# Родной

Аноним Скиталец

## Степан Гаврилович Петров. (Скиталец).


## Родной


Весенняя лунная ночь застала нас на Молодецком кургане, на этой гигантской скале, у подножия которой чуть слышно плещется Волга и разливается кругом, как море...

Уса и Волга слились вместе, мчатся в бешеном быстряке и под молочным светом луны не видно далекой полоски лугового берега.

Мы -- высоко над водой, почти наравне с окружающими нас Жигулевскими горами.

Отвесная скала-гора, правильная, как стена крепости, грозно стоит над необозримой водной равниной. Она встает прямо из пучины и совершенно неприступна с реки.

Из расщелин этих скал, впиваясь корнями в голые камни, упрямо растут ели и березы. Ниже нас клекочут степные орлы, вьющие здесь свои гнезда.

Позади нас еще выше поднимаются горы, амфитеатром окаймляя залив. Страшные скалы, словно сдвинутые гигантской рукой, висят над волнами с вечной неизменной угрозой.

Высоко на соседней горе виднеются как будто развалины замка с зубчатыми стенами, с острыми башнями, с гигантскими фигурами богатырей и сказочных драконов: так причудливы горы и скалы под лунным светом. Черные тени гор, словно тучи, разостлались по Волге вдоль берега.

Серебряный дрожащий столб полного месяца лег на зеркальную, безбрежно-широкую реку. Лес замер. Чуткая, таинственная тишина охватила спящие горы и Волгу и только по временам чуть-чуть было слышно журчание быстро мчащейся воды, да горные ключи били из камней, и, звучно струясь, падали в реку. Какие-то темные пещеры, залитые водой, мрачно зияли в берегах и казалось, что вот-вот выползет оттуда чудовище. В этом словно заколдованном месте чувствовалось дыхание необъяснимой силы, царствовавшей здесь когда-то, а теперь загнанной в эти пещеры. Казалось, что привидения прошлого имеют здесь главное пребывание, тоскуют и блуждают, близко-близко дышат у нас за плечами, вздыхают и шепчут что-то неведомо грустное.

Все здесь дико, ничто не напоминает о человеке. Только мы -- я и Родной -- лежим на самой макушке утеса и молчим. Родной -- это прозвище моего товарища по путешествию, странствующего певчего: прозван он так за то, что "родной" -- его любимое словцо, с которым он обращается ко всякому собеседнику.

Лицом он похож на опереточного бандита: брюнет лет под сорок, с черной, густой, кругло-подстриженной бородой, с черными глазами, мрачно и добродушно смотрящими из-под густых широких бровей. На длинных волосах широкополая шляпа набекрень. Рубашка-"фантазия" прокоптела на нем от пота до того, что из белой стала черной. Костюм его состоит из засаленного драпового пиджака и грязных "майских" брюк. Майские брюки Родной носит всегда, даже поздней осенью и зимой: происходит это не из любви его к оригинальничанию, а вследствие фатального безденежья, беспечности и презрения ко всему земному.

Он довольно высокого роста, сутуловат, крепкого телосложения и похож на медведя. Голос у него тоже медвежий: густой, неповоротливый бас.

Родной ведет жизнь вечного гастролера по церковным хорам главным образом потому, что не может долго жить на одном месте. Он вечно переходит из города в город. Как только начинается весна, Волга вскроется, снимается с места и Родной. Если он в это время служит где-нибудь в хоре, то прежде всего начинает пьянствовать, небрежничать, опаздывать на спевки и пропускать обедни. Когда за это регент делает ему выговор, то Родной бесконечно возражает в такой форме:

-- Зачем вы пьянствуете? -- спрашивает регент.

-- Это наше дело! -- невозмутимо отвечает Родной.

-- А вот я вас оштрафую,

-- Это -- ваше дело.

-- И на спевки опаздываете постоянно!

-- Это -- наше дело.

-- Так на кой мне черт такой певчий?

-- Это -- ваше дело.

-- Да что вы заладили одно? Наше дело, да ваше дело! Я вас спрашиваю: желаете вы служить?

-- Это -- наше дело.

-- A-а!.. ваше дело? Ну, так я вас увольняю из хора сейчас же!

-- Это ваше дело.

-- Убирайтесь.

-- Это -- наше дело.

И так далее...

Регент выходит из себя и выбрасывает Родному причитающиеся ему деньги. Родной спокойно кладет их в карман и удаляется со спевки, сопровождаемый сдержанным смехом хора, со своей неизменной скрипкой и партитурой в узелке. Он идет медленно и при этом запевает плотничью, артельную песню:

Ве-есь пошел... весь пошел...

