заправилами и вдохновителями, словом, "спинным хребтом" оказались евреи, то сама собой сложилась и вторая часть песни:

"И всех жидов побьем.

Сволочь такую..."

Это звучит терпко; но из песни, говорят, слова не выкинешь. А она, песня, в свое время распевалась на всем пространстве "Вооруженных сил Юга России".

В 1905 году было решительно то же самое. Конечно, слепые не видели, не понимали, что идет. Наивно они верили в какое-то "освободительное движение". Но мы знали правду. Мы знали, что идет революция -- беспощадная, жестокая, которая уже изрыгает хулу на все святое и дорогое, которая затопчет Родину в грязь, если сейчас же, теперь же, не ожидая ни минуты долее, не дать ей... "в морду".

И кулаки сжимались. И оглушительная пощечина была этому самому "освободительному движению" отвешена. И так как командиру -- первая чарка и первая палка, то оплеуха своим главным весом пришлась по еврейству, которое было у "освободительного движения" "за офицерский корпус".


## Столыпин и евреи


"Освободительное движение" 1905 года еще и потому не разыгралось в революцию, которая наступила двенадцать лет спустя, что вырождение русского правящего класса тогда не подвинулось еще так далеко. В нем нашлись еще живые силы, сумевшие использовать народное патриотическое движение, то есть "низовую контр-революцию" до организованного отпора разрушителям и поджигателям России. В частности нашелся Столыпин -- предтеча Муссолини. Столыпин по взглядам был либерал-постепеновец; по чувствам -- националист благородной, "пушкинской", складки; по дарованиям и темпераменту -- природный "верховный главнокомандующий", хотя он и не носил генеральских погон. Столыпин, как мощный волнорез, двуединой системой казней и либеральных реформ разделил мятущуюся стихию на два потока. Правда, за Столыпина стало меньшинство интеллигенции, но уже с этой поддержкой, а главное, черпая свои силы в сознании моральной своей правоты, Столыпин раздавил первую русскую революцию.

Но он не успел построить мост к еврейству. Еврей Мордко Богров его убил в том самом Киеве, откуда, как верил Столыпин, "свет национальной идеи озарит всю Россию".

А жаль. По-моему, "мост" готовился. Перед смертью Столыпин носился с мыслью о "национализации капитала". Это было начинание покровительственного, в отношении русских предприятий, характера. Предполагалось, что казна создаст особый фонд, из которого будет приходить на помощь живым русским людям. Тем энергичным русским характерам, которые однако не могут приложить своей энергии, так как не могут раздобыть кредита. Того кредита, той золотой или живой воды, которой обильно пользовался каждый еврей только в силу... "рождения", то есть в силу принадлежности своей к еврейству.

В некоторых кругах существовало убеждение, что именно за этот проект "еврейство" убило Столыпина. Если бы это было так, то это обозначало бы, что еврейство Столыпина не поняло.

Я сказал, что у Столыпина была двуединая система: в одной руке -- пулемет, в другой -- плуг. Залпами он отпугивал осмелевших коршунов: но мерами органического характера он стремился настолько усилить русское национальное тело, чтобы оно своей слабостью не вводило во искушение шакалов.

Эта психология должна была проникать и в его отношение к еврейскому вопросу. Он не мог не считать "ограничения" евреев временными и развращающими русское население. Последнее привыкало жить в оранжерейной атмосфере, в то время, как евреи воспитывались в суровой школе жизни. Кроме того, эти ограничения отнюдь не защищали русское население в самой важной области -- там, где формируются текущие идеи, дух времени... Как я уже говорил, здесь еврейство захватывало командные высоты. Поэтому перед Столыпиным и в еврейском вопросе стояла задача: органическими мерами укрепить русское национальное тело настолько, чтобы можно было постепенно приступить к снятию ограничений.

Если таковы были действительно намерения Столыпина, то вместе с тем он не мог, конечно, не понимать, какой вой поднимут его враги справа, если он "вступит на путь" (а врагов у него было достаточно не столько в "хижинах", сколько -- во "дворцах"). Поэтому и с этой точки зрения он должен был обеспечить свой правый фланг. Значит, в общем, если Столыпин имел в виду снятие ограничений, он должен был усиливать способность к отпору русского народа. Таков, вероятно, был скрытый смысл "национализации капитала" [Во избежание недоразумений поясню, что приведенные здесь соображения относительно "намерений Столыпина" являются моими собственными соображениями. Беседовать с покойным Петром Аркадьевичем по этому вопросу мне не пришлось].

Убив Столыпина рукою Богрова, я думаю, евреи поспешили. Поспешили не только на беду всем нам, но и самим себе. Кто знает, что было бы, если бы Столыпин остался жить и руководил бы русским правительством в мировую войну.

Я считаю этот пункт весьма важным и позволю себе на нем остановиться.


## * * *


Итак, свою ставку в 1905 году еврейство проиграло. Ставка эта была поставлена на пораженчество. При каждой новой неудаче в войне России с Японией в освободительном лагере шел злорадный шепот: "Чем хуже -- тем лучше". Жаждали разгрома Исторической России точно так, как теперь жаждут поражения советской власти. Ибо поражение обозначало революцию; а на революцию возлагались этими слепорожденными людьми, евреями и еврействующими, самые светлые надежды.

И были тяжкие военные поражения. И революция началась; но ее удалось отбить. Тем не менее штурмующим власть колоннам удалось "вырвать Государственную Думу", то есть народное представительство.

То обстоятельство, что манифест 17 октября был октроирован не из убеждения в его необходимости, а под угрозой революции, оказалось роковым для недолгого русского парламента. Это породило представление о своей силе у полупобедивших "парламентариев", продолжавших злобную против власти пропаганду с трибуны Государственной Думы -- с одной стороны; с другой -- осталось горькое чувство полупоражения, глухое нежелание признавать во всю глубину совершившиеся перемены строя; возникла скрытая враждебность к "новым людям", выброшенным на поверхность революцией 1905 года, хотя бы эти люди были друзья и сторонники Власти.

И был только один человек, которому это трудное положение "худого мира" оказалось по плечу. Этим человеком был Столыпин.

Для него характерен случай, который был мне рассказан.


## * * *


Четверо молодых людей, одетых в форму кирасирского полка, пришли на прием к министру внутренних дел, который в то время жил на даче, на Аптекарском острове, в Петербурге. Через несколько минут дача взлетела на воздух: кирасиры оказались бомбистами; они принесли бомбы в своих касках.

Сорок человек погибло в этом взрыве. От дома остались руины. Из-под этих развалин выносили трупы и стонущих людей. Какой-то солдат тащил на руках тяжело раненную дочь министра, Наташу. Очнувшись от обморока, девочка спрашивала: "Что это, сон?" Сам Столыпин вышел из-под обломков окровавленный, засыпанный клочьями стен и людей, но невредимый. Когда его узнали, случайный доктор бросился к нему:

-- Вы ранены?

-- Нет, нет, я не ранен...

Случайный доктор (надо же было, чтобы этот доктор оказался Дубровиным, известным созидателем Союза Русского Народа, главою крайних правых, противником всяких реформ) зачерпнул воды из реки и помог министру умыться. И, может быть, именно потому, что Столыпин узнал Дубровина, он сказал, вытирая руки полотенцем и глядя на бесформенную груду, которая несколько минут тому назад была его домом:

-- А все-таки им не сорвать реформ!!!

Если Дубровин это выдумал и Столыпин этого не говорил, то это тем более интересно: так, значит, противники реформ представляли себе русского Дуче. Он не отступит, его не испугаешь ничем. То, что он дает из России, он дает из убеждения, что так надо. Он свободен от всяческого страха, что нужно так или иначе повернуть руль, то он это сделает; и никто не посмеет его заподозрить, что он чего-либо испугался. Если прибавить к этому, что Столыпин погиб, никогда не изменив самому себе, после девяти неудавшихся покушений, то легко восстановить в памяти эту бронзовую фигуру последнего русского вельможи. Пусть памятник ему снесен: образ его бережно хранится в сердцах его знавших и любивших, и они донесут этот образ до иных времен, более благодарных и менее несправедливых.


## * * *


Так вот, представим себе, что и десятое покушение не удалось бы; что пуля Богрова пролетела бы мимо; и Столыпин, дожив до мировой войны, был бы призван руководить Россией в это тяжелое время. В таком случае во главе русского правительства, вместо малозначащих людей, стоял бы человек масштаба Клемансо и Ллойд-Джорджа. И, разумеется, первое, что сделал бы этот большой человек, -- он осуществил бы идею "внутреннего парламентского мира". Известно, что таковой мир был заключен во всех Палатах воюющих государств, что естественно: война требовала единения всех сил перед лицом врага.

В России положение было бы безысходно, если бы русский образованный класс (а из предыдущего изложения мы знаем, что русская интеллигенция находилась под сильнейшим еврейским влиянием), если бы русский образованный класс занял в отношении мировой войны ту же позицию, которую он занимал во время войны русско-японской. Но ничего подобного не было. Не только следа пораженческих настроений не заметно было в начале мировой войны, а наоборот -- вихрь энтузиазма, патриотического энтузиазма, подхватил Россию. Печать трубила во все свои трубы: "ляжем", если не за Царя, то "за Русь".

Я удивляюсь и сейчас, как многие не поняли, что это обозначало. Ведь печать-то была на три четверти в еврейских руках. И если "ложа оседлости", сделавшая в России слово "патриот" ругательным словом (невероятно, но факт), сейчас склоняла слово "Отечество" во всех падежах и ради Родины готова была поддерживать даже "ненавистную власть", то сомнений быть не могло: еврейство, которое в 1905 году поставило свою ставку на поражение и революцию и проиграло, сейчас ставило ставку на победу и патриотизм.

Само собой разумеется, что оно рассчитывало на благодарный жест в конце войны; на то, что людям, исполнившим все обязанности, нужно дать и все права; разумеется, оно рассчитывало, что премией за патриотические усилия будет Равноправие.

И ответственным людям, то есть прежде всего русскому правительству, надо было решить: да или нет. Принимая помощь русского образованного класса, то есть замаскированного еврейства, помощь вчерашних лютых врагов, власть должна была выяснить прежде всего для самой себя: решится ли она за эту помощь заплатить этой ценой? Ценой, которая не называлась, но всякому мало-мальски рассуждающему человеку была ясна.

И вот почему я говорю, что Богров поторопился убить Столыпина. Я совершенно убежден, что светлому уму покойного Петра Аркадьевича положение было бы ясно. Воевать одновременно с евреями и немцами русской власти было не под силу. С кем-то надо было заключить союз. Или с немцами против евреев, или с евреями против немцев. Но так как война была немца ми объявлена и Россией принята, то выбора не было: оставалось мириться с евреями.


## Война и евреи


И это было возможно. Это было возможно потому, что еврейство сделало первый шаг "в кредит", без всяких условий поддержав (в начале войны) Историческую Русскую Власть в борьбе с Германией. На это надо было ответить хотя бы куртуазным жестом. Хотя бы чем-нибудь в том роде, что было сделано в отношении поляков.

Но думаю, что на этом не следовало останавливать ся. Надо было смело, не выпуская инициативы из своих рук, заключить формальный союз с русским еврейством. Разумеется, не -- mit Pauken und Trompeten, а некий тайный договор -- "за чашкой чая".

По сему договору еврейство обязывалось бы: совершить оглушительные, демонстративно-еврейские, манифестации в направлении Российского престола, олицетворяющего Российское Государство; дать публичные заверения, что еврейство радо костьми лечь за Россию. В ответ на этот самум патриотизма должен был бы последовать всемилостивейший манифест "Нашим верноподданным иудейского вероисповедания"; и повеление министру внутренних дел разработать проект "постепенного снятия ограничений" с таким расчетом, чтобы к концу победоносной войны реформа была закончена.

Для выполнения такого плана нужен был "человек" -- в диогеновском смысле. Никто из людей, стоявших у власти, просто не соображал, что, порвав с "консервативной Германией" и ведя с нею борьбу не на жизнь, а на смерть, надо было обеспечить себе союз со всеми силами, которые могли бы поддержать Россию в этой страшной войне. Именно союз, а не одностороннее приношение в виде внезапно, вдруг с неба свалившегося национализма и патриотизма русской интеллигенции, руководимой евреями. Ведь эти люди еще башмаков не износили, в которых они приветствовали победы Японии над своей Родиной, считая поражение "ненавистного русского правительства" своими достижениями. На таких неофитов патриотизма нельзя было полагаться, хотя бы их энтузиазм и был искренен. Их надо было прочно связать с собою. Под этот порыв надо было бы подвести реальную базу заинтересованности. Перед русской интеллигенцией, помешавшейся на "свободе", надо было поставить именно этот мешок с овсом; не обращая внимания при этом, что эти ушибленные с одного бока люди не представляли себе ни истинной ценности, ни истинных опасностей этого института. Перед еврейством, то есть перед истинными руководителями, надо было поставить приманку, соответственную еврейским чаяниям, то есть равноправие, предоставив им в будущем испить обратную сторону сей страстно желанной медали.

У власти не было людей, которые отчетливо все это соображали бы. Но даже, если оказались бы понимающие, то все понять еще не значит -- все мочь. Союз с еврейством был с одной стороны, как мы видели, облегчен поведением самого еврейства, которое "в кредит" стало работать "на Историческую Россию". Но сановник, который задумал бы схватить за рога положение и извлечь из него максимальную для России пользу, должен был бы выдержать тяжелую борьбу с теми сторонниками власти, которые соображали медленно и тупо. Пользуясь всей антиеврейской и антикадетской инерцией, накопленной во время первой революции, то есть в 1905 году, эти люди, забыв о Германии, то есть о том, что с июля 1914 года по России бьет безжалостный молот, готовившийся 50 лет, стали бы на дыбы против такого в сторону евреев хода. И надо было бы иметь совершенно незаурядную гипнотического свойства волю, чтобы победить это сопротивление в Петербурге и в Царском Селе.

Человек, способный понять, решиться и провести в жизнь меру такого размаха, был по-моему только один: Столыпин. Но его убил Богров -- еврей. Я думаю, что это был один из тех поступков, о которых говорит еврейская поговорка: когда Бог захочет наказать человека, и отнимает у него разум...


## * * *


Разумеется, "продать Россию жидам" -- акт, который весит больше, чем манифест 17 октября, несмотря на огромную важность его. Но если могли пойти на сей последний перед угрозами первой революции, проиграв войну с Японией, то, по-моему, можно и должно было взять на себя великую ответственность перед будущими русскими поколениями, если этим:

-- покупалась победа над Германией,

-- избегалась революция.

В конце концов, как теперь стало ясно, равноправие евреи все-таки получили. Получили после того, как раз разилась ужаснейшая из революций, вслед за которой наступила длящаяся доныне Неволя Египетская. Спрашивается: если рассматривать еврейское равноправие тоже как тяжелейшее бедствие, то все-таки это было бы равноправие solo -- без революции.

Но если бы, несмотря на дарование еврейского равноправия, мы все же проиграли бы войну и заработали бы революцию, то сравнительно с настоящим положением мы опять-таки ничего бы не потеряли. Как теперь стало ясно, мы просто ничем не рисковали, если бы сделали этот ход. Но у нас был бы шанс выиграть.

И я лично думаю, что этот шанс был достаточно велик. Часто говорят, и это правда, что мы не додержались всего несколько месяцев. Если бы существующий порядок вещей дотянулся бы до весеннего наступления 1917 года, то весьма вероятно, что мы вообще "выскочили бы". Россия к этому времени, благодаря самоотверженной работе Главного Артиллерийского Управления и дальнозоркости Особого Совещания по Государственной обороне, была так снабжена боевым материалом, как никому и не снилось в начале войны. Весеннее наступление 1917 года могло быть успешным. Победы развеяли бы страшные фантомы революции. Да, мы не додержались нескольких месяцев...

Не додержались по причине внутреннего напряжения. Недовольство слишком, выражаясь тривиально, перло на власть, бездарную и неумелую. Но разумеется, это недовольство, как ясно из всего предыдущего, не могло не иметь главной пружиной еврейства. Поставив в начале войны свою ставку на патриотизм, оно, еврейство, по истечении года войны, опять стало сворачивать на прежние рельсы. Официально флаг патриотизма не спускался. Но во время первого года войны лозунг был таков: поддерживать "ненавистную власть" -- quand meme [Вопреки всему (фр.)]; ради победы соединить все силы под стягом того правительства, с которым война застала Россию.

Начиная со второго года войны, дан был уже другой лозунг: по-прежнему стояли на рельсах патриотизма, по-прежнему твердилось "все -- для войны", однако решительно прибавлялось "но не с этой властью". Не с этой властью, которая отдала не только все наши территориальные завоевания, стоившие потоков крови, но и двадцать "собственных" губерний.

Это была решительная минута. Тут надо было понять, что за такие отступления, измеряемые сотнями верст и отдачей целых государств (Польша, Литва, часть Малороссии) за такие катаклизмы, -- расплачиваются. Национальное бедствие подняло старую волну ненависти против власти. И надо было понять, что эта волна была старая; что это был рецидив того, что временно дремало под влиянием первого энтузиазма; что действующие лица этого нового штурма, актеры этого нового наступления, были тоже старые, со старыми взглядами, навыками и программами. Надо было понять это, а также и то, что сейчас эти люди представляли огромную опасность, несомненно большую, чем в 1905 году; и это потому, что они несли над собой патриотический стяг; и потому, что за ними был год патриотических усилий. И еще потому, что их ряды не могли не усилиться теми, кто раньше всегда поддерживал власть, несмотря на все ее ошибки, но сухомлиновщины и распутинщины простить не мог. Надо было это понять, а также рассмотреть, какая же сила была сердцевиной этого наступления, ее основой, ее спинным хребтом. Это нужно было рассмотреть для того, чтобы знать, как бороться с надвигающимся чудовищем.

И, конечно, главной основой было еврейство. Если нужно было отвести надвигающуюся тучу, задержать ее на время (хотя бы на те несколько месяцев, что мы не додержались), то первое, что надо было сделать, а может быть и последнее -- это задобрить евреев.

В тот день, когда еврейская психология переменилась бы и из враждебной стала бы восторженной и благодарной, вся печать повернулась бы, как один человек. Поражения если бы не превратились в победы, то острота их была бы залита смазывающими веществами. Всякие бедствия покрылись бы хором бодрых голосов, которые твердили бы, что все это ничего и что все образуется. Ведь в конце концов важен не самый факт, а то, как он воспринимается. Если погиб полк и даже целая армия, но все остальное не дрогнуло и смело идет вперед, все может быть выправлено. Но если, например, бегство роты размазать на десять тысяч строк, с описанием позорной трусости солдат и офицеров, то это может сделать больше, чем гибель корпуса. У "шестой великой державы" есть огромная сила, и все европейские государственные люди это понимают. У нас, к сожалению, не понимали и, предоставив евреям захватить печать, вместе с тем не хотели считаться с последствиями такого положения вещей. Недооценили этого фактора. Забыли, что в бою дело решают последние четверть часа, и что тот, кто борется не на жизнь, а на смерть, для своего спасения и победы пускает в ход все резервы.

