# Встреча

Аноним Скиталец

## Скиталец (С.Г. Петров).


## Встреча


Я должен был в ожидании парохода пробыть несколько часов в старом, красивом, но довольно безжизненном приволжском городе. Старые стены, монастыри и церкви, прелестные по своей архитектуре, тихие улицы с тенистыми деревьями запущенных садов, свесившими через заборы свои длинные, задумчивые ветви -- все это было мило и позабыто-знакомо, навевало грустную скуку и сожаление о том времени, когда этот город казался мне большим и шумным. Почти десять лет не был я здесь, давно уже привык к шуму столиц и заграниц, переработался, изменился, обтерся и потерся, поскучнел и постарел, а он, этот тихий, маленький городок с наивными, беленькими, вечно-юными старинными церквами, оставался почти без изменения, все таким же, как и прежде, беленьким, молодо-улыбающимся в зеленых объятиях кудрявых своих садиков на высоком берегу зеркальной Волги, плоско лежавшей между желтых песков в давно-знакомой мне азиатской неге своей. Я долго бродил по тихим улицам сонного города, нашел и ту, на которой жил когда-то в крохотном мезонинчике одиноким бедным юношей и писал стихи: как легко и вдохновенно писалось тогда, как великолепно жилось, "внимая пенью муз"! Была и любовь, нежная, чистая, юношеская и, конечно, неудачная...

Весенние бури переживала душа, но и о них теперь вспоминалось с завистью к самому себе... Были и друзья... Где они теперь? Никого из них здесь не осталось, всех развеяла буря, а самые веселые из них давно лежат в могиле, печально кончивши жизнь...

Ба! вспомнил одного, которого, пожалуй, можно попытаться здесь поискать.

Это была личность глубоко-юмористическая, милая, безалаберная и беспутная, художник, беллетрист, поэт, пьяница, страстный охотник и враль. По наружности и манерам -- Аркашка Счастливцев. Его все и звали Аркашкой. Как такой несерьезный человек мог заинтересовать начальство и совершенно серьезно попасть на три года в ссылку -- одному Богу известно, но Аркашка мужественно отбыл ссылку и, говорили мне, опять возвратился в этот городок, где он и прежде занимался беллетристикой в газете, декораторством в театре, пьянством в пивных и тому подобными "художествами".

Кто-то видел его возвращающимся из ссылки в меховой самоедской шапке, и в меховой куртке, едва достигавшей ему до пояса, но зато с громадным бобровым воротником. Говорят, без смеха нельзя было видеть его в этом костюме...

Я водил с ним знакомство лет десять-двенадцать тому назад: его маленькие рассказики из жизни животных, которые он разбрасывал по захолустным газеткам, обращали на себя внимание хорошим языком, оригинальностью темы и тонкой наблюдательностью автора. Он тогда был профессиональным охотником, жил, как гамсуновский "пан", в лесной хижине, а в город являлся с довольно недурными лесными "этюдами" и занятными, странными рассказами о зверях и птицах. Это был как бы маленький Киплинг, и можно было ожидать, что когда-нибудь этот невзрачный человек сделается оригинальным писателем. Но ни писателем, ни художником Аркашка так и не сделался: рассказов своих не хранил, забывая о них по получении грошового гонорара, картины продавал в пивные или дарил друзьям. Денег никогда не имел, занимая у кого попало не более рубля ежедневно и делая это с глубоким сознанием своей правоты, зато и сам, при получке, сорил деньгами, как папиросами. Рассказы его гибли в маленьких провинциальных газетках, мало кем оцененные, затерянные и забываемые автором, наконец затерялся и он сам, подхваченный волной революции, очутился в ссылке, где, по моему мнению, он должен был бы спиться. Но нет. Жив Аркашка, вернулся в одном воротнике и, говорили мне, опять что-то строчит в местной газетке.

"По-видимому, он ведет прежний образ жизни", -- размышлял я, -- "и поэтому трудно будет его разыскать. Но, от нечего делать, -- попробую".

Прежде всего я отправился в адресный стол. Выданная мне справка, указывая адрес, кончалась отметкой: "выбыл неизвестно куда".

Неужели Аркашка настолько "устроился", что живет летом ни даче? Может быть -- женился, остепенился и превратился в приличного толстенького коротенького человечка?