Весь пош-ел, весь по-шел

Если по какой-нибудь причине его все-таки не уволят, то Родной добивается этого путем скандала: он напивается пьян и на спевке, при всем хоре, начинает обличать регента:

-- Я -- теорист, музыкант! -- кричит он, бия себя кулаком в грудь, -- а ты -- нигиль, нуллюс, мразь! Какой ты регент? Так себе -- Мартын с балалайкой! И мошенник еще при этом! Не я ли у тебя в прошлом году корову со двора согнал за то, что ты певчим доходные деньги не отдал? А зачем ты мальчишек камертоном щиплешь, а? Ах, ты, эфиопская твоя душа!!.

Конечно, еще задолго до окончания подобного монолога Родной при посторонней помощи стремглав летит с крыльца. Потом он идет прямо на конторку парохода, берет билет четвертого класса и едет куда попало. Всю свою жизнь колесит он по всей России, из города в город, заходит иногда в монастыри, в села. Часто сотни верст отмеривает по шпалам и по проселочным дорогам. В городах его везде знают и тотчас же принимают в хор, а в селах он сам делается регентом и собирает деревенских певчих. На этот предмет при нем всегда имеется скрипка, камертон и партитура излюбленных им песнопений. Узелок со сменой белья дополняет все его имущество.

Осенью он попадает опять в город и просится в хор.

-- Опять до весны? -- упрекают его.

-- Нет, родной, уж теперь-то я -- тово!.. навсегда, значит на вечность! Надоело шататься!..

Родной говорит это с подкупающей искренностью, а весной опять исчезает, говоря:

-- А уж это -- наше дело куда! На кудыкину гору! Али свет мне клином сошелся? Наплевал бы я здесь с вами киснуть! Эх, на Кавказе теперь, говорят, хорошо! На Кавказ подамся!

И он подавался на Кавказ. Степень интеллигентности Родного весьма неопределенна; когда-то, в детстве, он, кажется, учился в духовном училище, откуда вынес несколько латинских слов, отвращение к науке и любовь к пению. О своем прошлом вспоминать не любит. Из некоторых его нечаянных упоминаний я все-таки знал, что у него когда-то была жена и семья, но все это было так давно, что и сам Родной сомневался в том, был ли он когда-нибудь оседлым семьянином. Кроме пения и бродяжества он любит еще только созерцание природы. Это настоящий восточный созерцатель и вот уже часа два как мы лежим на вершине утеса в безмолвном и совершенно бесцельном созерцании великолепной весенней ночи на Волге.

Родной окончательно позабыл обо мне, лежит на одном локте, подпирая ладонью свою лбастую голову со сдвинутой на ухо шляпой и неподвижно смотрит в даль.

Кругом необъятная ширь, величие и тишина. Внизу чуть слышен шелест волн: мерные волны, неслышно приходя одна за другой, таинственно бормочут что-то невнятное. Над серебряной, безбрежной гладью реки опрокинулась бледно-синяя чаша неба с полной луной и редкими, крупными звездами.

Наконец Родной глубоко вздохнул, поворотился ко мне и сказал раздумчиво, медленно и с расстановкой:

-- Удивительная вещь! Где только я не жил: и на Кавказе, и в Крыму, и в Бессарабии, -- уж кажется -- места! а нет: тянет назад сюда, на Волгу!

Я молчал, а Родной продолжал таким тоном, как будто я ему что-то возразил:

-- И что ты мне там толкуешь о теплом море? Что толку, что там зимы нет, а только сплошь весна и лимоны, говоришь, растут! Круглый год одно и то же, что зима, что лето -- все одно! Скучно там! Море -- оно пустынное, жизни нет на нем, и берегов нет -- все вал, да вал! А здесь-то? Весной -- она разольется, затопит леса и луга, берега разоденутся, птицы поют, а по Волге-то пароходы, караваны, плоты, по берегу села да деревни -- жизнь! Опять же летом она совсем другая; войдет в берега, уляжется, пески да косы золотые размечет и спит, как девка! Придет зима -- оденется льдом да снегом, как серебром, на лесах иней повиснет, вьюги запоют, гужевые обозы потянутся, в деревнях огоньки засветятся! Эх, родно-ой!

Родной воодушевился, сел передо мной и, со сдвинутой на затылок шляпой, растопырил руки.

-- Ну, опять же и люди здесь какие были: Степан Разин, Ермак! И к ним люди бежали и от них бежали...

Он помолчал, почесал в затылке и промолвил печально и мрачно:

-- А теперь, правда, не за кем бежать и не от кого... Как посмотришь, из-за чего люди живут, так и хочется уйти от них вот на этот курган и отсюда сразу на всех плюнуть.

Родной внезапно улыбнулся, вспомнив что-то забавное.