Говорят, что один из талантливейших русских генералов, Радко-Дмитриев, в кровавом бою за Львов, исчерпав все резервы, но будучи убежден, что у противника пущены в ход тоже последние люди, бросился в цепь лично -- со штабом и конвоем. И это оказалось той последней каплей, которая дала ему победу.

Думаю, что октроирование еврейского равноправия или же решительное вступление на этот путь было бы той каплей, которая перевесила бы чашу весов. Разумеется, в том случае, если бы нашелся человек, способный обуздать тех, кто не умеет жертвовать политическими доктринами даже в тех случаях, когда ценность, превышающая во много раз всякую "политику", то есть судьба Родины, -- на карте.

Кроме того, нельзя же забывать, что всякие ограничения, подобные тем, в которые было заключено русское еврейство, могут быть только временной мерой. Об этом будет сказано в другом месте подробнее. Здесь я позволю себе только заметить, что ограничения в правах в известной трактовке весьма напоминают "покровительственные пошлины". Эти последние вводятся на время и для следующей цели: защитить молодую и потому слабую отечественную промышленность от непосильной конкуренции старой, то есть сильной, промышленности иноземной. Если такова действительная цель, то как только она достигнута, сии ограничения, то есть покровительственные пошлины, должны быть сняты. Цель же достигнута тогда, когда юная отечественная промышленность созрела; то есть когда она развилась настолько, что может продавать свой отечественный продукт по тем же ценам, какие предлагает промышленность чужеземная. Начиная с этой минуты, покровительственные пошлины, если их удерживают, суть потакательство отечественной жадности и отечественной лени.

Еврейские ограничения могут быть рассматриваемы в этой плоскости. Более сильные, евреи (как раса более старая), ограничиваются в правах для того, чтобы дать окрепнуть более юной расе -- русской. При этом, естес-твенно, предполагается, что когда русская раса вырастет настолько, что будет выдерживать самостоятельно напор еврейства, ограничения будут сняты.

Наступил ли такой момент в 1915 году? То есть сравнялась ли в жизненных своих силах молодая русская раса со старой расой еврейской?

Разумеется, нет. С этой точки зрения дарование равноправия, если верить в действительность ограничений, не могло быть оправдываемо. Наоборот, то обстоятельство, что с начала XX века евреи захватили руководство русским общественным мнением, вызывало у мыслящих людей естественную тревогу. Детской представлялась "русская мощь" в сравнении с отточенным напором еврейства. Русская сила напоминала разлив мирной реки: бескрайно дремлет сонная ширь; воды много, Боже мой сколько, но вся-то она стоячая... И эта же река, десятком верст ниже, суженная суровыми плотинами, превращена в стремительный поток; холодным кипятком врывается он в кружащиеся турбины. Эти последние, давая жизнь сотням приводов и станков, мелют муку. Чью муку? На чью мельницу бежит реченька, у которой "як стекло вода блестит"? Кто мельник?

Мельник в начале XX века как будто обозначился; еврей мостился в государственные перемолыцики. И для тех, кто хотел такому положению вещей противодействовать и верил в спасительность "ограничений", даровать равноправие казалось безумием.

Но... но мы уже были в потоке безумия! Три Императора, два немецких и один русский, вместо традиционной дружбы объявили друг другу войну и повели на убой миллионы своих подданных, в сущности без всякой причины: это значило, что мир сошел с ума. Говорю же, что война была объявлена со стороны немецких государей без всякой причины потому, что пресловутый Drang nach Osten был просто бред, не имевший под собою никаких реальных соображений. Это была смесь искалеченного ницшеанства военной касты с истерическим патриотизмом тех пресловутых "народных учителей", которые "сделали" Германию; плюс -- благосклонное участие глубокомысленных профессоров, о коих сказано: "hundert sechzig Professoren, Vaterland, du bist verloren..." [Сто шестьдесят профессоров. Родина, ты погибла... (нем.)].


## * * *


Итак, мы были в потоке безумия, и только безумие могло нас спасти: "безумству храбрых я песнь пою". Русский Император, на которого напали немецкие Императоры и, отбирая одну губернию за другой, зажигали в России внутренний костер, имел выход: повернуть в свою пользу одну из мировых сил. Он мог бы спасти этой ценой себя и исторический строй России. Эта сила была еврейство. Протянув ей руку, отвергнутую Императорами (братьями по семье монархов), Он мог бы отвести исполнение пророчества Иакова Шифа.

Что и говорить, -- цена жестокая! Полумладенческий русский народ отдать без защиты в руки опытные, сильные, старые и безжалостные. Но...

Но... но во-первых, события выяснили, что "защита", до сих пор практиковавшаяся, была, в сущности, совершенно формальная. Не более, чем некая отписка, доставшаяся традиционно, по наследству. При всех "ограничениях" евреи, как мы видели, овладели душой русского народа. Потерять же душу народа для власти, в сущности, значит потерять все.

И потому, с этой точки зрения, дарование равноправия представлялось уже менее страшным. А кроме того, бывают времена и времена.

Когда мне было четырнадцать лет, мне подарили первое ружье, с которым я охотился на перепелок и куликов. Когда мой младший сын достиг этого же возраста, ему пришлось дать карабин, из которого он стрелял людей. Времена меняются. Бывают такие времена, когда детям приходится нести на себе тяжесть взрослых. Такая фортуна выпадала и младенческому русскому народу. До мировой войны он мог потихоньку зреть под присмотром бабушек и нянюшек, устранявших с его дороги камушки и в числе их тяжелый малахит -- еврейскую конкуренцию. Но когда разразилась мировая война, русскому народу надо было сразу созреть на сотню лет, а то и больше. И надо было, вопреки мамушкам и бабушкам, добровольно согласиться на тяжкое состязание с еврейством в будущем для того, чтобы сейчас, на время борьбы с немцами, иметь еврейство с собою.

Для меня лично это стало ясно в 1915 году, когда (отдав немцам 20 губерний) русское правительство созвало Государственную Думу. Смысл этого созыва мог быть только один: опереться в трудную минуту на народное представительство; выслушать голос "народных избранников", и в этом хоре обнадеживающих голосов найти для себя поддержку.

Должен сказать, что, несмотря на суровую взбучку по адресу тех генералов и министров, которых считали виновными в происшедшем ужасном отступлении, поддержка (в смысле готовности вести войну до конца, до последнего предела сил) была оказана в полной мере. Не только правое крыло и центр (что было естественно), но и левое крыло, то есть кадеты, твердо держали лозунг "Война до победного конца". Но...

Но уже -- не по способу "безоговорочного подчинения", как было в начале войны. Жестокая военная катастрофа, по мнению левого крыла, доказала неспособность правительства, "просто назначаемого". Кадеты поэтому выдвинули лозунг смены правительства и на значения нового правительства, которое... имело бы "народное доверие".

Само по себе это требование было не весьма обосновано по той причине, что лиц, "доверием народа облеченных", не существовало в природе. Когда разразилась революция и во главе России пришлось стать Временному Правительству, рискованность этого домогательства выяснилась вполне. Князь Львов, в качестве премьера, представлял из себя убогую фигуру, явившую миру картину полной беспомощности и неумелости. У упрекавших в 1915 году власть в неспособности у самих за душой не было "ни гроша". Их сила была в том, что хотя они сами были никуда не годны, но их упреки были справедливы: назначения министров были ужасающими; а если случайно выдвигался способный человек, то его грозило сейчас же смыть с поста распутинской интригой. При таких обстоятельствах, то есть когда в кругозоре Верховной власти совсем не было подходящих людей, можно было согласиться и на пустозвонное требование. Выбирая между Штюрмером и Милюковым, можно было отдать предпочтение Милюкову, раз он крепко и упрямо твердил: "Война до победного конца". Как премьер, Милюков был бы, во всяком случае, не хуже совсем старческого Горемыкина, или "прогрессивного" Протопопова. И даже не хуже Трепова, хотя Трепов был человек способный и твердой воли.

Но дело в том, что у Трепова не было никакого "приданого". У Милюкова же несомненно было в то время приданое, и приданое весьма ценное, если принять во внимание тогдашние военные обстоятельства. Это приданое не включало в себя ни пушек, ни мортир, но было составлено из тех музыкальных инструментов, которые трубят и отступление и атаку. С такого рода оркестром должно было считаться.

Приданое Милюкова состояло из двух наборов труб неравного достоинства в смысле звучности: русских и иерихонских. Если первые были достаточно малокровны, то вторые... но кто не знает силы иерихонских труб? Ведь от их рулад стены рушатся. Словом, взяв Милюкова к власти, можно было иметь почти всю российскую печать с собою, то есть faire la pluie et le beau temps [Вершить все дела (фр.)].

Но Милюков представлял силу постольку, поскольку он явился бы исполнителем различных чаяний. Чаяний этих было много, но главные из них были:

1) Земля -- мужикам.

2) "Свободы" -- русским интеллигентам и...

3) Равноправие -- евреям.

Если бы взять Милюкова и использовать его воду на мельницу Российской Державы -- победы над врагом ради для, то необходимо было одновременно дать знамение, что Власть Российская, во имя спасения Отечества, согласна в принципе на эти три требования. И даже собственно -- два требования, ибо насчет землицы сами кадеты предпочитали молчать до конца войны. Они опасались, что если мужики-солдаты прослышат -- идет, мол, "наделение" -- то они бросят фронт и утекут, чтобы лично участвовать в землерезке. Таким образом, чтобы повенчаться с Милюковым, надо было обещать "свободы" и "равноправие".

Последний пункт выражался Милюковым, понимавшим, что не следует оглушать людей бревном по голове, весьма мягко -- словами: "вступление на путь постепенного снятия ограничений"...


## * * *


Русская власть не пожелала венчаться с Милюковым; заодно отвергла и его приданое, оставшись по еврейскому вопросу при Елизаветинской формуле: "От врагов Господа Моего не желаю прибыли интересной".

Хорошо это или плохо, судить не нам. Отвергшие союз с еврейством потеряли Трон, историческую русскую форму правления, а также результаты войны, оказавшейся в окончательном итоге победоносной для союзников России. Кроме того, при помощи временно торжествующих немцев получили украинскую занозу, которая осталась и после того, как немцев укротили. Сия заноза грозит стать клином, который расколет Российскую Державу, превратив ее в "разъединенные штаты"; причем "отойдут" (к кому?) Малая Россия, древняя колыбель и современная житница, все казаки, Кавказ "и прочая, и прочая, и прочая...".

Перед безмерностью этих разрушений ужасы "равноправия" начинают тускнеть; в особенности если принять во внимание, что даже ценою этих жертв "цель" не достигнута: ибо равноправие все же "дано", хотя и в ином порядке...

"И бежит себе в волнах

На раздутых парусах..."

Куда приведут эти раздутые паруса еврейство, это другой вопрос. Многие, быть может, вздохнут о своей тюрьме, но поздно.

Но с другой стороны те, кто подобно нашей группе ("русских националистов-прогрессистов") пошли если не на союз, то во всяком случае согласились на "вступление на путь", тоже ведь ничего не могли сделать. Очутившись на минуту у власти (правда, в какую минуту!), мы были сейчас же смыты следующей волной. И Милюков забарахтался в ее пене, столь же беспомощный, как последний императорский министр. Поэтому никто никогда ничего не "докажет" друг другу.


## * * *


Я вспомнил все это только для того, чтобы объяснить характер и природу моего политического антисемитизма... и филосемитизма.

Все это крайне просто: 1) В русско-японскую войну еврейство поставило ставку на поражение и революцию. И я был антисемитом. Ибо желал победы России над Японией (хотя и был против этой войны и вообще против нашей дальневосточной политики) и не желал революции.

2) Во время мировой войны русское еврейство, которое фактически руководило русской печатью, стало на патриотические рельсы; и выбросило лозунг "война до победного конца". Этим самым оно отрицало революцию. И я стал "филосемитом". Я готов был вступить на путь постепенного снятия ограничений. И готов был идти по этому пути, если бы этим можно было облегчить страшное давление войны на Российскую Державу. И это потому, что в 1915-м году, так же, как и в 1905-м, я хотел, чтобы Россия победила, а революция была разгромлена.

Вот мои дореволюционные "зигзаги" по еврейскому вопросу: когда евреи были против России, я был против них. Когда они, на мой взгляд, стали работать "за Россию", я пошел на примирение с ними, подписав рукою графа Владимира Бобринского (председателя нашей фракции, прогрессивных русских националистов) так называемую "Великую Хартию Прогрессивного Блока".


## Евреи и керенщина


Когда разразилась революция, то отношение к Временному Правительству, ставшему на место рухнувшей трехсотлетней власти, со стороны людей моих воззрений определялось следующим обстоятельством: будет ли сие Временное Правительство продолжать войну? Будет ли оно отстаивать интересы и достоинство России?

Временное Правительство, как известно, высказалось за продолжение войны. Керенский стал готовить наступление, которое и началось 18 июня 1917 года. Поэтому мы, несмотря на то отвратное (часто нестерпимое до скрежета зубовного), что несла с собою так называемая "Революционная Демократия", поддерживали Временное Правительство из всех своих сил. И делали это до той самой минуты, пока сохранялась хоть искра надежды, что Временное Правительство способно что-нибудь сделать для России. Эта надежда была потеряна в августе 1917 года, когда наступил разрыв между Керенским и Корниловым.

Так называемая русская "революционная демократия", равно как "конституционная демократия" (кадеты), перекрасившаяся в "республиканскую демократию" (нынешнее РДО), были сложным конгломератом национальностей. Видную внешнюю роль играли грузины (Чхеидзе, Церетели и другие), а истинными руководителями были евреи. Но так как над всем этим блоком веял лозунг, сочиненный Керенским -- "Родина и Революция" -- то мы, как сказано выше, старались закрывать глаза на "Революцию" ради России. Отношение к еврейству сим определялось. Так как евреи (вернее часть еврейства), участвуя в блоке, поддерживавшем Временное Правительство, в какой-то мере стояли "за Россию", то мы в ту пору были более или менее "филосемитами".

Разрыв между Керенским и Корниловым; кратковременное торжество Керенского; его бегство от большевиков, с каковой поры "Главноуговаривающий" сошел со сцены; кратковременное заключение Корнилова в тюрьме; его бегство, закончившееся тем, что он стал Главнокомандующим Добровольческой Армией, -- все это вновь перетасовало все карты.

"Революционная демократия", съев временно Корнилова при помощи большевиков, через короткое время сама была разгромлена сими последними. Мы же, до сей поры поддерживавшие Временное Правительство, как некий призрак государственной власти, поняли, что отсель надеяться не на что. Тогда мы взялись за штыки. С этой поры началась гражданская война между Белыми и Красными.

Тут и произошел мой очередной "зигзаг" по отношению к евреям; что, впрочем, вполне естественно и иначе быть не могло, как будет видно из дальнейшего.


## Антисемитизм Белых


Если бы в рядах Белого Движения оказалось бы столько евреев, сколько их было в "революционной демократии" или же в свое время -- в "конституционной демократии", то, по всей вероятности, нового моего "зигзага" не произошло бы. Но было иначе.

Только ничтожная группа еврейства примкнула к Белым. Правда, Винавер побывал лично в Екатеринодаре, то есть, так сказать, в гостях у Деникина. Он прибыл совместно с Милюковым. Но и тот, и другой были общипаны хуже, чем Двуглавый Орел времен керенщины. Можно сказать, они оба вместе мало весили. Милюков, кроме всех прочих причин, еще и потому, что незадолго перед этим пошел на поклон к немцам, зачеркнув этим свою роль во время мировой войны. А Винавер потому... да вот именно потому, что еврейство в Белое Движение не пошло.

Объясняли это тем, что в Добровольческой Армии был такой антисемитизм, что невозможно было продохнуть. Как могли идти туда евреи, когда там с утра до вечера распевали:

"... и всех жидов побьем,

Сволочь такую...".

Отчасти это верно. Но только -- отчасти. Несомненно, что если бы еврейство с такой же страстностью ринулось в Белые армии, с какой оно работало для Красной, то антисемитизма не было бы в белом стане. В самом деле: мог ли быть антисемитизм в Красной Армии, когда Главнокомандующим был у них Лейба Бронштейн, называвший себя Львом Троцким; и чуть ли не все "политкомы" и великое число армейских "комячеек" были из евреев.

И надо поставить вопрос: как они попали в Красную Армию, все эти евреи? И почему они не попали в Белую?

Но затронуть эту тему, это значит еще раз завести сказку про белого бычка: потому ли евреи "такие", что к ним "так" относятся? Или же к ним "так" относятся потому, что они -- "такие"?


## * * *


Но как бы там ни было, факт налицо: в Белом Движении участвовали только единичные евреи, самоотверженность которых, когда антисемитизм уже ясно обозначился, нельзя достаточно оценить.

А в Красном стане евреи изобиловали и количественно, что уже важно, но сверх того занимали "командные высоты", что еще важнее.

Этого было достаточно для моего личного "зигзага". По времени он обозначился в начале 1919 года, когда я мог наблюдать в Одессе еврейскую работу против Добровольческой Армии, персонифицировавшейся в лице талантливого генерала Гришина-Алмазова. При нем я был, так сказать, на ролях "действительного тайного (и явного) советника". Это было, как известно, во время французской интервенции. Разложение пришедшей в Одессу французской армии было сделано в значительной мере антибелым жужжанием Одессы-мамы. А ведь никаких погромов еще тогда не было.

Итак, евреи снова были во враждебном стане. Соответственно, изменилось к ним отношение. Как аукнется, так откликнется.

Раздражение в Добровольческой Армии против евреев росло все более, ибо каждый новый день гражданской войны приносил все новые доказательства, что еврейство является спинным хребтом коммунистической партии. А без сей последней так называемые большевики были бы неорганизованным сборищем людей, коими попросту овладели бесы. Известно, что когда бесы вошли в стадо свиное, оно сверзилось в озеро Генисаретское. То же самое было бы с русским большевизмом; и это был бы наилучший, быстрый и естественный исход. Остановила это стадо в его самоуничтожительном пути коммунистическая партия; ею руководили не стихийные бесформенные бесы, а, очевидно, сам Люцифер en personne. Сей король зла при помощи коммунистов (а среди последних, как цитадель крепости, были евреи) направил Стадо к определенным целям. Для сего он с сатанинской жестокостью смирил русский большевизм, превратив восставших против "Самодержавия" в своих рабов. Белые не могли не понимать, что если выдернуть евреев из игры, то Красные рассыплются. Против этого утверждения можно спорить сколько угодно. Но вот что бесспорно. Если это и не соответствует действительности, то все же убеждение, что это именно так, твердо укоренилось в Белых умах. И именно оно определило Белую психику в отношении еврейства. Отсюда -- антисемитизм Белых.