Все-таки я пошел по адресу -- хоть что-нибудь узнать о нем на его бывшей квартире. Я вошел во двор большого дома, где какой-то мужик починял старую телегу. На мой вопрос он покачал бородой и угрюмо буркнул: "такого что-то не знаем". Я воротился. В это время босоногий мальчишка, все время наблюдавший за мною, остановил меня:

-- Вам Аркадия? маленький такой, усатый, на кота похож!

И мальчишка талантливо и очень похоже изобразил из своей чумазой рожицы комическую физиономию Аркашки.

-- Да! да! вот именно его! -- обрадовался я.

-- Он отселева съехал, а работает вон там, наискосок, в типографии ... Кажись, и ночует там же...

Мальчишка проводил меня "наискосок" до калитки, над которой была прибита едва заметная надпись на старой жестянке: "тяпография", сделанная неопытной рукой.

-- Вот здесь, -- сказал он, -- во дворе, у первопечатника он работает...

-- У кого?

У Первопечатника, что ли... это Аркадий так дразнит старика... только вы его в глаза так не зовите: не любит!

Я рассмеялся, дал мальчишке пятак и пошел к Первопечатнику.

В глубине двора, около забора стоял приземистый флигелек. Через забор свешивались тенистые ветви больших деревьев старого запущенного сада.

Я вошел в маленькую низенькую комнату. Все в ней было неопрятно: драные шпалеры, грязный пол, какие-то вещи, сваленные в беспорядке, большой некрашеный стол с разбросанными газетными гранками на нем и два старых стула. На одном из них, ворча и швыряясь в гранках, сидел старик с глубокомысленным лицом, похожий на древнего изобретателя или средневекового алхимика, с седой остроконечной бородой и морщинистым лбом. На лбу у него были очки в толстой медной оправе, на длинных и густых, слегка вьющихся, седых с чернью волосах что-то вроде скуфьи, а одет он был в какой-то выцветший кафтан, похожий на подрясник: в общем, он напоминал памятник Первопечатнику в Москве.

Старик поднял голову с очками на лбу и ворчливо спросил меня:

-- Если вы с объявлением то в моей газете печатать не советую: плохо расходится!..

И опять углубился в гранки.

Я объяснил странному издателю газеты причину моего визита.

Он недовольно нахмурился и, копаясь в гранках, проговорил!

-- Нет его сейчас... еще в десять часов ушел с каким-то корреспондентом... нагрубил мне и ушел... А работы от него настоящей я еще не видал... сегодня бросил меня одного -- сам составляю номер. Вот обедать -- он действительно здесь обедает...

-- Ну, так, значит, к обеду-то он вернется?

-- И этого нельзя сказать ... Часто опаздывает и остается без обеда

-- Что же, собственно, он у вас делает? Метранпажем, что ли, служит?

-- Зачем метранпажем? редактирует! вы не здешний? издаем мы "Вечернюю газету", маленькую, в розницу больше идет, ежели хорошая погода, а по пасмурным дням совсем не выходит: где их соберешь, мальчишек-то, в дождик? дела ему тут на два часа в день -- вот он и шляется... Вы откуда?

-- Я здесь проездом, -- отвечал я, -- в два часа уезжаю с пароходом, а мне хотелось бы повидать вашего сотрудника: я его старый знакомый. Если он придет -- пришлите его к часу дня на пароход... Впрочем -- не позволите ли мне написать у вас ему записку?

Издатель газеты, не выходящей по пасмурным дням, дал мне клок серой бумаги, я присел к столу на единственный свободный стул и написал записку.

Первопечатник опустил очки со лба на кончик носа и, откинувшись на спинку стула, прочел ее.

-- Так! -- сказал он прежним сумрачным тоном: -- вы, стало быть, -- писатель, тот самый, который с Горьким был знаком?

-- Тот самый! -- подтвердил я.

-- Ну, что же, вы думаете, что были знакомы с настоящим Горьким ?

-- Я вас не понимаю! -- сказал я: -- да, я был знаком несколько лет тому назад с автором всем известных произведений, который живет теперь на Капри ...

-- Да, что он живет теперь на Капри -- это я знаю! -- проворчал старик, -- только это -- не Горький! не настоящий! настоящий-то давно помер...

Я внимательно посмотрел на Первопечатника: что-то похожее на добродушную и хитрую улыбку прошло по его морщинистому лицу. Медные очки он снова поднял на лоб.