-- Тенор Шептунов! -- воскликнул он, -- бежал за мной через весь город из-за того, что при дележе мне по ошибке перешла недоданная ему копейка! а? И это -- люди? И знаешь какие мечты у этого самого Шептунова, у которого такой прекрасный тенор? Сделаться сидельцем в винной лавке! а? Родной!? Ну, нету моего терпенья, не могу я жить с ними! Мелочи, сплетни, свара, гадость! Не могу! Как поживу немного -- и вдруг сделается мне так тошно -- хоть руки на себя наложи. И должен я уходить тогда куда-нибудь в лес или степь или в горы, чтобы не видеть гнусных морд.

-- А не надоело тебе шататься? -- спросил я.

Родной вздохнул.

-- Может, и надоело... -- пробурчал он тоном ниже, -- да что поделаешь? А коли я человек-то неподходящий для жизни? Жена моя глядела-глядела на меня, да и ушла к другому... Ну, что ж, я на нее и не сержусь: не подходит для меня вся эта музыка! Вышла мне такая судьба: быть Родному до самой смерти его в пути! Пусть ходит по земле и взывает гласом своим ко Господу!

-- А в прошлом году ты согласился же петь на Нижегородской ярмарке в трактире?

-- Дурака свалял! Дал слово, приехал в Нижний, пропел один вечер, да и отказался.

-- Куда же ты делся?

-- В духовный хор поступил на десять, рублей в месяц; ну, еще доходов на столько же...

-- А в трактир на какое жалованье поступал?

-- На сто рублей, со столом и комнатой...

-- Что же ты ушел-то? Притесняли что ли?

-- Нет, а так... пустые вещи поют... Не люблю я светского пения, я больше люблю духовное. В духовном пении, сам знаешь, сколько есть этакого... прекрасного...

-- Ну, что же ты... все и пел в Нижнем?

Родной засмеялся.

-- Вота! -- воскликнул он, -- а чего мне было там долго оставаться? Я до осени-то еще в пяти местах побывал...

-- А откуда ты сейчас?

-- Из Кинешмы!

-- В Кинешму-то еще зачем тебя понесло?

-- Так, по пути зашел: природа там очень красивая! Понимаешь -- кругом это лес, речка этак змеей извивается и берега у нее словно бархатные... Прелесть! Я больше из-за природы там и жил. Люблю! Из-за этого я и по Кавказу долго шатался. Помню, там я любил по самым опасным тропинкам отправляться: в одном месте по грузинской дороге на ослах это по тропе переправляют: ноги веревками к седлу прикрутят, глаза платком завяжут и поезжай. А меня любопытство взяло: что там такое можно увидать, если не завязывать глаз? Ладно! Однако ноги к седлу прикрутили. Как поехал я, батюшки-светы, около утеса тропинка такая узкая, что с одной стороны ногой за утес задеваешь, а с другой -- бездна. Кажется -- оступись только осел и -- полетишь, как с облаков. Уж я бы и назад соскочить -- ноги привязаны! Переехал я опасное место, а меня спрашивают те, что с завязанными глазами ехали: отчего ты бледный, как платок? что ты видел? и точно страшно мне было! Но, понимаешь ли ты, люблю я испытать что-нибудь этакое... заглянуть в самую что ни на есть пропасть...

Родной внезапно замолчал и задумался, словно вдруг почувствовал наплыв неясных, но глубоких мыслей, которых он и сам еще не в состоянии уловить, связать, понять и выразить. Казалось, что он хочет сказать что-то большое, всеобъемлющее, о жизни вообще, но, видно, мелькнувшая большая мысль расплылась и ушла из его головы, неразгаданная им самим.

Он махнул рукой и заговорил совсем о другом.

Я лежал на спине и слушал рассказы Родного. К его речам примешивалось бормотание Волги и серебристое журчание горных родников. В темной чаще страстно пел соловей: нежные трели его звучали, как поцелуи и так понятно передавали тоску и страстную жажду любви... Полная луна опускалась в Волгу, купая в ней свои золотые края...

Тени гор вырастали до гигантских размеров и ползли над потускневшей Волгой. Окружающий лес стал мрачным и страшным и мне чудилось, что оттуда смотрят на меня фантастические существа.

Да и сам Родной -- это дитя Волги, с его презрением к деньгам и опасностям и к мелкодушным людям, с его обожанием природы и любовью к прекрасному, с его решимостью не завязывая глаз заглянуть в бездну -- в наступившей мгле вырастал теперь передо мной в какую-то величавую, фантастическую фигуру.

Кто знает, чем бы мог быть Родной при иных обстоятельствах и в иной стране?

А между тем через год он умер на ступеньках собора с нераскупоренной полубутылкой в руке, не успев опохмелиться после запоя.

1912


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.