## Антисемитизм Грязных


Разумеется, я говорю об антисемитизме Белых, а не Серых и Грязных. А их к Белой Армии, увы, примазалось не малое число. Впрочем, надо запомнить раз навсегда: всякая война привлекает к себе, рядом с элементами чистыми и геройскими, всякую дрянь. Иначе на может быть, ибо всякая война есть прежде всего убийство, разрушение и грабеж. Это есть собственно предмет войны, или иначе сказать то, чем армия занимается. Разница между дисциплинированной армией и бандами разбойников состоит в том, что армия убивает, разрушает и грабит только по приказу. Без приказа идеальная армия не зарежет курицы, не сломает соломинки, не возьмет вишни на придорожном дереве. В такую армию (добровольно) идут только очень чистые люди. Но чем дальше армия от этого идеала, тем больше она убивает, разрушает и грабит proprio motu -- по собственному произволению. И чем шире такая практика, тем "добровольный" приток "дряни" обильнее. Ибо садисты и грабители очень хорошо понимают, что в потерявшей дисциплину армии для них самое место: можно насладиться убийствами и мучительствами совершенно безнаказанно, не говоря об удовольствии грабежей.

При своем движении вперед Белая Армия очутилась в таком положении, что жить и питаться она могла только "за счет благодарного населения". И тут развратились многие из тех, которые при иных условиях могли бы быть прекрасным армейским материалом. Высшее же командование недостаточно учло эту грозную опасность для армии. На словах по-прежнему все стояло "на благородных ногах", но на деле закрывались глаза на способы самокормления. Пожалуй, было бы лучше несколько снизить принципы, но зато сурово карать все, что выходило бы из "расширенных рамок". Это не было сделано. И покатились по наклонной плоскости. В конце концов стали исполнять только "боевые" приказы. А что касается всего остального-прочего, то стали промышлять, каждый молодец на свой образец, игнорируя предписания Ставки. И очень быстро так самоопределились, что русский народ (за освобождение которого дрались) стал протирать глаза в тяжелом недоумении. Правда ли деникинцы освободители? Или же это "тех же щей, да пожиже влей" -- разновидность большевиков.

С увлечением ринулась в редеющие рады истинных Белых та роковая дружина, которую большевики окрестили "белогвардейская сволочь". В городах эта порода пополняла контрразведки, где она втихомолку имитировала нравы Чека; а в деревнях, уже не стесняясь, при белом свете дня, применяли всякие, иногда до гениальности упрощенные, способы грабежа.

Можно себе представить, какой находкой для таких элементов был антисемитизм!

Антисемитизм значил для этих господ возможность убивать, насиловагь и грабить известную часть населения при самых удобных ауспициях.

Ведь нет людей абсолютно без совести, как нет и абсолютно чистых. И у ясно выраженных садистов есть некоторая совесть, которая понемножку сопротивляется их гнусным наклонностям. Между совестью и потребностью убивать и мучить идет борьба; и вдруг у садизма в этой борьбе появляется мощный союзник, в виде того соображения, что "жиды" -- страшный (и даже просто единственный) враг Добровольческой Армии. Значит, внутренняя звериная потребность в крови человеческой неожиданно сплетается с интересами высокого дела. Убивать хочется, но как-то зазорно -- без достаточной причины. А тут... Неожиданная радость! Можно убивать, можно наслаждаться, и не будет это плохо; и не будет упрекать ни совесть, ни товарищи... Иные из них брезгливо поморщатся, но и только.

Таких явных садистов было сравнительно мало. Но тех, кто в душе своей носил инстинкты грабежа, было гораздо больше. Для этих антисемитизм был тоже настоящим кладом: они могли грабить евреев, не чувствуя никаких угрызений совести; и даже могли смотреть на себя, как на своего рода "филантропов". Ведь можно было бы попросту истребить этих паршивых жидов, а они, в виде особого снисхождения, их только грабят. В Киеве в 1919 году это занятие называлось "тихий погром".


## * * *


Я утверждаю, что, несмотря на яростный антисемитизм, вызванный, как мы видели, тем обстоятельством, что евреи явились костяком бесформенного большевизма, истинные Белые никаких погромов не производили. Для подлинно Белой психологии дикая расправа с безоружным населением; убийство женщин и детей; грабеж чужого имущества; все это -- просто невозможно. Даже те, кто беспрерывно болтал о пользе таких способов ведения гражданской войны, когда доходило до дела, не делали... Делали те, кто только по случайным причинам попал к Белым. Делали скрытые и явные садисты; эти всегда стремятся туда, где льется кровь, и работают с одинаковым удовольствием "на обе стороны". И делали природные и вновь выработавшиеся грабители, то есть люди, ничего общего с "белизной" не имевшие, затесавшиеся в этот лагерь по недоразумению.

Подлинные Белые виновны в данном случае в попустительстве. Недостаточно властно осаживали мразь, затесавшуюся в Белый лагерь; недостаточно сурово держали в руках элементы, от которых избавиться нельзя, но которых надо содержать в тем большей строгости, чем больше они проявляют боевой лихости. Это боевое мужество, когда оно обращается столько же на врага, сколько на беззащитные тылы, так же полезно, как пушка, которая одинаково бьет и с дула и с казенной части.

Но, чтобы правильно оценить вышеупомянутое попустительство, надо принять во внимание всю обстановку. Попустительство это, имевшее роковые последствия, направлялось вовсе не только исключительно по еврейской линии. Тут оно, может быть, только ярче всего проявилось. Попустительство было всеобщее: подлинные Белые горько чувствовали, что обсевшие их элементы, "освобождая русский народ" на словах, на деле применяли по отношению ко всему населению разные виды неоправдываемого обстоятельствами насилия. Но сделать ничего не могли, потому что им затыкали рот фразой: "Попили нашей кровушки; довольно дурака валять". Это обозначало: наплевать нам на всякие дурацкие "высокие слова"; надо и о себе подумать, если начальство не думает. Начальство "думало", но не могло придумать, как и чем снабдить армию, которая ушла Бог знает куда. До нее сквозь сеть "белогвардейской сволочи" нельзя было пропихнуть самого необходимого (стоит вспомнить один из приказов Деникина, который не приказ, а можно сказать просто вопль: "Подлые воры раскрадывают казенное имущество, и оно не доходит до Армии!"). На этой почве авторитет сначала высшего, а потом и ближайшего начальства быстро падал; дисциплина трещала по всем швам. В такой обстановке и разразились, среди всяких других безобразий, еврейские погромы, которые ничего общего с подлинным Белым антисемитизмом не имеют.

Поясню сие примером. Допустим идет война, настоящая регулярная война. Для успеха военных действий полезно, и даже необходимо, чтобы дерущиеся войска были воодушевлены яростью к врагу. Французские офицеры и солдаты во время войны с Германией должны были ненавидеть немцев. И ненавидели. Но из этого не следует, чтобы французская армия грабила, убивала и насиловала мирное немецкое население. И если бы это делалось, то можно сказать наверное, что такая армия в XX веке победить не смогла бы. Ибо "тыловые подвиги" имеют одну ужасную для современных армий особенность: они ее разлагают весьма быстро. И это происходит по очень простой причине. В психику современного высшего командования такая тактика никогда не входит. И если она применяется, то значит, это делается вопреки воле командиров. Но если в армии что-либо может делаться вопреки воле командования, то такая армия очень быстро оказывается на краю гибели. Начальник, чей приказ не исполнен, уже начальник только по имени. В этом деле не может быть уступок. Если командир один раз не настоит на выполнении своей воли, он погиб. Поэтому-то насилия над безоружным населением могут не отразиться на дисциплине армии только в том случае, если они совершаются по приказанию командующего армией, и не переходят границ, точно им указанных. А так как ни один современный генерал (за исключением коммунистических) не отдаст приказания насиловать население в стиле еврейских погромов, а, наоборот, будет приказывать, чтобы безоружное население щадили, то такие эксцессы могут происходить только в порядке неповиновения, то есть скрытого бунта. Таким образом, еврейские погромы, как и всякие другие самовольные насилия над населением, суть бунт против командующего армией (современной). А "взбунтовавшуюся армию необходимо или распустить, или залить кровью" -- это, кажется, мнение Наполеона. Впрочем, это также было мнение одного из дальновидных генералов, который говорил еще в 1918 году, прибыв в Добровольческую Армию: "Мне порой кажется, что необходимо расстрелять одну половину этой армии, чтобы спасти другую". Это было сказано, когда еврейских погромов еще не было.

Таким образом, корень еврейских погромов, как и остальных безобразий, лежит в падении дисциплины, а вовсе не в антисемитизме Белых. Погромы были для Белых так же гибельны, как и для самих евреев. Антисемитизм же был не только естествен, но и спасителен. Тот, кто в условиях борьбы Белых с Красными не был антисемитом, тот, значит, не ощущал сущности дела, ибо он не способен был понять факта, выпиравшего совершенно явственно: организующей и направляющей силой в стане Красных были евреи.


## * * *


Чтобы закончить изложение сего очередного зигзага моей личности в еврейском вопросе и нагляднее охарактеризовать последний припадок политического антисемитизма, который приключился со мной потому, что евреи приняли деятельнейшее участие в создании и стабилизации Красного Дракона, я привожу здесь нашумевшую в свое время мою собственную статью под заглавием "Пытка страхом", предпосылая ей краткий очерк обстановки, при которой эта статья была написана и появилась.

Добровольческая армия заняла Киев 18 августа 1919 года. В этот же день "через другие ворота" вошли петлюровцы, вернее сказать, бывшие австрийские солдаты галицийского происхождения, которых Петлюра "заделал" в "украинцы". Между претендентами на Киев сразу произошло столкновение, кое здесь не место излагать, но в результате которого галичане ушли. Киев остался за деникинцами.

Несмотря на всю радость события, то есть отвоевание Киева, тяжело было смотреть "в лицо" родного города. Поезд не дошел до вокзала, и я прошел пешком от предместья до своего дома. Улицы были мертвы, дома как будто осунулись и постарели. Казалось, эссенция страдания еще клочьями висит на них. Люди? Худые, желтые, зеленые, черные... Точно холера прошла тут, или чума. Яркое солнце не могло разогнать ощущения тяжелой болезни, еще трепетавшей над заколоченными лавками, пустыми базарами, грязными обезизвощенными мостовыми, обезлюденными панелями.

Дома, среди радостных слез свидания, зажурчала ужасная ектенья погибших: такой-то, такой-то, такой-то... Те, кто не расстреляны, бежали или прячутся в городе, меняя квартиры, как зайцы -- кусты...

-- Да, это был настоящий "русский погром"...

Так закончилась краткая первоначальная повесть о пережитых месяцах. Эту фразу, которая стала сейчас банальна, я слышал тогда, кажется, в первый раз. Она была произнесена на свежих развалинах, обильно политых кровью. Произнесена человеком, лично пережившим все это, но человеком разумным, не увлекающимся.

Затем "раскрыли чрезвычайки". Огромная толпа во все часы дня стояла вокруг этих ужасных домов. (Чрезвычаек было несколько: губернская, краевая и еще какие-то.) Один за другим отрывали трупы, закопанные в чрезвычайкинских садах; к ним протискивались бледные непередаваемые люди, искавшие в этих поруганных телах своих близких. Я знаю одну семью: к ним ворвался молодой офицер, который только что в одном из обезображенных трупов узнал своего старика отца; этот "узнавший" на всю жизнь остался опасным маньяком, бредившим о мести и убийствах. Впрочем, я избавляю читателя от этих сцен. Когда-нибудь будущий мастер пера расскажет миру эту потрясающую повесть о том, как насаждали Эдем во старом городе Киеве и что из этого вышло.

Кто насаждал? Кто все это сделал? Кто зажал город в эти кровавые тиски? Кто водворил здесь на царство ужасную пару -- Голод и Смерть?

В ответ шелестела народная молва: "Жиды".

Насколько справедливо было такое объяснение?

Не до конца справедливо, но "достаточно" справедливо.

Во-первых, как и везде, у большевиков и в Киеве в числе административных лиц было очень много евреев. Впрочем, в Киеве их должно было быть еще больше, чем в других местах. Ведь по переписи, произведенной в 1917 году, евреи в Киеве составляли 18 % населения, то есть их было свыше ста тысяч человек. Следовательно, выбор на административные должности был широкий.

Во-вторых, самые ужасные "административные места", то есть чрезвычайки, были в Киеве густо окрашены в еврейские цвета.

Существует очень обстоятельное показание некоего Валера. Он (по его словам) по принуждению служил в Киевской чрезвычайке в 1919 году. После ухода большевиков он остался в Киеве. И был судим при Добровольцах. В его очень интересном показании (напечатанном) перечислен состав чрезвычайки в период, который он сам называет "еврейским". Если память мне не изменяет, из 25 человек было 23 еврея.

В-третьих, в Киеве произошло событие, которое сильно повлияло на психику широких масс. В Киеве существовал (до прихода большевиков, разумеется) "Клуб Русских Националистов". Это была своеобразная ячейка: тут было интересное соединение профессуры, политиков, журналистов и русского купечества. Этой организации, при деятельной помощи "Киевлянина", удалось в 1917 году сгруппировать все остальные киевские патриотические организации в так называемый "Блок Русских Избирателей". Блок действовал не без успеха. Мы три раза выступали на выборах (первым по списку стоял В. В. Шульгин). На последних выборах (в "Украинское Учредительное Собрание") мы собрали по Киеву наибольшее число голосов. Таким образом, представителем "матери городов русских" в Южно-Русском Вече (кое угодно было иным мистификаторам называть "украинским учредительным собранием") явился бы русский, что вполне, впрочем, естественно и несомненно вызвало бы одобрение вещего Олега, доблестного Святослава, Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха и Богдана Хмельницкого. Так вот, чрезвычайка раздобыла печатный список членов этого клуба русских националистов, список, относящийся еще к 1911 году, и всех, не успевших умереть или бежать, членов клуба, занесенных в сей список, расстреляла. Разумеется, это произвело сильнейшее впечатление. И отсюда пошла молва, что "жиды расстреливают русских по списку>. Или еще, как говорили некоторые: "по алфавиту".

Молва, надо сказать, не очень далеко ушла от истины. Разумеется, "по списку" расстреливали не всех русских. Но зато расстреливали русский отбор; рубили русскую голову, уничтожали те самые "русские мозги", которые (при всей их относительной никчемности) все же проявили наиболее способностей в политической борьбе. Уничтожали "амановцев", как во времена Мардохея и Эсфири.

Кто это делал? И тут народная молва была недалека от правды. Нельзя сказать, конечно, чтобы этим делом занималось все стотысячное еврейское население Киева. Но все же расстреливали "русских по списку" евреи. Да, кровожадные жиды, наполнившие киевские чрезвычайки. Но если бы в этих местных чрезвычайках не было ни одного еврея, то и тогда все же эти расправы были бы делом еврейских рук по той причине, что коммунистическая партия, от лица которой все это делалось, во всероссийском масштабе руководилась евреями.

Как бы для того, чтобы это подчеркнуть, в Киев летом 1919 года приезжал Бронштейн-Троцкий. Он выступал публично, сказав речь. У слушавших эту речь остались незабываемые воспоминания. Это был кровожадный призыв уничтожать "врагов". Одних убить, а других "зажать" так... ну словом так, как их зажали в Киеве.

Такова была, значит, директива центра: физическое и моральное убийство "врагов" рекомендовал правомочный министр коммунистической партии. К кому же должно было применить это кровавое зажатие? Бронштейн-Троцкий перечислил намечаемые жертвы по сословиям и профессиям. И когда слушатели расходились с этой страшной лекции, у них за сгорбленной спиной трепетало жуткое чувство: призыв Троцкого означал избиение русской интеллигенции. Да, потому что перечисленные им сословия и профессии насчитывали в своих рядах подавляющее число русских.

И избиение произошло. Особенно при этом пострадал суд, которому, должно быть, мстили за дело Бейли-са. Безумцы! Ведь этот киевский суд в конечном итоге оправдал Бейлиса. Разумные евреи должны были бы поставить памятник сему суду, где-нибудь под "Стеною Плача" в Иерусалиме. А они вместо этого поставили киевский суд просто "к стенке".

При таких условиях вышел "Киевлянин" 21 августа, то есть через три дня после занятия Киева. В городе было сильное напряжение. На улицах, в нескольких местах одновременно, узнавали и ловили "Розу-чекистку", молодую жидовку, прославившуюся своими кровавыми подвигами; чрезвычайки дымились свежей кровью, вернее сказать смрадом сотен откопанных трупов; торжественно хоронили офицеров, убитых в бою под Киевом, в бою с полком, состоявшим исключительно из евреев. Среди такой обстановки еврейский погром мог разыграться каждую минуту. "Киевлянин" начал поэтому со статьи "Мне отмщение и аз воздам", в которой проводилась мысль, что суд над злодеями должен быть суровым и будет таковым, но самосуд недопустим.

По счастию, до самосуда не дошло. Кто видел Киев 1905 года, когда погром разыгрался после того, как "политические жиды" сбросили царскую корону и порвали портреты царей в городской думе, те считали, что погром неминуем перед лицом раскрытых чрезвычаек. Но по той ли причине, что население было до такой степени психически измучено, что у него не хватало даже силы мстить; по той ли причине, что "амановцы", то есть те страстные элементы, которые могли бы быть зачинщиками погрома, были чрезвычайкой уничтожены; или, наоборот, потому, что люди находились в таком радостном умилении по поводу своего освобождения Добровольцами, что рука не подымалась омрачать светлые дни злобной местью, -- но погром не разыгрался в эти дни; и не осложнил положения деникинцев в течение первых двух месяцев после занятия ими Киева.

За это время город оправился: улыбка появилась в его лице. Жизнь восстанавливалась, несмотря на то, что боевой фронт проходил совсем близко от Киева, и грохот орудий часто доносился до бедных киевлян, как некое memento mori [Помни о смерти (лат)].

Восстанавливались всевозможные учреждения. Вышли и другие газеты, кроме "Киевлянина"; возобновила свою деятельность городская дума.