Видя, что я все еще не понимаю его мысль, он снова нахмурился и продолжал сварливо:

-- Да вы сравните то, что написал Горький про босяков, про Мальву да про старуху Изергиль и тому подобное -- с тем, что пишет теперь!

Первопечатник опять хитро улыбнулся, слегка подмигнул мне и, сделавшись опять хмурым, ворчливо и поучающе, как учитель ученику, рассказал мне следующую легенду:

-- Жили вместе двое бродяг, два босяка: дружки они были и все у них было пополам: и радость и горе: одного звали Алексеем Пешковым, а другого -- Горьким. Алексей был здоровенный детина, человек жестокий и гордый, а Горький -- хворый, чахоточный, характером -- скромный и сердце имел жалостливое. И все что-то писал этот самый Горький для самого себя и складывал в сундучок: полон сундук написал. Вот пришла пора Горькому помирать: перед смертью и завещал он свой сундучок другу своему: "нет, говорит, у меня ни роду, ни племени, один ты, Алексей, у меня друг есть: возьми себе мой сундучок: в нем, правда, никакого добра нет, кроме тетрадок моих, но, говорит, знающие люди тебе за них большие деньги дадут, только ты их не на обертку продай, а напечатай и выпусти в свет. Сам, говорит, я этого не успел сделать, потому что еще не достиг настоящего совершенства, а теперь помираю, так пускай уж после моей смерти напечатаю, а деньги ты получи!" Сказал так Горький, и помер, а Пешков начал его тетрадки в журналах печатать и Горьким подписываться. И началась его слава, рекой полились ему деньги. Возвеличили человека. Десять лет печатал -- все конца этим тетрадям не было. Ладно. Поехал Пешков заграницу, поселился на Капри, а сундучок-то весь там как раз и исчерпался. Как быть? Публика требует -- давай! назвался груздем, так полезай в кузов! "Ну", -- думает Пешков -- "не боги горшки обжигают, попробую-ка я теперь и сам "под Горького" писать". И начал. Писать-то он пишет, но уж выходит не то, что у Горького выходило: этот -- "дальнего" человека любит, а тот "ближнего" любил, бедный да простой был и всего себя отдавал людям и душа его была открыта для всех, и вся она дотла сгорела от жалости да любви!

-- Ах! -- сказал я со вздохом, по своему растроганный рассказом Первопечатника: -- ведь я не был на Капри, я знал Горького в России десять лет тому назад и могу уверить вас, что он был очень похож на "настоящего": он был бедный и простой и всего себя отдавал людям и горящая душа его была открыта для всех!

Но старик подумал, что я смеюсь над ним. Он отвернулся, встал и, уходя в другую комнату, проворчал:

-- Ну, так я передам вашу записку... если только он вернется!

И захлопнул дверь за собой.

Мне больше ничего не оставалось делать, как уйти.

Побродив еще немного по городу в надежде случайно столкнуться с Аркашкой, я взял извозчика и поехал на пристань.

Когда я рассчитывался с извозчиком и покупал газеты у обступивших меня газетчиков, вдруг как из земли вырос между ними маленький усатый человек в детском картузике, черной бархатной куртке, потрепанных брюках и -- в сандалиях.

-- Аркашка! -- крикнул я.

Аркашка вместо приветствия выругался и полез целоваться.

Он был все тот же, даже выглядел плотнее и здоровee, чем прежде, усы "как у кота" торчали задорнее, да маленькая бороденка росла "перьями", как и полагается "Аркашке".

Подле первого беспорядочного разговора, в котором Аркашка объяснил мне, каким образом моя записка была прислана ему в пивную, где он сидел "один, в темном углу", обдумывая новую декорацию "по Рериху", Аркашка воскликнул, поднимаясь вместе со мной на пароход:

-- А не проехаться ли и мне с тобой по Волге?

-- Это было бы очень хорошо! -- согласился я: -- разве ты имеешь возможность достать даровой билет?

-- Билет -- ты купишь! -- убежденно возразил он.

Я расхохотался.

-- Ну, брат, этот номер не пройдет! у меня на все расходы до Симбирска -- десять рублей! сколько я могу тебе уделить? два рубля, пожалуй, дам!

-- Давай два рубля! -- сказал Аркашка, решительно протягивая руку за деньгами.