Нельзя сказать, чтобы политическое еврейство, за ошибки которого всегда приходилось расплачиваться просто еврейству, на сей раз упустило случай совершить очередную гаффу. Вместо того, чтобы выступить с открытым, резким и прочувствованным осуждением евреев, заливших Киев русскою кровью, оно, политическое еврейство, заняло позицию угнетенной невинности. Евреи, мол, ничего плохого не сделали, оправдываться им не в чем... Мало того, оно мостилось сейчас играть ту же роль, как при блаженной памяти "революционной демократии", то есть во времена керенщины. При этом наглость некоторых личностей переходила всякие пределы. Был некий Рафес, член городской думы, известный тем, что летом 1917 года произнес в киевской городской думе фразу: "Если дело будет идти о том, чтобы рубить голову контрреволюции, то знайте, что мы будем вместе с большевиками". Этот Рафес теперь, в 1919 году, "при правлении Добровольческой Армии", как ни в чем не бывало и в крайне арогантном тоне выступал в городской думе в качестве одного из отцов города. Ни он, ни другие политические евреи, очевидно, или не понимали, или не хотели понимать, что именно эта контрреволюция, которой они собирались "рубить голову", сейчас находилась у власти; и что она дала по великодушию своему возможность функционировать "революционно-демократической" городской думе и выходить всяческим еврейским газетам.

Ту же роль, то есть до крайности раздражающую, играла вновь образовавшаяся "Лига борьбы с антисемитизмом". Это учреждение могло бы оказаться полезным, если бы оно с места заявило urbi et orbi [На весь мир (лат)]: "антисемитизм в данное время свирепствует потому, что значительное число евреев (да будут прокляты они и дети их до седьмого колена!) вошли в состав обширной шайки убийц и насильников, именующей себя коммунистической партией".

Такое заявление, несомненно, оказало бы умиротворяющее влияние на русскую психологию Вместо этого "лига" занялась подсчетом жертв погромов (в это время в провинции громили главным образом петлюровцы, но и деникинские части кое-где уже произвели резню), не соображая, что считать погибших евреев еще не время, потому что никто не подсчитывал еще, да и не мог подсчитать, бесчисленных русских жертв. Кроме сего, сия лига занималась обелением евреев, вместо того, чтобы, захватив инициативу в свои руки, напечатать поименные списки евреев-чекистов с прибавлением: анафема им во веки веков!

Все это крайне затрудняло политическую атмосферу. Лишний раз сказалось непонимание со стороны евреев русской психологии, нечуткость к тому, что собственно родит антисемитизм. Да, вот такое поведение его вызывает больше всего! Для русской души нет ничего более отвратительного, чем упорное, жестоковыйное еврейское запирательство, нераскаянность, замазывание морей крови океаном лжи. И наоборот: "повинную голову и меч не сечет". Если бы когда-нибудь евреи это поняли!

При всех трудных обстоятельствах все же командованию Добровольческой Армии удавалось справляться и поддерживать внешний порядок в Киеве. В провинции было хуже. Дисциплина в армии вообще быстро падала. Я получал ужасающие письма из деревень и городков края. Русское население переживало тяжкое разочарование, увидев, что Деникинцы совсем не похожи на земных Архангелов, уничтожающих Зло. А такими их себе представляли, когда трепетно прислушивались к приближающемуся гулу "добровольных" орудий! Среди всяческого рода других безобразий, связанных с падением дисциплины, разразились и еврейские погромы.

Однако в самом Киеве еще "держались". Но в последних числах сентября большевики бросили на Киев "мадьярские дивизии", которые прорвали редкую цепь Добровольцев 1-го октября пришлось уходить.

Это был грандиозный исход. Я не знаю, сколько ушло евреев из Египта. Но из Киева, по исчислению некоторых аритмологов, вышло до 60 000 русских. Уходили, как были, с котомками в руках. Уходили пешком через мосты, на левый берег Днепра. Там, за рекой, старались втиснуться в редкие поезда. Если это удавалось, уезжали куда могли. Но значительная часть осталась в поселке Дарница и в окружающем лесу, надеясь вернуться в Киев. Действительно, растрепанные добровольческие отряды были опять приведены в порядок и брошены на Киев выбивать большевиков. Кроме того, был вызван Якутский полк, находившийся под Черниговом. Четвертого или пятого октября большевиков выбили, и значительная часть бежавших русских вернулась в свои дома.

А евреи? Да вот тут-то и есть "закавыка"... Евреев не было в этом исходе; их незаметно было среди этих многих тысяч русских (мужчин, женщин и детей), с узелками в руках струившихся через великолепный Цепной мост, под грустной сеткой дождя; и прорывавшемуся иногда сквозь тучи солнцу отвечали одни только русские улыбки. Евреи не захотели разделить нашу судьбу. И этим провели между собой и нами новую и, может быть, самую глубокую борозду.

Действительно: если не ушли, значит, им большевики ничем не грозили. Или, если и грозили, то во всяком случае не тем, чем грозили нам. Значит, и вправду коммунистическая власть есть прежде всего еврейская власть: евреи остались потому, что "их власть" им ничего особенного не сделает.

Такое поведение евреев дало немедленные результаты. Когда мы "вернулись" и вновь заняли Киев, сейчас же возник вопрос о том, что "евреи стреляли из окон" в отступающие добровольческие войска. Появилось много лиц, которые сами лично это видели. Пришлось делать расследования по этому поводу.

Но не только линия поведения евреев во время русского исхода 1-го октября повлияла на последующие события. Мы хотя вернулись в Киев, но вернулись... уже не те Когда мы уходили, мы еще кое-как были дисциплинированны. Когда мы вернулись...

В тот же вечер какой-то пьяный волчанец (отряд "волчанцев) в ряду других частей приписывал себе честь "спасения Киева", угрожая винтовкой, "арестовал" редактора "Киевлянина" (то есть меня). Это произошло на улице, в двух шагах от моего дома и напротив "особняка Драгомирова", то есть резиденции Главноначальствующего Областью. Проходивший патруль, знавший меня лично, освободил редактора "Киевлянина", но "героя-волчанца" не арестовал.

Этот комический эпизод был частью великой трагедии.

Над городом повисло разложение. Ядовитым туманом оно пропитывало черную осеннюю ночь, сквозь которую чуть мерцало "заболевшее электричество". Мы владели Киевом и не владели. Владели им герои "волчанцы" и прочие "герои". Они не повиновались уже "Драгомировскому особняку", вернее, повиновались "постольку-поскольку".

Начальство строго запрещало "громить". Но руки чесались. Во-первых, "жиды" действительно досадили; а во-вторых, "героям" нечего было есть.

Это факт. Добровольцы в больших городах вообще жили впроголодь. Жалованье как-то до них не доходило. А если и доходило, то его не хватало. В деревнях уже давно практиковались способы "самокормления". Но в городах стеснялись. А тут перестали стесняться.

"Что в самом деле, Драгомиров?! Хорошо ему в особняке сидеть, а нам-то каково?! А жиды!? Ведь богатые же они, сволочь!"

Словом, -- все вместе: антисемитизм, голод, грабительские инстинкты -- с одной стороны; малокровное, по причине падающей дисциплины, противодействие начальства -- с другой; все это вместе родило то, что получило название "тихого погрома". По злой иронии судьбы этот тихий погром был как раз оглушительный.

Под прикрытием ночи, прячась от редких патрулей, вооруженные люди входили в еврейские квартиры и грабили. Не убивали, но грабили; вероятно, издевались. Евреи очень быстро придумали способ бороться с этими нападениями. Они подымали оглушительный вопль: кричали целыми домами и даже улицами. Грабители входили, например, в какой-нибудь дом, скажем, десятый номер по какой-нибудь улице. Известие об их появлении мгновенно передавалось в соседние дома. Тогда евреи из всех квартир выбегали на дворы и на улицу и начинали кричать без перерыва: "Спасайте десятый номер! Спасайте десятый номер!.. Спасайте десятый номер!.." При этом местами били в медную посуду.

Для чего они кричали? Это очень просто. Евреи, как всегда, были прекрасно осведомлены. Они очень хорошо знали, что драгомировский особняк запрещает безобразия и рассылает по городу патрули. Они кричали, чтобы привлечь внимание, призывая на помощь. Эта помощь и приходила, хотя, увы, недостаточная: "приказывательный" аппарат ведь испортился.

Все сие происходило на закате Деникиниады. Это было начало агонии Добровольческой Армии. Я, впрочем, вовсе не склонен ее обелять в ее грехах. Но чтобы произнести беспристрастное суждение, надо принимать во внимание, что все на свете относительно и познается только сравнением. Будем же сравнивать.

Полтора года тому назад коммунисты, то есть партия, руководимая евреями, вошли в этот самый город Киев. Это было в ночь на 26 января 1918 года. Во что обошелся русскому населению этот "вход"?

Несколько тысяч человек валялись расстрелянными на улицах "в порядке самосуда".

При свете этого факта "тихий погром" в том же Киеве в октябре 1919 года уже вырисовывается несколько иначе. Самосуд деникинцев, то есть партии, руководимой русскими, оказался несравнительно мягче.

Библия, описывая избиение персов, устроенное евреями 14 адара, говорит, что евреи убивали, убивали и убивали врагов своих, но "на грабеж не простерли руки своей". Русские в Киеве относительно евреев в 1919 году поступили наоборот: грабили, грабили и грабили, но на убийства не простерли руки своей (за редкими исключениями)...

А засим привожу статью, которая была написана мной в ту пору, под оглушительные звуки "тихого погрома". Эта статья, несмотря на невероятные трудности тогдашних средств сообщения, была кем-то немедленно передана за границу и вызвала во всех странах, где живут евреи, клокотанье ярости. Надо надеяться, что сейчас еврейская психика несколько просветлела. Будем думать, что по крайней мере часть евреев поймет, что не Пихно, Шульгины и им подобные -- истинные враги, а то "политическое еврейство", которое в 1905 году подковало своей энергией дракона "Освободительного Движения", закончившегося погромами; то политическое еврейство, которое, начиная с 1917 года, питает своими соками авантюру так называемой "Российской Коммунистической Партии", каковая авантюра еще продолжается, но ничем хорошим для евреев кончиться не может; словом, то политическое еврейство, которое толкает евреев путаться в русские революции, чего им безусловно не следует делать, твердо памятуя, "что всякая революция в России в конце концов пройдет по еврейским трупам".

Вот эта статья:


## Пытка страхом


("Киевлянин", 8 октября 1919 г.)


По ночам на улицах Киева наступает средневековая жуть. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинаются душераздирающие вопли.

Это кричат "жиды". Кричат от страха. В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся "людей со штыками", и, завидев их, огромные пятиэтажные, шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу. Целые улицы, охваченные смертельным ужасом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь.

Жутко слушать эти голоса послереволюционной ночи. Конечно, страх этот преувеличен и приобретает с нашей точки зрения нелепые и унизительные формы. Но все же это подлинный ужас, настоящая "пытка страхом", которой подвержено все еврейское население.

Власть, поскольку это в ее силах, борется за то, чтобы не допустить убийств и грабежей. Русское же население, прислушиваясь к этим ужасным воплям, исторгнутым "пыткою страхом", думает свою думу.

Оно думает о том, научатся ли в эти страшные ночи чему-нибудь евреи.

Поймут ли они, что значит разрушать государства, не ими созданные? Поймут ли они, что значит добывать равноправие какой угодно ценой? Поймут ли они, что значит по рецепту "великого учителя" Карла Маркса натравливать класс на класс? Поймут ли они, что такое социалисты, из лона коих вышли большевики? Поймут ли они, что такое в России осуществление принципа народовластия?

Поймут ли они, что им надо сделать сейчас?

Будут ли во всех еврейских синагогах всенародно прокляты все те евреи, которые приложили руку к смуте? Отречется ли толща еврейского населения с той же страстностью, с какой она нападала на старый режим, от созидателей "нового"? Будет ли еврейство, бия себя в грудь и посыпая пеплом главу, всенародно каяться в том, что сыны Израиля приняли такое роковое участие в большевистском бесновании?

Будет ли основана "Еврейская Лига борьбы с социализмом"?

Или же все останется по-старому, и после страшных ночей, проведенных в смертельном ужасе, по-прежнему будет создаваться "Лига борьбы с антисемитизмом", своим нелепым отрицанием совершенно ясных фактов разжигающая антисемитские чувства?

Перед евреями две дороги:

Первая -- признать и покаяться.

Вторая -- отрицать и обвинять всех, кроме самих себя.

От того, какой дорогой они пойдут, будет зависеть их судьба. Ужели же и "пытка страхом" не укажет им верного пути?


## Глава III


## Будущее


Fortiter in re, suaviter in modo[*]

[*] -- По существу дела твердо -- по способам -- мягко (лат ).

Так было. Но, может быть, важнее сосредоточиться на вопросе, как будет.

Что политический антисемитизм будет существовать в России, в этом не может быть сомнения. Будет антисемитизм; будет борьба с еврейским засильем. Весь вопрос в том, чтобы перевести эту борьбу на известные рельсы.

В вопросах подобного рода самая вредная доктрина: "или все, или ничего".

Возьмем, например, самую типичную форму борьбы -- войны. Скажут: война такое бедствие, что совершенно все равно, как она ведется.

Но так могут говорить только те, кто не имел случая сравнивать разные войны. А вот мы, участники войны мировой и войны гражданской, прекрасно знаем: мировая война велась в грандиозных масштабах, но ее ужасы суть Kinderspiel [Детская игра (нем)] в сравнении с прелестями войны гражданской.

Жестокость и мерзость последней вне всякого сравнения: она сразу отодвинула нас на несколько веков назад. И потому ошибаются те, кто "уравнивает" войны; наоборот, глубоко правы те, кто утверждает, что можно "и в самой подлости хранить оттенок благородства"; правы те, кто стремится установить более возвышенные обычаи и нравы в деле человеческого взаимоистребления. Нельзя опускать руки ни перед каким бедствием, ибо нет такого положения, которое нельзя было бы улучшить.

Еще типичнее, пожалуй, идея так называемого "поединка". Столкновения между людьми неизбежны. Известные понятия о чести требуют, чтобы некоторые оскорбления смывались кровью. Но вместо диких форм "кровавой мести" рафинированное человечество ввело для таких случаев торжественную и по-своему облагораживающую процедуру. В ней иногда гибнут жизни, но все же зло вражды сводится к какому-то минимуму. Пройдя сквозь фильтр веками продуманного кодекса, косматое безобразие первобытной злобы вставляется в культурную и по-своему красивую рамку.

Но, быть может, еще характернее в этом смысле переведение борьбы из "области оружия", то есть убийства, в область борьбы словом, т. е. в рамки парламента. Мало кто дает себе отчет, издеваясь над депутатами, запускающими друг в друга чернильницами и пюпитрами, -- какую поистине громадную услугу эти смешные чудаки оказывают в некоторых странах своим согражданам. Пока спорят, ругаются и даже дерутся в парламентах, пулеметы молчат. Как только эти отдушины замолкают или оказываются недостаточными для бурлящих паров, злоба направляется по другим каналам; тогда граждане хватают оружие и начинают резать друг друга. А как резать, это мы, русские, испытавшие гражданскую войну, знаем, с отнятием носов, ушей и глазоколотием.

Борьба между евреями и русскими будет И это, конечно, -- зло. В настоящее время мечтать о том, чтобы это зло вырвать с корнем, не стоит, ибо об этом действительно можно только мечтать. Для того, чтобы не было этой борьбы и внешнего ее проявления -- антисемитизма, надо было бы уничтожить причины, сию борьбу вызывающие Об этих причинах речь впереди; здесь же достаточно сказать, что они относятся к категории тех факторов, которые изменяются крайне медленно. Легче оросить Сахару, чем в русских условиях устранить основные условия антисемитизма. Поэтому борьба будет, и это надо признать как факт до поры до времени неотвратимый Это -- я позволил бы себе сказать -- то, что теософы называют "зрелая карма". Вся вековая история сих двух наций, давя с непреодолимой силой на тех и других, приводит к такому положению, что при совместном жительстве русские и евреи будут находиться в состоянии борьбы. Разумные люди должны думать сейчас не о заключении мира, что еще невозможно, а о том, чтобы война была по возможности смягчена; чтобы в нее были введены некоторые обычаи и неписаные законы, которые уменьшили бы лютость столкновений.

Если из дикой драки, где рвут друг на друге мясо когтями и зубами, русско-еврейскую борьбу удастся перевести на рельсы некоего "поединка", совершающегося в известных формах, то это уже будет великое завоевание. Великое завоевание -- и для евреев, и для русских; и еще -- для некоего Безликого, которого нельзя увидеть, но который все-таки существует и имя коему -- Человек.


## Два вида солидарности


Но прежде чем перейти к этой части вопроса, то есть к прокладыванию основных линий своеобразного "дуэльного" кодекса для будущего русско-еврейского поединка, необходимо остановиться вот на чем: почему я считаю, что русско-еврейская борьба неизбежна?

Сие убеждение мое вытекает из качеств евреев и русских.

Что представляет из себя еврейство в России? Несколько миллионов людей весьма энергичных, весьма выносливых, весьма трудолюбивых, очень приученных к работам, требующим большой затраты нервов; исключительно способных в некоторых весьма важных областях, как-то коммерческой, а также в деле политической пропаганды. При всем том эти люди объединены и солидаризированы, как ни одна нация в мире.

Когда я говорю о еврейской солидарности, организованности и дисциплине, то я не хочу этим непременно сказать, что существует тайное еврейское правительство, которое руководит всеми евреями вообще и русскими евреями в частности. Может быть, оно существует, а может быть, не существует. Я не могу ни утверждать, что оно есть, пока я его не нащупал, ни с пеной у рта отрицать, что его нет. В этом вопросе надо выдвигать только то, что знаешь наверное; иначе даже правильные утверждения, но только предчувствуемые, а не доказываемые, лишь компрометируют истину, надолго от нее отвращая.

Поэтому я, между прочим, продолжительное время предпочитал молчать о масонстве, ибо (так я написал даже где-то) "мне не удалось нащупать даже кончик хвоста хотя бы одного масона". Разговоры же о том, что дождь идет или не идет тоже по воле масонов, меня только бесили.

Теперь я знаю, что масонство существует; что масонство есть внушительная организация, к коей считают за честь принадлежать многие сильные мира сего; и более того, что в масонство стремятся попасть именно те, кто жаждет поближе стать к власть имущим. Это понятно. Ибо в масонстве все -- "братья"; и брат-каменщик (настоящий каменщик, тот, что стенки кладет) может на равной ноге разговаривать с братом-министром, от которого зависит возведение тысячи и одной стенки. И не только разговаривать будут "братья", а при выборе подрядчиков брат-министр может оказать предпочтение брату-подрядчику; и притом он это сделает так ловко, что внешний мир будет уверен: этот подрядчик избран только за то, что он действительно самый лучший подрядчик. Масонство есть прежде всего грандиозный союз взаимопомощи и протекции. Во-вторых, масонство -- солидная школа "уметь держать язык за зубами". Все масоны, даже самые легкомысленные, на голову выше (на предмет владения собой и конспирации) остальных людей, этой школы не проходивших. До недавнего времени масоны давали при посвящении клятву всячески отрицать не только свое личное участие в масонстве, но и вообще существование масонства. Теперь, по-видимому, этот запрет снят; существование масонства более не отрицается; а что касается принадлежности данного масона к масонству... об этом не чирикается на крышах, но из этого не делают особой тайны.