-- Что же ты сделаешь на два рубля?

-- А куплю билет четвертого класса до Самары; поеду же с тобой в первом: капитан-то знакомый! Заказывай водку, а я -- сейчас!

Сунув в карман два рубля, Аркашка деловито исчез.

Я заказал водку и закуску.

Когда пароход отвалил, Аркашка очутился за моим столом, самодовольно поквакивая.

-- Э! -- сказал он, протягиваясь к водке: -- все устроено: у тебя каюта двухместная, одно место свободно -- я еду в твоей каюте и провожу тебя до Симбирска! Э?

Мы сидели в столовой первого класса, у большого продолговатого окна. В окно было видно, как тянулись зеленые лесистые берега с бревенчатыми селами, с белыми пятиглавыми монастырями. Зеркальная Волга лежала в обычной своей восточной неге, а на ней кипела жизнь, то и дело встречались буксирные пароходы с караванами баржей, медленно плыли плоты... Старая, родная, близкая сердцу картина!

Аркашка долго смотрел в окно, покуривая папиросу и покачивая ногой в стоптанной сандалии.

-- Давно я не ездил по Волге... -- сказал он задумчиво: -- отвык уж от нее! какая она, все-таки, милая! -- снисходительно добавил он: -- так себе, небольшая речонка, но что-то есть в ней изящное, нежное такое, ласковое... А я за три года-то с Леной сроднился, Лену полюбил: там -- ширь, величие, суровость, грандиозность и великая тишина! ах, Лена, Лена!

Аркашка вздохнул.

-- У тебя, вероятно, много сибирских впечатлений накопилось! -- сказал я, -- расскажи-ка что-нибудь!

-- Да! -- согласился Аркашка: -- у меня громадный материал, который весь-то и использовать невозможно; я работал на рыбных промыслах, был атаманом рыболовной артели, охотился на медведей, выкормил и приручил медведицу, жил вместе с ней, спал с ней рядом, ездил на собаках и оленях, полюбил полярную ночь, любовался северным сиянием!

-- Ах! -- вскричал Аркашка, воодушевляясь: -- северное сияние! что за волшебное зрелище! все остальное я отчасти описывал в моих рассказах и еще буду описывать, но -- северное сияние... да разве можно осмелиться описывать его? разве можно описать? ха! оно неописуемо! нужно быть нахалом, невеждой, развязным жуликом, чтобы взяться описать северное сияние! Понимаешь ли -- что это такое? торжественная, жуткая, величавая полярная ночь, снежные безбрежные равнины и великое молчание!.. и весь воздух на горизонте дрожит, как струна! и вдруг, как удар, как плюха, вырывается первый солнечный луч! и тогда все живое -- люди и животные, олени и собаки -- все обращаются туда и становятся на колени: собаки ложатся на протянутые лапы, олени подгибают передние ноги, опускают свои ветвистые рога, люди стоят на коленях -- все молятся! великая всенощная! Э! да разве это опишешь? никогда себе подобной дерзости не позволю; перестану уважать себя; оплюю самого себя, если когда-нибудь хоть заикнусь описать северное сияние! подлец буду, если опишу, пусть отсохнет моя рука, если возьмется за кисть или перо, чтобы дерзнуть описать северное сияние -- великую всенощную!

И Аркашка начал страшно клясться, что никогда не опишет этого.

-- Ну, расскажи, как ты был атаманом рыболовной артели! -- попросил я.

-- Это -- другое дело! -- сказал Аркашка: -- только у меня на эту тему уже несколько рассказов напечатано, повторять их не стоит, лучше прочти когда-нибудь. Я вызвался в числе охотников на рыбные промысла: губернатор не препятствовал такому добровольному усугублению ссылки. Даются даром готовые снасти и лодки -- работай! Ну, я и основал рыболовную артель человек в тридцать... И до сих пор она существует. Полюбил я это дело! Бывало, перед отплытием -- когда уже все готово -- встанет вся артель на берегу и на коленях поет "Отче наш"... Торжественно гудит хор, а волны грохают, ветер, холод! Потом сразу -- "в лодки!", "с Богом!", "отваливай!" Эх, хорошо! и право же, недурным я был атаманом: хорошо заработали: приголубила нас матушка -- Лена! Возбужденный водкой и воспоминаниями, Аркашка сыпал рассказами, ввертывая в них описания северной природы. Описывал езду на собаках, жизнь в юртах, милый остяцкий народ, его младенческие религиозные легенды, охоту на медведей и с особенной любовью рассказал о прирученной им медведице Эсерке, которую, уезжая, он должен был застрелить. Аркашка так и не дал мнe полюбоваться берегами Волги, давно невиданными мной, к которым он относился теперь высокомерно и снисходительно, как к чему-то давно прошедшему, маленькому и несерьезному.