Каковы цели масонства? Истинных целей не знаю. По утверждению масонообличителей, их никто не знает, кроме посвященных самой высокой степени. А кто сии лица, тоже никто не знает. Но каким-то образом сокровенные цели масонства известны масонообличителям. Очевидно, от лиц, которые добрались до этих самых высоких ступеней, но потом, порвав с масонством, его разоблачали. Однако вопрос, насколько можно верить этим апостатам, заглянувшим в самое сокровенное, остается открытым. Они либо врут, либо нет, и проверить их невозможно. Посему об истинных целях масонства до поры, до времени не стоит говорить: масоны задавят одинокие лучи, даже если они несут чистую истину.

Впрочем, рядовые масоны совершенно не задаются этими высокими (или, наоборот, чрезвычайно низкими) предметами. Они, не мудрствуя лукаво, обделывают при помощи масонства свои делишки личные и политические. При этом, по-видимому, им предоставляется значительная степень политической свободы; и "братья" могут нести совершенную разноголосицу в своей деятельности во внешнем мире. Предполагается, что вся эта кажущаяся неразбериха где-то связывается; масони-ческие, по виду противоречивые стремления на самом деле являются теми силами, из коих складывается нужная равнодействующая. Складывается или не складывается, об этом судить мудрено, ибо мы не знаем, к чему, собственно, "посвященные 33-й степени" стремятся.

Но вот что, мне по крайней мере, ясно. И это же является причиной, почему я, как будто бы ни с того ни с сего, заговорил о масонстве. Масоны имеют свободу думать каждый по-своему по многим вопросам. Но в одном вопросе, мне кажется, они не имеют свободы: это в вопросе еврейском. В этом отношении у них крылья связаны. Самые умные люди неожиданно и безнадежно тупеют, когда затрагивается этот вопрос: они вдруг слепнут на оба глаза, отказываясь видеть совершенно очевидные факты. Надо думать, что здесь существует какое-то суровое запрещение, некое "табу", его же не прейдеши.

Из этого я делаю вывод, что правильны утверждения, высказанные сто тысяч раз: масонство как-то тесно связано с еврейством или с евреями. И по этой-то причине интересующиеся этим делом упорно ищут подозреваемое ими тайное еврейское правительство именно в масонстве. А существует ли оно в действительности, судить не нам.

Однако можно допустить, что, когда евреи с пеной у рта его существование отрицают, они могут быть совершенно искренни, даже в том случае, если такое правительство существует. Как они могут его знать, ежели оно тайное? А если бы они его знали, то оно было бы уже не тайное, а явное. В самой постановке вопроса есть дефект. Если кто овладел тайной, которая только ему одному открыта, то, очевидно, он обладает способами познания, для других недоступными. Чтобы передать свое знание тайны другим, необходимо передать им же свои способы познания. В данном случае масону, который пожелал бы вскрыть масонство, необходимо ввести в святое святых масонства еще других лиц, то есть заставить их проделать всю лестницу посвящений до самых последних. Если же он не может этого сделать, то его разоблачения будут действительны только для тех лиц, кто персонально питает к нему полное доверие. Для всех остальных, то есть для всех читателей "разоблачительных" трудов, если таковые напечатаны, разоблачения масона-апостата, достигшего, по его словам, последних ступеней, будут всегда под знаком вопроса: чи врет, чи нет?

Когда я говорю о солидарности еврейства, то я оставляю просто в стороне этот пресловутый вопрос о тайном еврейском всемирном правительстве. Это, по-моему, только "рабочая гипотеза", которая пытается объяснить несомненный факт, то есть сию еврейскую солидарность. Она существует вне зависимости от того, нарочитая ли она (по приказу тайного правительства) или бессознательная. Муравьи и пчелы тоже солидарны до удивительности; но они бессознательно солидарны, ибо так называемые "матки" или "царицы" ульем не правят и никому ничего не приказывают; они попросту рожают новые поколения, за что их берегут и лелеют, как единственный источник продолжения муравьиной или пчелиной расы. Кто-то, конечно, муравьями и пчелами управляет, но этот "кто-то" не персонифицируется в какой-нибудь пчеле или синедрионе пчел.

Наоборот, другие животные слепо повинуются видимым вожакам и безоговорочно исполняют их приказы. Тем, кому приходилось иметь дело с тысячными стадами, например, быков, этот факт хорошо известен. Рассказывают, что иногда приходится простаивать целые месяцы при переправе через какую-нибудь реку, потому что быки-вожаки по каким-то известным им одним причинам не желают лезть в воду. По истечении "времени и сроков" они же так же непонятно бросаются в реку, а за ними неудержимо прет бычья лавина; прет то самое стадо, которое до этого времени никакими самыми невероятными (человеческими) усилиями нельзя было сдвинуть с места.

Среди людей можно тоже себе представить эти два типа солидарности. Солидарность бессознательную, или непосредственную, и солидарность -- "через фокус". В первом случае люди стремятся к одной цели без видимого приказа кого-нибудь -- это, скажем, случай пчелиный или еврейский; во втором случае люди делают общее дело только по приказу своего видимого вожака или владыки -- это, скажем, случай бычий или русский (да простят мне мои единоплеменники сие сближение и вспомнят, что быки у многих народов были тварями почитаемыми и даже священными).

Эти два типа психики, к которым по принадлежности тяготеют два рассматриваемых нами народа, являются, на мой взгляд, своего рода фатумом. Эта разница психической структуры и обусловливает полярность стихий еврейской и русской, по крайней мере в плоскостях политической и общественной.


## Русские


Будем строги к самим себе: это самый дешевый способ проделать жизненную программу, начертанную по воле рока для каждого человека и каждого народа. Снисходительное к себе отношение, а тем более самовлюбленность обходятся несравненно дороже. В таком разе другие приведут нас в христианскую веру, кровью выписав на нашей спине нашу истинную ценность.

Понаблюдайте внимательно за собою, своими близкими и знакомыми; если можете, мысленно расширьте свой кругозор еще шире, распространяя его на целые группы лиц и явлений; и вы придете к заключению, давно сделанному внимательными наблюдателями русской стихии. Вывод этот довольно печальный: мы, русские, носим в себе какое-то внутреннее противоречие. Мы (особенно остро это чувствуется со времени революции) не лишены патриотизма; мы любим Россию и рус-скость. Но мы не любим друг друга: по отношению к "ближнему своему" мы носим в душе некое отталкивание. Мы страдаем, когда долго не слышим русской речи, не видим русских лиц; мы как будто стремимся друг к другу; но соединяемся мы как будто только для того, чтобы начать бесконечные споры, которые немедленно переходят в распри. Сии последние приоткрывают какие-то тайные, но великие запасы злобы; и тогда -- пошла писать губерния! Поэтому-то русская "общественная жизнь", в какой форме она ни проявлялась бы, представляет из себя постоянное нарождение различных соединений, у которых одно общее им всем свойство -- эфемерность. Только что успев сотвориться, они сейчас же лопаются; впрочем, лопаются для того, чтобы немедленно вновь воскреснуть в такой же "пузырчатой форме".

Причина этого "разъединяющего начала" весьма, конечно, сложная. Но можно попытаться указать некоторые вехи в этом вопросе.

Как известно, каждая нация есть "собрание родственников", находящихся по отношению друг к другу в той или иной степени родства. Чем эта степень ниже, тем, можно предполагать, сила разъединяющих факторов слабее. Кто-то, говорят, высчитал, что французы находятся друг к другу в двадцать пятой степени родства. Никто не высчитывал родства русского, но оно несомненно дальше французского. Это не может быть иначе, принимая во внимание, что русские в нашу эпоху, то есть в XX веке, представляют из себя пеструю смесь самых разнообразных кровей. Эта разноплеменность на скорую руку объединена русским языком (имеющим, правда, великую, чарующую силу) и весьма непродолжительным общим прошлым. Сила русского языка и русского быта имеют в себе, несомненно, какую-то очень мощную и очень обманчивую приманчивость, приманчивость, доходящую до предательства: человек, вкусивший этого напитка, самым искренним образом считает себя настоящим русским; а между тем все в нем, решительно все, -- не русское; и во всяком случае вопиет к небу, как нечто совершенно непохожее на других, тоже считающих себя русскими. И каков тип в настоящую эпоху "подлинного русского", этого ни один Соломон не угадает!

Некий устоявшийся образ русскости можно рисовать себе в москвичах эпохи Алексея Михаиловича, если не принимать во внимание солидной доли финской и татарской крови, влившейся в северян. Но история говорит нам, что другое действующее лицо этой же эпохи, гетман Богдан Хмельницкий, смотрел на себя и на своих как на истинных носителей русского начала.

Южане напоминали Государю Московскому, что древнее гнездо воссоединяемого русского народа есть Киев и вся вообще "Малая Русь". И если на одну минуту задуматься над тем поразительным сходством, которое являют внешние образы Руси Киевской и Руси Запорожской (военного ордена, воевавшего с Стамбулом, как дружины Рюриковичей воевали с Византией; морских корсаров, так же ходивших по Черному морю, в тех же самых челнах, в каких "Русь" с X века терроризировала Царь-город), -- то надо признать, что этого рода русскость, то есть древнюю русскость, Юг стойко хранил.

Но эта русскость, будем называть ее южной, отличается от Московской, которую будем называть северной. И поэтому недаром Петр Великий, коему предстояло использовать великое дело своего отца (направившего "Московию" с пути местно-московского на путь общерусский), недаром Петр Великий стремился найти новое гнездо для удвоившегося в своих возможностях народа. Москва для этого дела была тесна и провинциальна; она не могла импонировать русскости южной; ибо эта последняя традиционна, от времен Владимира и Ярослава, протягивала щупальцы на Запад и тянула в себя завоевания. культуры общечеловеческой. Из воссоединения двух братских племен, одинаково русских, но несколько разошедшихся в течение веков различной политической жизни, непременно должно было родиться "нечто третье", что не было бы ни древний Киев, находившийся в состоянии упадка, но хранивший варяжские традиции русского западничества; ни Москва, набравшаяся силы, но носившая на глазах повязку из чисто московских, "сепаратистических" от остального мира предрассудков; это третье гениальным вожаком обоих русскостей, северной и южной, было найдено; и нарекли ему имя... Санкт-Петербург.

Петербург, утвержденный на болоте Петром, что значит Камень, получил гранитное основание; при помощи прозревших "москвичей" и наследственно зрячих "киевлян" он стал тем котлом, где великолепно, можно сказать "блистательно", варилась каша из двух воссоединившихся племен русского народа.

Петербург поле под вишневыми садочками Полтавы превратил в ристалище, где разыгрался первый, со времен Владимира Мономаха, общерусский триумф. Петербург скромного хохла казака Григория Розума сделал супругом Императрицы Всероссийской -- девицы Елисавет; Петербург осуществил давнюю мечту Киева "ногою твердой стать при море" -- при теплом, южном, Черном море, с IX века называемого "русским"; Петербург бросил южнорусское казачество, хранившее варяжские традиции, на новые подвиги, показав ему ручкой Императрицы Екатерины II (ручкой, которую кузнец Вакула почитал не иначе, как сахарной) подножие Кавказа, именуемое Кубань. Петербург выковал новый русский язык, который был не московский и не киевский; который проходил выше того и другого, но стоял на этих двух местноречиях, как голова, вместилище развившегося разума, стоит на двух ногах. Петербург из двух русских племен варил сладкий мед, который обещал досыта накормить пищей животной и духовной огромные пространства Русской Империи. Возможности, отсюда проистекавшие, не давали жить соседям; и потому сначала шведы, потом поляки и, наконец, немцы поспешили в этот кипящий мед подбросить ложку дегтя, которая испортила бочку. Этим дегтем была украинская идея.

Украинская идея (идея распри, раздора, идея бифуркации единых русских крови, языка и культуры) задержала сваривание южно- и северно-русских особенностей в единый русский тип, то есть работу, над которой трудился Петрополь. С тех пор, как Петроград деградировал из ранга столицы, каковой опять стала Москва, история попятилась назад; а враждебные русскому народу силы стали неистово работать над его разделением. По счастью, оружие, которое для этого употреблено, -- гнилое. Украинская идея, то есть утверждение, что южно-русский народ -- не русский, долго не выдержит, ибо оно лживо и рассчитано на невежество. Самолюбие проснувшегося южно-русского народа не позволит, чтобы ему морочили голову польско-немецкими сказками, принимая его за дурачка-непомнящего. Малая Россия вспомнит, что она -- Россия par excellence [В высшей мере (фр.)] и пошлет к так называемой mere de biss всех украинствующих вралей.

Но... но "особенности" южно- и северно-русские, подновленные годами разделения, останутся. Южная Россия, даже приняв свое старое наименование Малой, то есть исконной Руси, некоторое время будет настроена сепаратистически; если не в смысле политическом, то в смысле культурном. Будут попытки строить две параллельные культуры (обе чисто русские): одну -- севернорусскую, другую -- южно-русскую. И пройдет, может быть, немало времени, пока обе половины России признают свои культуры местными и подчиненными; тогда, поднявшись над сими локальными изделиями, но взяв их за основание, они будут продолжать пряжу, начатую Петербургом, -- пряжу единой, общерусской ткани.

Если я позволил себе довольно длительно остановиться на этом вопросе, то это по следующей причине. Существующее между великороссами и малороссиянами различие, очень неглубокое "для лота", имеет, однако, большое значение вследствие пространственного или численного своего объема. Дело идет о населении, которое исчисляется в сто миллионов, причем на каждых трех русских приходится два великоросса и один малороссиянин. При таком соотношении даже небольшие размолвки, вызываемые поверхностным различием типов, могут иметь серьезное значение; ибо число таких размолвок -- громадно.

К различиям между собственно русскими надо прибавить (это особенно относится к культурному классу, понимая под ним аристократию, служилых и интеллигенцию) великое количество "расхождений" с людьми не русской крови, объединившихся, однако, под именем "русских". Естественно, что все эти очень далекие крови сильнейшим образом понижают родственную близость русских между собою, делая их уже не седьмой водой на киселе, а может быть, семьдесят седьмой. И вот эта "дальность родства" (сравнительно с другими нациями) и есть, на мой взгляд, причина, почему русские рядом с сильным влечением друг к другу испытывают тут же яркое взаимное отталкивание. Естественно, что последнее, без соответственного противовеса, очень обессиливает нашу "еще недоварившуюся" нацию.

Другая причина указанного "отталкивания" можно сказать -- географически-провиденциальная. Русских издавна окружали с востока, юга и севера огромные девственные и полудевственные пространства, которые надо было так или иначе "возделывать". Но пословица говорит: "от хорошей жизни не полетишь". Взаимное отталкивание русских друг от друга создавало "плохую жизнь"; вызывало потребность в "полете" -- вернее, отлете. И, действительно, русские очень легко отрывались от насиженных мест, которые становились для них нестерпимыми, в силу постоянного несогласия с окружающей средой. Сказав: "черт с вами", или "ну вас к Богу", такой неуживчик бежал на бесчисленные украины -- южные, северные или восточные; там, сплотившись в особые организации, более отвечающие их психологии и носившие названия "казачьих войск", недавние сварливцы делали великое дело окультуривания "диких полей". При этом характерно для этого процесса то, что невзлюбив своих единоплеменников, то есть русских же, эти люди оказывались, однако, весьма привязанными к русскости, как таковой: они твердо держались веры, языка и быта, то есть не денационализировались.


## * * *


Итак, взаимоотталкивание русских, при явно выраженной их же любви к русскости, есть для меня факт. Но факт этот должен иметь многоразличные последствия. В частности -- и то, о чем я уже говорил: невозможность для русских совершать большие дела при помощи одной только самозарождающейся (из взаимного влечения) организованности. Ибо проявления этого рода организованности эфемериды; некие ракеты, вспыхивающие на миг и потухающие в тяжелых волнах взаимного недоброжелательства. Мы не пчелы и не муравьи. Мы из тех пород, которым нужен видимый и осязаемый вожак. Ибо сей вожак, избавляя каждого отдельного русского от необходимости сноситься со своими согражданами -- "в бок" (на каковом пути, как мы видели, возникают сейчас же ссоры, споры, драки и скандалы), направляет их стремление как-то послужить единой и ценимой ими русскости -- "вверх", то есть на себя. В нем, в вожаке, как в фокусе, собираются все эти действенные лучи, не парализованные взаимоотталкиванием. Ибо отношение к вожаку иное: оно не отравлено неизживаемыми даже перед лицом смертельной опасности, счетами между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем.

В этом зарыт секрет грандиозных дел, совершенных Российской монархией. Разумеется, времена меняются. В былое время достаточно было быть Царем, чтобы вбирать в себя все лучшие токи нации. Драки сами собой смолкали на ступенях трона; оставалось одно очищенное желание служить родине, -- через Царя. Ныне мы живем в веке фашизма. Сейчас Государь, который хотел бы выполнить царево служение былых времен (то есть выловить из народа все творческое, отринув разрушительное), должен быть персонально на высоте своего положения. Если же этого нет, то рядом с ним становится вождь, который, по существу, исполняет царские функции.

Таким образом, наиболее выгодная для русских (по свойству их психологии) организация есть организация вожаческая. Причем -- безразлично, какое "формальное наименование" к ней пришпиливать. При соответствующем вожаке русские могут быть очень сильны. Их лучшие качества складываются, будучи толкаемы в одном направлении; их нестерпимые недостатки (грызня, взаимное недоброжелательство) парализуются. Ведомые подлинным вожаком, русские могут с успехом конкурировать с другими народами во всех тех областях, где вожаческая организация вообще пригодна. Область ее применения, конечно, не безгранична, но значительно шире, чем об этом принято думать. Разительный пример этому -- царствование сурового вожака Николая I. Царствование это было вместе с тем золотым веком русской литературы. И, конечно, этого расцвета русского слова Россия не увидела бы, если бы удался заговор декабристов; Государь был бы убит кинжалом, который Рылеев подал для этой цели Каховскому [Д. С. Мережковский. "14 декабря". Париж, 1921 г. Стр 144]; вся Императорская фамилия была бы истреблена "до корня", на что по предложению Пестеля с превеликой пылкостью соглашался "Голицын" [Там же, стр. 84]; Петербург был бы реформирован при помощи "красного петуха", чернь грабила бы и убивала, о чем мечтал Якубович [Там же, стр. 133]; а Щепин-Ростовский "резал бы и резал" [Там же, стр. 103], согласно своему желанию.