-- Какая она, правда, милая! -- говорил он по временам, рассеянно взглядывая в окно на прелестную русскую реку, и опять начинал говорить о Лене.

-- Я там однажды поехал в лодке один, так -- прогуляться, да и заблудился в ее рукавах и затонах... Четверо суток плавал! так вот как было интересно: плывешь, а на берегах то появятся, то исчезнут такие, брат, шикарные города -- что твоя Европа... Красиво!

-- Это что же было?

-- А мираж! -- спокойно возразил Аркашка: -- бред был! с голоду: четверо суток не ел... Ну, увидал, наконец, на берегу остяцкий рыбацкий шалаш и рыба на солнце вялится -- подъехал к берегу, тут баба-остячка выбежала с ружьем: целит в меня! а я как выскочил на берег, схватил вяленую рыбу с веревки и начал ее жрать... Ну, баба видит в чем дело -- не тронула. А я рыбу сожрал, брякнулся и тут же заснул на земле. Спал до ночи...

За рассказами Аркашки мы оба не заметили, сколько городов проехали, как прошел день и наступила ночь. В столовой зажглось электричество, а Волга окуталась тьмой.

-- Ну, а где-же твои рассказы из жизни птиц и зверей? -- полюбопытствовал я: -- отчего ты не соберешь их? ведь, если к ним прибавить теперь твои сибирские рассказы, то могла бы получиться интересная книжка?

Аркашка махнул рукой.

-- Не стоит собирать! -- сказал он: -- да и как их соберешь? я и позабыл уже, где что напечатано, да и охладел к прежним рассказам... ну их к черту, и не хочется мне профессиональным писателем быть: написал одну повесть -- принимайся за другую, кончил другую -- пиши третью, и так далее -- до самой смерти: тоска! Ну -- вот ты писатель -- что хорошего? решительно ничего; тебе бы еще жить, а ты давно уж пишешь! А я брат, теперь мечтаю как-нибудь попасть в экспедицию на север: влюбился в север! Хочу быть как можно дальше от людей, от их маленьких дрязг, свары, зависти. Хочу еще раз поговорить с великим молчанием полярной ночи, еще раз вместе со всеми зверями поклониться северному сиянию, а там...

Аркашка помолчал, затянулся папиросой, помотал ногой в стоптанной сандалии и закончил грустно:

-- Если помру где-нибудь в Ледовитом океане -- ты сам собери мои рассказы и, если тебе покажется, что они могут жить, то продай их какому-нибудь издателю, потому что, видишь ли, я хотел бы, если представится возможность, пожить еще немножко и после моей смерти... Деньги возьми себе и употреби их на какое-нибудь хорошее дело.

Я расхохотался.

-- Это, брат, будет похоже на легенду о Горьком, которую рассказал мне твой Первопечатник: ты знаешь ее?

-- Знаю! -- сказал, ухмыляясь, Аркашка : -- старый черт сам ее выдумал, да всем и рассказывает.

-- Ну, вот, я издам твои рассказы и прославлюсь вместо тебя!

-- А поди-ка мне нужно! -- равнодушно пробурчал Аркашка: -- подумаешь, слава -- какое важное кушанье! накладут тебе по первое число за мое маранье и вранье: я, ведь, ни о чем верно-то не могу рассказать: обязательно прикрашу и привру!

Мы оба рассмеялись,

Аркашка был неисправим в своей великолепной беспечности.

Поздно ночью я высадился в Симбирске. Шел дождь. Было темно и грязно. Носильщик понес мой чемодан высоко в гору, где стояли извозчики. На конторке, как муравьи, бегая взад и вперед, суетились оседланные люди, таская тяжелые тюки.

Аркашка наскоро простился со мной и как-то мгновенно пропал во тьме ненастной летней ночи.

Первая публикация: журнал "Пробуждение" No 2, 1913 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.