В этой катавасии, которую гвардейцы начала XIX века готовили России, конечно, погиб бы цвет нации: Жуковский, Пушкин, Грибоедов и Гоголь покончили бы свои дни на эшафоте, ничего не написав. Ведь на наших глазах в революции погибли все те, кто не успел вовремя унести ноги. А те, что унесли? Их талант не распустился в суровой прозе эмиграции "песнями и молитвами", которые так легко слагались под воркованье уютной вьюги села Михайловского или "в страданиях" ласковой ссылки на благословенный юг России. Истинный вожак, Государь Николай I, 14 декабря 1825 года спас русских от самих себя.


## Евреи


Евреи обладают, как мы видели, таинственной способностью делать одно и то же дело, стремиться к одной и той же цели, без видимого руководства. Им не нужны внешние вожаки. Они или имеют тайных вожаков, которые их ведут так, что рядовое еврейство этого не знает и не замечает; или же обладают каким-то удивительным инстинктом, который служит им заместо вожаков олицетворенных, воплотившихся.

При этом примечательно то, что евреи не особенно ценят "еврейскость"; по крайней мере меньше, чем мы (в настоящее время) ценим свою "русскость".

Евреи привержены к своей религии, но только -- до известной ступени умственного развития: перейдя ее, они очень легко впадают в едкий атеизм и яростный материализм.

Евреи совершенно не ценят своей родины -- Палестины. Так называемый сионизм был сначала просто выдумкой мечтателей, коих еврейская гуща совершенно не поддерживала. Потом сей идеей завладели евреи-революционеры и орудовали ею всласть для своих революционных целей. Толща же еврейская была по-прежнему к Палестине совершенно равнодушна. И лучшее этому доказательство -- ныне у всех перед глазами. Сейчас мечта сионизма выполнена: Палестинское государство существует; можно опять строить Храм Соломона. Но если его и выстроят заново, то в великолепном здании будет царствовать великолепное одиночество. Ибо уже ясно, что евреев в Палестину никакими коврижками не заманишь. И это несмотря на то, что сейчас в Советской России для евреев наступают грозные сроки; казалось бы, самое время подумать о том, не пора бы совершить исход из страны, которая грозит бедствиями, горшими, чем Неволя Египетская. Но евреи не только не хотят эвакуироваться, как они это сделали во времена Моисея, но просто приходят в бешенство, когда им это предлагают. И кто же ярится до потери всякого хладнокровия, памяти и рассудка? Да те самые, которые несколько лет тому назад распинались за сионизм и вдохновенно звали своих соплеменников в землю предков. Теперь они не только никого не зовут, но и сами не едут. Как подумаешь, сколько денег вытянули эти обманщики, просто досадно становится. Досадно за "дельцов", которые распоясывали свои кошельки ради явно "бездельного" дела.

Для многих евреев сейчас Сион -- Россия. Одни не желают ее покидать, даже под страхом погромов, другие, сидя в эмиграции, мечтают вернуться в Россию, мечтают больше, чем иные русские.

Меня лично последнее обстоятельство вовсе не раздражает, а скорее трогает и даже роднит с такими евреями. Сквозь ненависть их к "самодержавию" и иным прочим жупелам я чувствую в таких евреях подлинную, невыдуманную привязанность к стране, которая стала их не второй, а тридцать третьей родиной. Но меня бесит тупое их непонимание того факта, что после дикого шума, поднятого по поводу сионизма, простое приличие требует какого-то публичного объяснения и извинения приблизительно в таких словах: "мы совершили ошибку, -- когда осложняли ваше положение нашей сионистической авантюрой; мы виноваты перед вами: чтобы раскрасить нашу мечту, мы поносили вашу действительность; теперь мы видим, что истинная наша мечта -- Россия, откуда нас выгнали, а не Палестина, куда нас усиленно приглашают; мы обещаем впредь быть умнее и скромнее".

Точно так же евреи не проявили особой привязанности к своему языку. Они его попросту потеряли. В России евреи считали своим языком "жаргон", но, как известно, сей диалект есть испорченный немецкий язык. Этот последний вынесен евреями из Германии, где они жили, пока при польском короле Казимире Великом, имевшем любовницу еврейку -- Эстерку, двинулись в Польшу и Малороссию, вошедшую тогда в состав Речи Посполитой. Но в последнее время очень многие рус-ские евреи не владели жаргоном или -- очень плохо. Для них родным языком стал русский. Можно без преувеличения сказать, что большинство еврейства, находящегося сейчас в эмиграции, не только говорит, но думает по-русски.

Не проявляют евреи и особой привязанности к своему еврейскому имени. Любой русский еврей, которого вы спросите, какой он национальности, никогда не ответит, что он еврей: всегда говорит: "я русский". Это обстоятельство, между прочим, очень сердит многих русских в эмиграции. Они говорят: "почему поляки, грузины и другие не выдают себя за русских, а только евреи?" Но сия претензия, по-моему, неосновательна. Не только евреи, но и энное количество других национальностей, населявших Россию и обрусевших, называют себя русскими в том смысле, что они бывшие русские подданные и что они ценят это обстоятельство. Поляки же и иные грузины потому не называют себя русскими, что они русского подданства не ценят и от "русскости" отрекаются.

Поведение евреев в этом пункте скорее должно нам нравиться; особенно теперь, когда оно выражает, можно сказать, чисто платоническую любовь к России. Ибо какой же материальный профит исповедание русскости может приносить в эмиграции?

Но, говорят недовольные, "они выдают себя за русских, и поэтому иностранцы начинают приписывать русским такие свойства, которых русские вовсе не имеют". Ну, с этим ничего не поделаешь; евреи были лишены некоторых прав в России; но право русского гражданства или подданства они имели; и поэтому они имеют право считать себя русскими, поскольку это понятие выражает не расовую, а государственную принадлежность.


## * * *


Но с другой стороны неоспоримо, что легкость, с какой евреи "заделываются" под другие нации, указывает, что они не особенно прочно привязаны к своему национальному имени. Но это же подтверждает и следующее обстоятельство: евреи допустили, чтобы их национальное имя "иудей" или "жид" стало ругательным словом. Трудно себе представить, чтобы слово "русь" стало когда-нибудь для русских ругательным: русские, я думаю, всегда "подымут перчатку". Если их будут называть русскими с желанием оскорбить, то они, я думаю, не оскорбляясь, а гордясь своим именем, заткнут глотку поносящим. Будущие судьбы, впрочем, неисповедимы; может быть, рок готовит нам и это испытание; может быть, мы тоже будем когда-нибудь приходить в ярость от слова "русь", как иудеи приходят в бешенство от слова "жид". Но это будет доказывать, что мы в то время не будем гордиться своим национальным именем, как не гордятся своим евреи.


## * * *


Это обстоятельство подмечается и в другом русле явлений: евреи с поразительной легкостью отрекаются не только от своего национального имени, но и от своих личных имен и фамилий, выдающих их еврейское происхождение. Возьмем хотя бы для примера бесконечный список "псевдонимов", которыми евреи расцветили большевизм. Почему все эти евреи отреклись от своих прирожденных имен?

Потому, говорят, что во времена "царизма" они, как революционеры, должны были скрываться; и но этой причине меняли фамилии. Пусть так. Но почему они не меняли еврейские фамилии на еврейские же? Ведь русские революционеры тоже меняли свои фамилии, но меняли их на русские же имена. Ульянов ведь назвался Лениным, а не... Танкелевичем.

Это же наблюдение можно сделать относительно так называемого еврейского быта. Этот быт существует, можно сказать, только там, где еще свежи отзвуки еврейского средневекового гетто. Еврей же, вылезший из гетто, просто не имеет собственного быта; он, как губка, всасывает быт окружающей, не еврейской, среды. В этом отношении у евреев чисто обезьяньи подражательные способности; они часто похожи на "мещан во дворянстве". И это странно: казалось бы, древняя еврейская раса, имеющая родословную, с которой трудно тягаться любому народу, -- Сама могла бы держать себя "с гордостью дворянства"; могла бы вести яркую линию своего быта и культуры. Но на поверку выходит, что собственной внешней культуры евреи не имеют. Они имеют лишь ярко выраженные внутренние особенности. Внешнюю же культуру они жадно хватают у тех народов, среди которых живут; они только несколько перефасонивают ее, внося часто смешную, иногда калечащую, модификацию. Сами евреи это чувствуют; и вот почему они так не любят, когда смеются над их акцентом, манерами и прочими атрибутами. Наоборот, еврей доволен, когда он настолько усвоил внешнее обличье страны, в которой он живет, что его даже нельзя и принять за еврея.


## * * *


В частности, русские интеллигентные евреи с головой ушли в русскую внешнюю культуру. Если они иногда ее подкалечивают, то делают это невольно, сохраняя к ней всяческий пиэтет. Многие из них совершенно овладели русским литературным языком; а некоторые свободно пишут "пушкинским" стихом. Одновременно они отошли от быта-культуры еврейской, если таковая существует.


## * * *


Все это я говорю к тому, чтобы показать: евреи, в противоположность многим другим национальностям, весьма мало дорожат своей еврейскостью.

Даже слова такого, собственно говоря, не существует. Надо бы сказать "иудаизм", но это вовсе не одно и то же. Вот слово "польскость" существует и звучит. Легко себе представить раздражительных поляков, которые (вроде русских) желчно поносят друг друга; но трудно вообразить себе поляка, который не кичился бы своей польскостью или "ляхизмом". Евреев же, гордящихся иудаизмом, что-то не видно на поверхности. Может быть, они существуют в "масонских глубинах", но, как было изложено выше, у нас пока что нет водолазов, которые могли бы толково исследовать эти субмаринные области.

Но зато у евреев в высшей степени выражена другая особенность, которая с избытком пополняет вышеизложенный "национальный дефектизм".

Не дорожа "еврейскостью", понятием отвлеченным, евреи в высшей степени дорожат... живыми евреями. Выражение "он из наших" очень метко подмечено. Евреи, так легко принимающие физическую и духовную личину "под окружающую среду", в глубине существа своего хранят глубокую привязанность к своим единоплеменникам. Если у русских "кровь говорит" очень редко (да сие и понятно, потому что кровь-то уж очень мешанная), у евреев она кричит, взывает и глаголет. Евреи друг другу гораздо более близкие родственники, чем русские русским. По крайней мере русские (да и ни один из европейских народов) не имеют таких ярко выраженных "особенностей", как евреи. Что это значит? Это значит, что все евреи близки к какому-то общему собирательному типу еврея. Другими словами -- евреи очень похожи один на другого. И вот по этой-то причине они так легко, без слов, понимают друг друга. А если понимают, то и действуют согласно. В этой схожести евреев между собой; в проистекающих из кровной близости взаимном понимании и родственной любви, может быть, надо искать причину загадочной еврейской солидарности. Настолько загадочной, что для объяснения ее выдвинута гипотеза о тайном еврейском правительстве. Но, во всяком случае, без вышеизложенной природной еврейской спайки оно, тайное правительство, не имеющее мер принуждения, не могло бы управлять еврейскими душами.

Утверждают, будто бы у некоторых животных есть "коллективная душа". Будто, например, был сделан такой опыт. Загипнотизировали одну лошадь. Лошадь весьма кровную, принадлежащую к определенному лошадиному клану. Сей лошади, пребывающей в гипнотическом сне, внушено было проделать определенные конские эволюции, то есть движения тем или иным аллюром в различных направлениях. И вот произошло нечто фантастическое. Все другие лошади сего клана оказались тоже загипнотизированными; по крайней мере они одновременно с той лошадью, непосредственно усыпленной, проделали с видом автоматов все эволюции, ей приказанные. И это, несмотря на то, что Атлантический океан разделял непосредственно усыпленную коняку от ее родичей, связанных с ней сугубо таинственными нитями.

Вот нечто подобное мы наблюдаем у евреев. У них, кроме душ индивидуальных, есть какая-то коллективная душа, удивительно функционирующая. Старинная польская поговорка, остро это подметившая, говорит: "Если в Варшаве жид чихнет, то краковские жиды немедленно отвечают -- на здоровьечко".

Так это или не так, но вот что факт: евреям неизмеримо легче, чем русским, действовать согласованно -- без всякой видимой организации. Последнюю заменяют связи невидимые, причем безразлично: существуют ли эти связи в образе тайного еврейского правительства, которым бредят нынче многие; или же в виде некоего сродства еврейских душ, явления еще более таинственного; или же еще в каких-нибудь иных образах и формах, уже абсолютно нам неизвестных.


## Неизбежность борьбы


Итоги этих рассуждений таковы:

Для русских наивыгоднейшая форма общежития есть Вожачество. К такому вожачеству (в форме ли монархии, диктатуры или иной) русские, понявшие свою истинную природу, будут стремиться. Будут стремиться по той простой причине, что изведают сладость всяких иных прочих построений. Это ничуть не задевает вопроса о народном представительстве, парламентаризме и прочих "формах". Все сие есть именно форма, а не существо правления. Парламент прекрасно существует при Муссолини, как Государственная Дума очень производительно работала при Столыпине. Важно для русских не то, будет ли у них парламент, "Земский Собор", Вече или еще что-нибудь в этом роде. Важно, чтобы у нации был духовно-политический центр. Важно, чтобы был вожак, который ослаблял бы неистовое взаимотрение русского народа; направлял бы его усилия к одной цели; складывал бы русские энергии, а не вычитал бы их одну из другой, как это неизменно делается, когда воцаряется хаос, именуемый некоторыми "русской общественностью", а другими "российской демократией".

Разумеется, я не считаю, что так будет на вечные времена. По мере того, как русская стихия (еще, собственно говоря, не ставшая нацией) будет "нивелироваться"; по мере того, как русские будут становиться друг другу родственниками в более близких степенях, чем сейчас, -- надо думать, разнобой их мыслей, чувств и стремлений будет уменьшаться. Появится большая духовная близость; и, может быть, создастся ясно выраженная коллективная душа; при наличии ее объединяющая и умиротворяющая роль вожака станет менее важной. Но до этого времени много воды утечет.


## * * *


Для евреев такой духовный русский центр, безмерно усиливающий русский народ, невыгоден. Некоторые из них это прекрасно сознают, большинство не имеет об этом представления. Но это последнее обстоятельство, то есть что еврейская масса не может этой идеи осознать, не имеет почти никакого значения.

Говорят, что когда из народившейся полудюжины породистых щенят хотят отобрать самую лучшую собаку, то всех щенков наваливают один на другого, так, чтобы образовалась копошащаяся, попискивающая груда. Через некоторое время один какой-нибудь щенок выбивается наверх и держится на хребте у всех других. Заметивши оного, их опять перемешивают и так делают несколько раз. Если какой-нибудь щенок упорно выбивается наверх, то этого выбирают: он будет лучший.

Не то же ли самое происходит в груде народностей, копошащихся в пределах какого-нибудь государства? Бессознательно, неведомо для самой себя, каждая из них стремится выбраться "на поверхность". Россия, бывшая и будущая, разумеется, не представляла и не представит исключения. Сто народностей будут барахтаться в общей каше, инстинктивно борясь за гегемонию. При этом главная борьба будет идти между наиболее сильными народностями. В числе сильнейших будут русские и евреи.

Борясь, народности будут строить каждая такую организацию, которая делала бы ее наиболее сильной. Русские, как мы видели, заинтересованы построить организацию вожаческого типа, ибо при наличии таковой русские меньше грызут друг друга и дружно везут государственные сани. Известно, что для того, чтобы безнадежно остановить на целые часы гренландскую запряжку, стоит только поссорить собак. Они не только перестают везти сани, занявшись дракой, но еще так перепутают упряжь, что потом ее часами не распутаешь. Задача умелого русского вожака -- прежде всего не дать россам перегрызться: остальное прилагается само собой.

Естественно, что евреи, которым тоже хочется "наверх", будут стремиться не только самим быть как можно сильнее, но и по возможности ослаблять других. На этом пути они, евреи, инстинктивно будут применять все способы разрушения русской вожаческой организации. Распыленное русское стадо для них выгодно: оно не может представить сопротивления их всегда дружному напору. Они будут делать это дело разрушения даже помимо своей воли, даже -- до обреченности.


## * * *


Я вполне представляю себе еврея, который совершенно проникся русской культурой; подобно Айхенвальду, бредит русской литературой; подобно Левитану, влюблен в русский пейзаж; подобно Антокольскому, заворожен русской историей. И все же этот еврей, вся душа которого наполнена русской культурой, будет разрушать действенную русскую силу, эту культуру создавшую и создающую. Будет разрушать, ибо эта сила стоит ему поперек дороги; той дороги, которая в его самых сокровенных мыслях русская, а на самом деле еврейская.

Поясню сие примером. Возьмем, например, газетное дело, столь важное в нынешней жизни; такое важное, что кто владеет печатью, в значительной мере является властителем умов читающего, то есть мыслящего, то есть руководящего жизнью населения. Можно себе представить (потому что это уже было), что евреи, при их способности к газетному делу, завладеют и в будущем русской печатью. Значит ли это, что печать после сего останется русской? Можно ли утверждать, что такая печать, находящаяся в еврейских руках, -- русская, потому только, что она пользуется русским языком? Не думаю.

Можно допустить, что евреи -- газетные работники обрусели и лучше самих русских понимают, что русским нужно. Но из того, что они так будут добросовестно думать, вовсе не следует, что именно так и есть. Евреи не варяги. В них страшно сильна их еврейская кровь, которая диктует им их еврейские устремления. Они могут по видимости совершенно впитать в себя чужую культуру (в данном случае русскую), но сидящая внутри их сильнейшая еврейская воля, тем более сильная, что она коллективная, массовая, -- повлечет их "бессознательно для их сознательности" по еврейскому пути. И такие евреи, газетные работники, будучи совершенно искренне убеждены, что такая-то форма общежития нужна не им, евреям, а всему русскому народу, будут с необычайным упорством проводить именно сию форму, которая в действительности выгодна не русскому народу, а им, евреям.

Поэтому-то надо ожидать, что даже те евреи, которые искренне в своих мыслях прониклись интересами России, будут хронически, и при всяких комбинациях, разрушать организацию, пока что для русских самую выгодную, а именно организацию вожаческую. Они будут всеми способами твердить при этом, что они действуют единственно в интересах самих русских, и многие, действительно, так и будут думать. Но на самом деле хаос, который водворяется в русском народе, когда у него отнимают вожаков, выгоден только тем, кто в этом хаосе остается организованным. Такой забронированной организованностью обладают именно евреи.


## * * *


История последних лет, та история, которая у всех нас еще перед глазами, дала этому потрясающее доказательство. Совершилось падение вожаков русского народа, Романовых, уставших за триста лет своей царственной вахты; никто не пришел им на смену; воцарился кровавый кабак на пространстве шестой части суши. И этим безмерным государством легко овладели евреи, находившиеся в состоянии постоянной организованности благодаря природным качествам своим.

Да, -- этим государством овладели евреи. Таково по крайней мере убеждение русского народа. В этом-то и причина "советского антисемитизма". И мне кажется, в данном случае сей русский народ не ошибается. Почему?

Да потому, что бывшей Россией правит коммунистическая партия, а коммунистической партией правят евреи. На это последнее утверждение отвечают обычно: "А Ленин?"

Ленин ничуть не опровергает сего положения. Отымите у Ленина еврейскую помощь, и он потонул бы в волнах хаоса, как всякий другой. Впрочем, он и сам так Думал. Максим Горький оставил нам по этому поводу ценное признание.

-- Владимир Ильич, вы жалеете людей?

-- Это смотря каких, умных жалею. Но только... только среди русских мало умных. Если найдешь какого-нибудь годного человека, то непременно или еврей, или с еврейской кровью.

К этому красноречивому признанию прибавить нечего. Гениальность Ленина и состояла в том, что он в водворившемся хаосе увидел еврейского кита, который плыл среди урагана; уселся ему на спину и поехал к своей цели. Впрочем, куда и как держать путь, было Ленину целиком продиктовано евреем же: Карлом Марксом. По этой-то причине народная молва, чувствующая истинное положение дела, но расцвечивающая его в легендарные краски, утверждает, что Ленин в конце концов возмутился, когда понял, что он только еврейская пешка. И тогда будто бы евреи убили его утонченным и тайным ядом.

Всем этим я хочу сказать только одно. Антисемитизм в России будет. Он не может не быть. Евреи слишком сильны благодаря своим природным качествам, из коих самое важное "Божьей милостью организованность", чтобы противостоять искушению лезть "наверх". Русский же народ, несмотря на свои бездонные падения, способен высоко взлетать при талантливых вожаках. И поэтому он так, без борьбы, тоже не дастся. Между этими двумя существами (из которых одно напоминает | Паука, вечно и неустанно ткущего свою паутину, а другое -- беспомощную Муху... иногда, однако, превращающуюся в Орла) будет идти бой с переменным успехом. То Паук будет сосать обессиленную бестолковыми и противоречивыми движениями крыльев своих муховид-ность, то сия последняя, вдруг заделавшись Двуглавым Орлом, вдребезги будет рвать паучью пряжу. И это будет длиться долго.


## Russia Minor [*]


[*] -- Малая Россия (лат.).

Впрочем, для предчувствования будущего полезно обратиться к прошлому. Антисемитизм, как сказано выше, есть новое явление для Великороссии. Но для Малой России сие направление умов есть дело привычное и давнишнее. Откуда? Почему?

Кто во время оно внимательно путешествовал по местечкам нашего края, тому не могло не броситься в глаза одно обстоятельство. Все эти средоточия городской жизни как бы построены по одному фасону: в середине еврейский торговый центр, на периферии -- русское население, занимающееся хлебопашеством. А где же русские торговцы, русское третье сословие?

Его нет. Что же, его никогда не было?

Нет, оно было. Исторические документы дают нам неопровержимые свидетельства, что в былое время у нас было сильное русское мещанство. При этом нужно иметь в виду, что слово "мещанство" не имело того нелепого значения, которое оно приобрело позднее и имеет ныне. Мещанство -- обозначало жителей "места", то есть города, то есть значило горожане, буржуа. Куда же девались русские горожане, которые, как и все горожане, занимались торговлей, ремеслами и прочими городскими занятиями?

Их вытеснило еврейство. Тот русский пояс, который залег вокруг еврейского центра, в каждом местечке Малороссии, пояс в наше время занимавшийся почти исключительно хлебопашеством, образовался из потомков русских горожан, торговцев и ремесленников, которых еврейство отстранило от их занятий; выселило из центра на окраины; перевело в низший социальный класс; омужичило.

Этого одного достаточно, чтобы объяснить явление антисемитизма в Малой России. Правда, с течением времени русское городское население, оттертое на задворки, забыло, что когда-то оно знало иные ступени социальной иерархии. Но оно сохранило, так сказать, в крови нерасположение к виновнику сей своей деградации. Оно явственно чувствуется в слове "жид", которое из национального имени стало ругательством.

Несколько иной, но имевший те же результаты, процесс произошел в малорусской деревне. Евреи, покровительствуемые польским королем Казимиром Великим, быстро растеклись по всей Польше, Литве и "Руси", то есть Малой России. В деревнях они стали прослойкой между "панами" (часто ляхами или ополячившимися русскими дворянами) и низшим русским населением. Они арендовали очень много имений у "панов" и в качестве таких арендаторов стали неким средним сословием. Малорусские исторические песни наполнены горькими жалобами на "жидив-орендарив", угнетавших население: ведь к ним в руки, вместе с арендой, переходили все права помещиков, то есть весьма суровое крепостное право. Особенно возмущало население, что евреи распоряжались даже православными храмами (считавшимися личной собственностью католиков-помещиков). В качестве арендаторов евреи считали себя вправе взимать деньги с посещающих храм и с совершающих требы. Чтобы окрестить, обвенчаться или похоронить, надо было получить разрешение "жида" за соответственную мзду. Самолюбие русского народа страдало не менее, чем его скромный карман. Неудивительно, что при таких условиях, когда вспыхнули казацкие восстания, они направлены были столько же против "панов", сколько и против "жидов". Тогдашний антисемитизм имел под собой очень реальную подкладку: евреи, сильные своими способностями и организацией, уничтожили русское среднее сословие и причинили достаточно обид низшему. Под эгидой казачества русское население свело с еврейским счеты: свело, как умело; долго зажимаемая "низовая" пружина, освободившись, бьет больно, грубо и "почем зря".

Казачество отстаивало права русского народа и мстило угнетателям -- "с гаком", но бессистемно, штормовыми порывами. Ему на помощь пришла сначала Москва, а потом Петербург. Другими словами, на помощь утерявшему политическую самостоятельность южнорусскому народу пришла государственная русская сила, собранная и упорядоченная "наследственными вожаками". С этого времени русский народ, соединенными усилиями Севера и Юга, систематически стал ослаблять давление наседавших на него народностей. В том числе было ликвидировано ярмо поляков и евреев в Малой Руси. На этом пути, как это часто бывает, русский народ, что называется, "переборщил". Он сам навалился на тех и других. Эта реакция, быть может, была не так жестока (синагоги в аренду русским помещикам не отдавались), но все же, как всякий "сюпер-флюй", -- это была ошибка. Надо было, по истечении времен и сроков, постепенно ослаблять вожжи.

Это, между прочим, чувствовалось некоторыми вдумчивыми наблюдателями края. Конечно, я говорю не о тех беспардонных наших либералах, которые вообще ничего не "наблюдали"; они, как канарейки, трещали с чужого голоса подхваченную волынку на слова pereat Russia, fiat... [Да погибнет Россия, да будет... (лат.)] равноправие.

Я говорю о тех, кто хорошо знал историю своей родины и причины "придерживательной" в отношении евреев политики, но кто находил, так сказать, "на осязание", что можно и должно "потравить шкот". Очевидно, у них было смутное ощущение надвигающейся бури. Да и самый антисемитизм в Малой России в эпоху, о которой я говорю (то есть перед Японской войной), начинал делаться "добродушным". Это понятно. Реальные его причины (угнетение со стороны евреев) уходили в прошлое; оставалось только неприятное, но смутное воспоминание.

Евреи нашего края в эту эпоху ничем не напоминали грозных и жестоких арендаторов времен Ляхистана. Это были люди, зарабатывавшие свой кусок хлеба, как и все остальные; они чаще вызывали жалость, чем возмущение. "Местечковые евреи" были мне достаточно знакомы. У нашей семьи в Малороссии было несколько имений, в которых мы вели довольно большое перемольное дело. По этим мукомольным делам приходилось иметь постоянное сотрудничество с евреями; в наших краях хлебная и мучная торговля -- в еврейских руках. Общее впечатление у меня осталось, что с этими людьми можно иметь дело: люди как люди, -- со своими недостатками, но и с несомненными достоинствами. Разумеется, нежелательно быть от них зависимыми. Мы и не давали им "верховодить". И достигали этого самым простым способом. Во всем свете почему-то так повелось, что "христиане" берут деньги у "Шейлоков" и затем вследствие сего попадают в "ужасное положение"; тогда с них вырезывают "фунт мяса", если их не спасают какими-то чудесными приемами хорошенькие женщины в штанах или какие-нибудь иные, но столь же маловероятные, комбинации. У нас было наоборот: мы сами были Шейлоками; не нам евреи, а мы евреям давали деньги "на дело". Таким образом, если кто от кого зависел, то они от нас; и все шло прилично: зерно притекало, мука мололась и, превратившись в тонкорунную крупчатку, струилась в разные города, вплоть до столицы -- на радость Медному Всаднику, насадителю русской промышленности. И "кушали хлеб" и евреи, и русские; и не слышно было криков ни о еврейском засилье, ни о русском гнете.

Но эта идиллия переменилась для меня как. бы по волшебству, когда Японская война подвела истинный баланс тому, что делается в России, то есть когда революционные волны заходили по русскому морю. Гребни этих волн имели несомненно еврейскую физиономию и притом оскаленную до последней степени злобы.

Тогда же стало ясно, насколько захвачена евреями русская мысль и ее выразительница -- печать. В столицах русским было "Новое Время". Остальное... остальное было или просто "основано Баком", как "Речь", влиятельная газета освободительного лагеря, или же старалось всячески ладить с сорвавшимся с цепи еврейством -- страха ради иудейска.

И откуда взялся этот страх? Мне, с детства привыкшему к нашим перемоль-щикам, евреям не только безобидным, но и полезным в общем деле созидания материальных ценностей, странно было смотреть, как их сынки и братья, окончившие и не окончившие университеты, трясут мощную громаду Русского государства.

Но, увы, это было так. Надо было быть слепым, чтобы этого не заметить. И вот в эту пору, как естественный ответ на выросшую, грозную для русского племени, опасность, снова загорелся антисемитизм в сердце Russia Minor. Он вспыхнул от уголька, таившегося под золой еще со времен батьки Хмельницкого. Он вспыхнул потому, что революционный ветер сдул пепел веков, прикрывший трехсотлетние уголья, и бросил свежую вязанку хвороста на едва тлевший огонь. Это новое топливо для антисемитизма поставили еврейские безобразия, ознаменовавшие Японскую войну и в особенности появление манифеста 17 октября 1905 года.

Русская провинция, доступная моему наблюдению, в ту пору больно восприняла эти проявления еврейской ненависти к Исторической России, то есть к той организации вожаческого типа, которая обусловила рост и могущество русского народа. В ту пору еще не было ясно, что самая эта организация одряхлела, устала, требует какой-то существенной модификации. Казалось, что все еще прекрасно и во всяком случае может действовать. Никому в голову не приходило, что пора чистый монархизм менять на "фашизм", то есть рядом с монархом поставить "вождя", который восполнял бы "случайности рождения" (выражение Ключевского).

Проигранная Японская война не была в глазах наших достаточной причиной, чтобы затевать "великие потрясения"; верилось, что война эта будет только эпизодом, после которого снова воссияет "Великая Россия". Еврейское восстание против Исторической России поэтому вызвало бурное негодование в русском населении Юга. Негодование сие, как известно, в Киеве, Одессе и многих других местах вылилось в форму еврейского погрома.

Погромам будет посвящена отдельная глава, а потому здесь я на них не останавливаюсь.


## * * *


Сей краткий очерк возникновения антисемитизма в Малой России; его постепенное угасание параллельно с ослаблением давления еврейства на русский народ; его бурное воскрешение в период первой революции, когда оказалось, что сие давление вновь образовалось, хотя и в другой форме (политического засилья); все это, по-моему, несколько освещает "туманное будущее". Надо думать, что судьбы антисемитизма общерусского, перед которым мы теперь стоим, будут иметь те же фразы. Возникнув из резкого давления, которое евреи произвели на русских с начала революции 1917 года, он, побушевав, будет стихать, если сие еврейское давление уменьшится. Он будет крепчать, если, наоборот, еврейский прижим по тем или иным причинам будет усиливаться.

Но так как евреи добровольно своего давления прекратить не могут, ибо их самих толкает сила, сидящая внутри их, то, надо думать, мы стоим перед неизбежной полосой борьбы русских с евреями. Она свершится во всероссийском масштабе, но по образу и подобию Russiae Minoris.


## Запрещенные удары


Теперь я могу вернуться к той теме, которую начал было обсуждать, но от которой должен был сделать длинное отступление, чтобы показать: почему, с моей точки зрения, борьба русских с евреями неизбежна. Резюмирую это еще раз.

Евреи неудержимо ползут вверх, стремясь тем самым взгромоздиться на хребет русского народа; последний не из тех наций, которые проглатываются без сопротивления; при кажущейся беспомощности русские таят в себе мощные ресурсы отпора; и это проявится очень ясно, как только русские обретут вновь социальную организацию, свойственную (пока что) их только еще складывающейся породе, то есть организацию вожаческого типа.

Готовясь к этой неизбежной борьбе, мне кажется, надо дать себе отчет кое в чем. А именно:

1 . Борьба, то есть война, есть всегда зло и бедствие. На этого рода вещи разумные люди идут только тогда, когда иного выхода нет; когда не воевать нельзя; когда не воевать есть еще большее зло, чем бой. Только в этих случаях можно и должно идти на войну по принципу: из двух зол выбирай меньшее.

2.  Начав войну, отнюдь не следует ею увлекаться. Разумеется, надо воодушевлять "свои войска", но "Верховному" ни в коем случае нельзя "воодушевляться" самому. Внутри себя ответственные люди должны всегда хранить некое отвращение к войне, некую грусть перед лицом бедствий, ее сопровождающих. Надо помнить слова сильнейшего из русских Государей Императора Александра III:

-- Кто видел войну, не может ее любить.

Разумеется, в минуты действия сии чувства должны запираться на ключ в их камере; но запираться так, чтобы их можно было отомкнуть в каждую подходящую минуту. Минута же подходящая -- та, когда является возможность заключить мир "без порухи чести" и без предания того дела, из-за которого война начата. Разумный человек и патриот своего отечества воюет только для того, чтобы заключить мир. Если же война становится для власть имущего любимым занятием, то это обозначает, что человек, когда-то бывший горячим патриотом, изменил родине, став "любовником войны". Такой "возлюбленный крови" готов продолжать уже ненужную войну, причиняя этим своей родине жесточайшие бедствия.

Эти рассуждения о войне вообще вполне применимы и к войне (или борьбе, что одно и то же) русских с евреями. Те люди, которые из этой беды сделают себе хлебное занятие, те, кто на антисемитизме будут строить свою карьеру, совершенно не соображаясь с истинными нуждами и пользой данной минуты, -- суть вредители русского народа. Их жадной; энергией иногда можно пользоваться, но зорко следя за ними. Надо помнить, что эти люди никого, кроме себя, не любят; что все их высокие гражданские чувства -- только личина, которую они сбросят, когда это им покажется выгодным. Надо отдавать себе ясный отчет, что среди антисемитов окажется немало людей, которым безразлично кого и за что грызть: было бы мясо на зубах! Таких надо опасаться. Если на них ехать, то только с неослабной решимостью: размозжить голову сего коня в ту минуту, когда он начнет закусывать удила.

Итак, мне кажется, что тяжелая борьба русских с евреями неизбежна. Но так как сия борьба есть великое бедствие, мы должны быть готовыми в каждую данную минуту от сей войны отказаться.

Как только нам были бы указаны или предложены иные способы "улаживания конфликта" (без предательства русских интересов, разумеется), мы должны сейчас же идти если не на мировую, то на рассмотрение предложенного. Я лично их не вижу, этих способов, но жажду их увидеть. И думаю, что эту психологию надо сохранять ныне, присно и во веки, in saecula saeculo-ram [Во веки веков (лат.)], -- сколько ни длилась бы еврейско-русская борьба.

3.  Необходимо ввести борьбу в известные рамки. Следует пуще евреев бояться собственной совести. Эту последнюю ценность не следует предавать ни в коем случае, ибо это значило бы приносить Бога в жертву земным интересам.

Эта тема очень большая. Если бы кто-нибудь написал об этом отдельную книжку, было бы сие во благовремение. Но вкратце дело сводится к следующему.

С легкой руки немцев, провозгласивших "Deutschland, Deutschland uber alles", мир, в сущности, стоит на голове, обратившись ногами к небу. Эта несуразность еще более подчеркнута Императором Вильгельмом II, неоднократно повторявшим: "Наш немецкий Бог"... Если Бог может быть немецким, французским, испанским, аргентинским или принадлежать княжеству Монакскому, то это уже не Бог, а некая государственная принадлежность, вроде герба, скипетра или державы. Кощунственная нелепость сего построения происходит потому, что "неистовый национализм" последнего времени затмил рассудок и Германии, и многим другим странам. Затмение это выразилось в том, что национальная идея (высокая, но не высочайшая) была поднята превыше Небес. Достаточно поднять ее "выше дерева стоячего и облака ходячего", но совершенно излишне и очень грешно (и сопровождается сие страшными карами) подымать "Дейтшланд, Дейтшланд", или иную родину, выше престола Божьего. Пусть будет "Deutschland uber alles", если при этом подразумевается: но не превыше совести, которая есть голос Божий в душе человеческой.


## "Ma vie -- au Roi; mon honneur -- pour moi!" [*]


[*] -- Моя жизнь -- королю, моя честь -- мне (фр.).

Хорошая это поговорка, да и вообще рыцари были правы: в крови и насилиях, которыми они занимались с утра до вечера весь свой рыцарский век, они хранили оттенок благородства; и ни за какие коврижки (ни даже ради всяческих своих родин) не поступались своими рыцарскими понятиями о том, что можно делать, а чего делать негоже. Они были правы. Прошли века, а рыцарство все еще светит немеркнущим светом. И до сих пор, "в наш век радио и авионов", высшая похвала, которую можно сказать про мужчину, сводится ведь к следующему: он -- "настоящий рыцарь".

Так вот, я хочу несколько вытащить из грязи бедную рыцарскую честь (или просто честность, порядочность), из грязи, в которую загнал эти понятия "неистовый национализм".

Да, это странно, но это так. Мы знаем в настоящее время немало людей, которые в высшей степени порядочны, честны, совестливы и благородны в их частной жизни; но эти же люди не останавливаются ни перед какой самой отвратительной жестокостью или явной подлостью, раз дело идет о родине, государстве и вообще "политике". Еще бы: если Бог -- наша собственность, если Он -- наш немецкий Бог, то Он простит все, любое преступление, если оно совершено во имя Неметчины. Так подменивают два совершенно несоизмеримых понятия; так низводят Бога на землю; так ставят интересы родины выше Неба и тем самым обращаются в идолопоклонников. Вместо золотого, каменного или железного тельца ставят государственный герб с надписью "Германия" или "Россия" и кланяются ему, как божеству.

Сие есть ужасная ересь. Родину надо любить всем сердцем своим, но не идолопоклонничать перед ней. Ей надо служить, но не до бесчувствия. Совесть свою нельзя отдавать и ради родины; ниже -- ради "нации", "народа", "расы" и тому подобных понятий. Ибо все сии вещи суть при всем их величии только "собрания людей"; людей -- живых, умерших и еще не родившихся; людей многих со ген поколений, таинственно связанных в тысячелетние организации; но все же -- людей, а не небожителей! Эти организации могут ошибаться и грешить, как все человеческое. И между двумя голосами, голосом Божественным, который говорит через совесть, и голосом человеческим, которым грохочет государство или народ, в случае конфликта между сими голосами, нельзя отдавать предпочтение голосу человеческому. Я хочу сказать: то, что кажется тебе подлым, не совершай и во имя родины.

Времена Фауста вовсе не прошли. Только раньше переучившиеся старички отдавали свои души дьяволу за индивидуальную молодость; теперь же они омолаживаются по способу Воронова, то есть при помощи обезьян. Но с тем большим усердием они продают "жизнь вечную" за чечевичную похлебку государственного или национального, то есть временного могущества.

И то еще -- могущества ли? На наших глазах Германия "продавала душу черту", махнув рукой и на нейтралитет Бельгии, который она подписала рукой своего Императора; и на "удушливые газы", которых она клялась не употреблять; и на "добрую морскую войну", заменив ее войной "злой", пиратской; и на многое другое, вплоть до союза с Лениным. Это ужасное душепродательство честного и порядочного немецкого народа было совершено во имя "мирового могущества". Результат? В результате морей крови, мирового могущества не приобретено; зато хотя и не мировое, но великолепное положение, которое Германия имела до войны, утрачено.

Ей-Богу, не стоит продавать душу черту: он действительно умен, "как бес", и всегда надует.


## * * *


В еврейско-русской войне представятся те же самые искушения, хотя и в других формах. Будут нарушать не нейтралитет Бельгии, но другие собственные торжественные обещания; не будут, может быть, удушать газами и пиратствовать на море, но будут совершать иные жестокости в этом же стиле; причем -- одни будут все время твердить о "свободе, равенстве и братстве", а другие -- будут оскорблять кроткое имя Христа, кощунственно пришпиливая Его к таким деяниям, от которых "содрогнется и сам Сатана". Сверх того, будут неумолчно клеветать друг на друга, заливая мир желчью и грязью; и это несмотря на то, что обе стороны признают заповедь Божию "не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна". Будут играть на самых примитивных страстях простого народа; хотя одни лицемерно исповедывают "не убий" и "не пожелай ничего, елико суть ближняго твоего", а другие постоянно слышат в храмах своих, что бывает с теми, "кто соблазнит единаго от малых сих". Словом, одни будут подзуживать русские массы на собственную декапитацию с лозунгом "смерть буржуям", подразумевая под буржуями коллективную голову, elite, "цимес" русского народа; а другие будут толкать эти же массы на еврейские погромы, с криками "бей жидов".


## * * *


И вот я думаю, что в этой русско-еврейской войне, как и во всякой другой, можно и должно выделить так называемые "запрещенные удары". И о них договориться, чтобы их не совершать ни делом, ни словом, ни помышлением.

Этот предмет я хочу выделить в особую главу, под заглавием:

"Смерть буржуям" -- "бей жидов".


## Глава IV. Смерть буржуям" -- "бей жидов"...


## Русский погром


Что такое погром?

Погром есть массовое истребление жизней или иму-ществ, или тех и других; причем сии жизни и имущества иногда объединены каким-нибудь общим признаком.

В случае еврейских погромов объединяющий признак таков: истребляемые жизни и имущества суть еврейские.

В случае погромов "буржуазии" сей признак есть: истребляемые жизни и имущества принадлежат людям известных классов.

Но насколько в первом случае признак -- четок, настолько во втором он -- расплывчатый, неясный, а потому весьма гибкий.

Каждый человек знает о себе, еврей он или нет. Но очень немногие люди могут с уверенностью себя считать "буржуями". В этом удобство сего термина для тех, кто сделал из него кровавое употребление. Вследствие расплывчатости этого термина почти все надеются из-под него ускользнуть, и это парализует отпор "буржуазии"; она отвечала бы совершенно иначе, если бы каждый из намеченных к истреблению знал точно, что ему некуда уйти; знал бы настолько точно, как знает каждый еврей, что еврейский погром угрожает и ему, персонально, -- имярек.

Вследствие той же неопределенности термина истребителям "буржуазии" предоставляется полный простор в определении "очереди уничтожения". "Враждебное население" как бы разбивается на участки; и затем истребляется "по площадям", употребляя артиллерийское выражение, и "в порядке ударном", если держаться терминологии коммунистической. И выходит очень удобно: пока режут одну группу, другая не пошевельнется, в полной уверенности, что до нее "не дойдет". А когда дойдет, -- уже поздно. Словом, и в этом случае выбор слова еще раз показал значение слов вообще. Недаром тот, кто привез в Париж марсельезу, сказал при этом: "Я приношу вам больше, чем победу: я привез марсельезу". Дантон очень сие оценил и, бросив все дела, стал разучивать новый гимн "с народом". Народ пьянел и сатанел под влиянием сего напитка, который удобен тем, что он становится тем крепче, чем большее число ртов им упивается.

Изобретение слова "буржуй", в его специально русском значении, было ловчайшим ходом в атаке коммунистов. Сие было проделано в полном соответствии с доктриной "разделяй и властвуй", точнее сказать: "расстреливай, разделяя".


## * * *


Под понятие "буржуи" последовательно подводились:

A. Императорская фамилия.

Б. Вооруженные силы государства: 1) полиция, 2) жандармы, 3) офицеры.

B. Правящий элит: 1) высшие чиновники, 2) высшее духовенство, 3) титулованные дворяне: "князья и графья", 4) крупные помещики, 5) богатые люди в городах, 6) крупные купцы и промышленники.

Г. Культурный класс: 1) дворяне вообще, 2) духовенство вообще, 3) чиновники вообще, 4) помещики вообще, 5) интеллигенция вообще.

Д. Аристократия низов: 1) зажиточные крестьяне, 2) квалифицированные рабочие, 3) казачество.

Е. Любые группы, признаваемые по тем или иным причинам в данное время вредными.

Все эти группы ставились к стенке постепенно, не оказывая друг другу почти никакой помощи. Жертвы были мудро разделены, каждый думал про себя: "Бог не без милости, свинья не съест". А коммунистическая хавронья, слушая эти умные речи, методически чавкала одних за другими. Если бы всех этих обреченных осветил луч прозрения, если бы они поняли "сегодня ты, а завтра -- я", может быть, картина была бы иная. Встала бы дружная громада моритуров и задавила бы методических убийц. Но этого не случилось.

Почему? Да потому, что то общее, что соединяло всех этих осужденных на гибель, тщательно от них скрывалось; искуснейшим образом затемнялось. И его не увидели, хотя оно было довольно ясно. Не нашлось мальчика из сказки Андерсена, который бы крикнул: "Тятенька, тятенька, да ведь все-то они русские".

А меж тем это было так. Нетрудно видеть, что огромнейшее большинство из вышеприведенных групп, обреченных на смерть, объединялось под этим национальным признаком, совершенно так же, как во время еврейских погромов жертвы объединены тем, что все они евреи. Разница только та, что к смерти были приговорены не все русские, а только часть их.

Какая же именно часть русского тела была обречена смерти? Ответ ясен: голова.

И недостаточно ли -- отрубить голову? Конечно, народы это такой вид жизни, что у них головы отра-1/стают. И отрубленная у русского народа голова вырастет. Но пока солнце взойдет, роса очи выест. Поэтому "пока что" сделали "пересадку": на обезглавленное тело русского народа посадили чужую голову -- еврейскую.

Да иначе сделать и нельзя было. Если истребили дворян-помещиков, то есть старый русский культурный класс, подаривший мир Пушкиным, Грибоедовым, Гоголем, Тургеневым, Гончаровым, двумя Толстыми и прочими deis minoribus [Младшие боги (лат)]; если истребили офицеров, на которых держалась военная мощь и в значительной мере и умственная; если уничтожили бюрократию, которая составляла спинной хребет русской национальной организации; если вылущили русских торговцев и промышленников; если зарезали интеллигенцию -- новый культурный класс России, шедший на смену дворянству; если карательными отрядами выжгли хозяйственного мужика, базис мощных низовых русских соков, зародыш будущего культурного класса; если уничтожили Императорскую Фамилию, то есть символ национальной российской государственной структуры, -- то спрашивается: что осталось от русской нации в смысле "серого мозгового вещества"?

При таких условиях первая попавшаяся голова была необходима, хотя бы "голова напрокат", хотя бы та самая, которая сожрала природную русскую голову.

Это признают ныне все. И коммунисты, и не коммунисты согласно говорят о том, что вследствие революции образовались "пустоты". Эти пустоты заполнили новые элементы. Какие?

Евреи. Не только евреи, но очень много евреев.


## * * *


После вышеизложенного, я думаю, я вправе сказать, что лозунг "смерть буржуям" обозначал в действительности "руби русскую голову"; а осуществление его было "Русским Погромом", ничем не отличающимся of погромов еврейских, ибо это было "массовое истребление жизней и имущества".

Нет, скажут, еврейские погромы это совсем другое. Это когда врываются толпы людей и убивают, и грабят -- "почем зря". Русских же истребляли чрезвычайки, то есть тут был какой-то выбор, какое-то подобие судилища...

Но так рассуждают люди, которые не умеют отличать форму от существа. Форма, действительно, другая... Но сущность?

Во-первых, определим "размеры бедствия". По этому поводу точных исчислений нет и, пока что, нельзя их представить. Но "на глаз", принимая во внимание все попытки исчисления, которые делались, число евреев, погибших от русских рук во время погромов, (русскими я считаю и петлюровцев, а эти последние, как известно, наиболее потрудились в погромном направлении), несоизмеримо меньше, чем число русских, погибших от еврейских рук в чрезвычайках, при карательных экспедициях и других массовых расправах, вроде крымской, а также во время голода, который был усовершенствованной гильотиной, сконструированной по чертежам еврея Карла Маркса.


## Ответственность евреев


Слышу вопль возмущения. Почему вы говорите, что все эти русские погибли от еврейских рук? Разве в чрезвычайках были одни евреи?

В чрезвычайках было очень много евреев, но вовсе не все евреи, не только евреи. И не по этой причине я говорю, что русские гибли от еврейских рук. Я утверждаю это потому, что русские гибли жертвами коммунистической партии, а коммунистической партией руководили евреи. И, следовательно, кровь этих бесчисленных русских -- на евреях; не на еврействе, для такого утверждения у меня нет данных, но -- на евреях.

Я хочу, чтобы меня поняли. Я не говорю, что еврейство, в лице своих явных или тайных народных представителей, или в лице своего явного или тайного правительства, где-то когда-то вынесло приговор "уничтожить голову русской нации" и совершило сие при помощи коммунистической партии. Для этого утверждения у меня нет данных. Но я утверждаю, что коммунистической партией, которая сим делом занималась, руководили евреи, кои в нее, партию, вошли в большом количестве и ею овладели. Поэтому в крови русской повинны евреи-коммунисты.


## * * *


Будем же справедливы хоть раз в жизни. Возьмем для сравнительного примера противоположный лагерь, тот лагерь, который боролся с коммунистической партией, то есть Добровольческую Армию. Все, что она совершила хорошего или дурного, справедливо возлагают на ответственность русских офицеров. Почему? Разве в этой армии не было других элементов? Разве не было, например, "дикой дивизии", которая достаточно попировала в соответствии с нравами и темпераментом, заключающимися в ее наименовании? Но никто не винит сих детей природы. Винят или хвалят русское офицерство, ибо ему принадлежало руководство. Командиру -- первая чарка и первая палка. И почему-то русское офицерство имеет мужество не отрекаться от своей роли: "да, это мы, русские офицеры, были спинным хребтом (выражение Деникина) Добровольческой Армии; что сделано хорошего -- это мы вдохновили; что сделано плохого -- это мы не доглядели". И не прячутся офицеры за то, что 60 процентов Добровольческой Армии состояло из казачества. Признают этот факт, но все же ответственности с себя не снимают, потому что "руководство было -- наше".

Не прячутся и за другой факт. Надо ведь и о нижеследующем подумать: разве все русское офицерство было в рядах Белых? Разве мало его было в рядах Красной Армии? Одних офицеров генерального штаба чуть ли не половина осталась у большевиков. А сколько там было рядового офицерства, никто не знает, но много. Однако никому не приходит в голову говорить, что коммунистической партией руководили офицеры; и, наоборот, все говорят уверенно, что Белое движение велось офицерством. Почему? Да потому, что в Красном стане русское офицерство было на роли "быдла", а в Белом -- оно было "первенствующим сословием".

Вот, точно таким первенствующим сословием были евреи в Красном стане. Не все евреи, конечно; были евреи, которые открыто примыкали к Белому лагерю, как были офицеры, вроде Брусилова и др., которые открыто пришпилили себя к большевикам. Но таких евреев было немного. Было много евреев, которые "безвестно", втихомолку, работали против большевиков. Но не эти "безгласные" определяют физиономию, характер движения. Те, которые заняли командные высоты, те навешивают свой отпечаток на массу, которую они ведут. И что бы ни говорили, как бы ни старались доказать противоположное, -- сей приговор вынесен: Белым движением руководили офицеры; Красным -- евреи.

Но позвольте, скажут, это в огороде бузина, а в Киеве... французское с нижегородским. Почему вы в одном случае выставляете признак профессиональный, а в другом -- национальный? С одной стороны -- офицеры, а с другой -- евреи!

Это не я делаю такую путаницу, а -- жизнь. Я не виноват, что так бывает. Почему поляки (признак национальный) сражались с казаками (признак профессионально-бытовой)? Почему эти же казаки (признак профессионально-бытовой) вечно дрались с турками и татарами (признак национальный)? Почему крестоносцы (признак религиозный) дрались с сарацинами (признак племенной)? Так бывает в жизни, которая не занимается систематикой, а крестит по наиболее выдающемуся признаку.

Но если угодно держаться только одного национального признака, то и это легко. Красное движение руководилось евреями, Белое -- русскими. Красное имело задачей съесть русскую голову. Белое -- русскую голову сохранить. При этом руководители Красного стана воспользовались физической силой русского же народа, внушив ему "классовую ненависть" к своей же собственной голове -- по рецепту Карла Маркса. Пример вовсе не такой редкий; во время некоторых психических болезней сумасшедшие часто разбивают свою собственную голову об стену. Руководители Белого движения воспользовались силами казачества, которое раньше остальной русской массы "очухалось" от привитого социального яда. Возможности сторон оказались неравными: у евреев-руководителей воля была сильнее; и резервуар физической мощи из обалдевшего русского народа -- больше.

Ищут вскрыть причины и свойства нарастающего советского антисемитизма. Но ведь это ясно, как день: русский народ, как и всякий народ, задним умом крепок. Сняв самому себе голову, он теперь бесится, что сие совершил. При этом он мало склонен винить свою собственную глупость. Ему невдомек, что "жиды" виноваты только в том, что они его, народ, натравили на самого себя. Ежели русскую голову этот народ сам себе "оттяпал", то "жиды", пожалуй, даже услугу оказали, что собственную свою еврейскую голову ему на время приставили: совсем без головы еще хуже было бы!

Но искать "вдумчивости" у народных движений это все равно, что ожидать от океана, чтобы он в часы прилива обходил замешкавшихся на пляже маленьких детей. Давно ли русский народ почитал сих "жидов" за приемных своих отцов и под руководством их резал отцов родных? А теперь эти родители и руководители, эти "благоприобретенные батьки" вдруг превратились в лютых врагов; и хотят их вырезать точно так же, как недавно резали отцов единокровных.

Все сие есть суета сует и всяческая бездонная человеческая глупость. "Панедэлнык, вторнык, среда -- рэзал; четвэрг, пятныца опять рэзал; суббога, васкрэсенье -- много рэзал; завсыгда, всыгда рэзал; ныкогда нэ отдыхал; скюшно!"

Скюшно! Скучно это тупоумное решение вопроса: сегодня ты -- меня, завтра я -- тебя; послезавтра опять ты -- меня... Кончится ли эта дубомордая резня, наконец?!

Чтобы ее, резню, кончить, нужно взаимное согласие и взаимные чрезвычайные усилия. Нужно понять, что положение крайне сложное. Нужно понять, что еврейско-русская борьба будет; что, если не случится чуда, ее нельзя избежать. И вместе с тем надо понять, что, ведя эту борьбу или участвуя в ней, надо иметь силу воли отказываться от некоторых приемов. Нужно скотообразное бодание (с переменным успехом) превратить в длящийся "поединок". Оный вести надо по известным правилам, вроде бокса. Боксеры тузят друг друга всласть, но не позволяют себе запрещенных ударов.

"Прежде всего", -- завопят евреи, -- "надо, чтобы вы не устраивали погромов".

Пусть так; я согласен, что мы не должны устраивать погромов. Но почему "прежде всего"? Погромы не бывают без причин. А в ряду причин есть и такие, "которые, о друг Горацио, и не снились нашим мудрецам".


## Мардохеевщина


Погромы есть массовое истребление жизней или имущества. Первый известный в истории типичный погром, то есть массовое истребление жизней, устроили сами евреи. Мало того, они до сих пор ежегодно празднуют это кровавое деяние. Не в этом ли лежит причина, почему в настоящую эпоху из европейских народов, кажется, только одни евреи подвержены сему бедствию?

Есть мистика в жизни народов. Именно погром является национальным праздником у данного народа, и именно погромы время от времени падают на этот народ, как бы для того, чтобы ему напомнить: немножко странно, всячески понося так называемую Варфоломеевскую ночь, имевшую место в конце XVI века, одновременно с сим, en plein XX-eme siecle [В середине XX века (фр)], ежегодно праздновать Мардохеевы Дни.

Одно из двух: или погром есть деяние отвратительное, -- в таком случае нельзя его праздновать; или же, если его празднуют, то нельзя осуждать другие народы, которые прибегают к погромам "при аналогичных обстоятельствах".

Чтобы мои слова не показались голословными, я приведу выдержку из Библии для тех, кто забыл ее нелицеприятный текст.