# Мальчик и его мама

Юрий Львович Слезкин

Юрий Львович Слёзкин (1885-1947).

Источник: "Новелла серебряного века", Москва, "Терра-Terra", 1994.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 16 августа 2003.


ЮРИЙ СЛЁЗКИН


МАЛЬЧИК И ЕГО МАМА


Вот какую странную и грустную историю рассказала мне однажды старуха нянька про одного мальчика.

У Феди умерла мать, когда ему шел всего лишь шестой год, и потому ли, что отец боялся напугать его или по другим каким причинам, но строго-настрого было заказано, чтобы об этой смерти ему не говорили.

Няньке это очень не нравилось, потому что все-таки сын и должен он поплакать на могиле матери,-- но делать было нечего -- барин велел -- ну и слушались.

Сказали Феде, что мать всё еще больна и на поправку уехала в далекие края, а когда поправится, то обратно вернется.

Федя долго убивался и, видно, обижен был, что мать к нему попрощаться не ходила, а потом успокоился.

Начали лгать ему; так ложь за ложью и пошла цепляться. Один грех только был. До сих пор старуха простить себе этого не могла. Да, ведь раз солгав, как уже правду скажешь. Думали -- вот вырастет немного, тогда всё и узнает. Простит.

Только жуть иногда брала. Бывало, обидишь чем-нибудь Федечку, он заплачет, да и пойдет в уголок; сядет там на пол, ручонкой себя гладит и говорит:

-- Ничего, ничего... не плачь, скоро мама приедет...

Сама слезы с глаз тихонько вытираешь. Что говорить -- нехорошо было.

А то играет, да вдруг задумается и спрашивает:

-- Что же мама так долго не едет?

Скрепя сердце ответишь:

-- Ничего,-- скоро уж...

-- Нет, ты мне правду скажи. Я ведь знаю, что ты обманываешь, вон глаза на нос спрятала. Скажи, когда приедет; я хочу знать. И очков не ищи, вон они у тебя под руками -- все штуки твои знаю...

-- Что ты, родимый, -- говорю, -- и совсем я тебя обманывать не хочу. Вот лето настанет,-- она, сердешная, и приедет.

Точно нечистый языком вертел -- право.

-- Ты, -- говорю, -- не печалься. Она там в теплых-то краях поправится: здоровая да белая станет.

-- А хорошо там? -- спрашивает.

-- Очень, очень хорошо. Кругом цветы, деревья зеленые шумят, птицы поют...

-- Это и у нас в деревне птицы поют и цветы цветут. Нет, ты мне скажи, что там особенного есть...

Нашел меня о чем спрашивать -- я и так изворачиваюсь.

Ну и врала, что могла, смертный грех на душу брала -- чистого младенца обманывала.

Так, словно горб мне на спину клали.

Просила барина: скажите правду-то сынку, Бога побойтесь. Какой там -- слушать не хочет.

-- Ты,-- говорит,-- мне и сына убить вздумала, последнюю радость отнять желаешь? Он у меня,-- говорит, -- нервный, мать любил очень, и доктор предупредил меня, чтобы я его берег и ничего ему не говорил бы. Подрастет, забудет ее, окрепнет -- тогда и скажем. Ты,-- говорит,-- старуха, не дури. Небось не раз в свою жизнь лгала, да еще ради худого.

Ему хорошо рассуждать было, сынка-то много ли видел. Приедет, поцелует, о здоровье спросит, когда поиграет с ним, а там опять уедет.

Я ведь с Феденькой день-деньской сидела и ночами его пестовала.

Каюсь, прав был барин в одном, что греха таить: случалось и соврать когда, да только не так. Страха того не было. Точно чуяло мое сердце -- быть беде.

Судите сами -- научила мальчика покойница Богу молиться за здоровье папы, мамы, дяди, тети -- всех по порядку.

Как выучила -- так и молился.

Вы подумайте только, за здоровье покойницы молился!

Он-то дитя неразумное, с него не взыщется, а грех-то на нас падет... Да что грех -- оно бы еще ничего и так не оберешься, а вот каково-то -- слова эти слышать...

Так умильно ручки сложит, на коленки встанет, голову к иконам подымет и раздельно, с сердцем просит:

-- За здоровье папы, мамы.

И еще раз под самый конец маму помянет, помянет, потому, дескать, что больна она.

Бывало, после того ночами не спишь -- всё думаешь, думаешь. Вот пойду и скажу -- была не была, а потом сомненье возьмет -- вдруг и взаправду напугаешь ребенка до смерти.

Глупая была.

Как Пасха пришла, стал наш Феденька радостный такой, все ходит, бумажки цветные собирает и карандашиком по ним водит.

-- Что ты,-- спрашиваю,-- Феденька, делаешь?

-- Я, -- отвечает, -- маме письмо пишу: пусть к празднику приедет, я ей яичко хочу подарить, больно уж загостилась там долго -- домой пора.

Переехали мы к себе в имение -- пошли новые игры да забавы. Целыми днями по двору ходим. У меня от сердца отходить стало. Ну, думаю, сошло с рук, господь миловал...

Только напрасно радоваться было. Бог-то всё видит и дела наши нам показывает как есть они.

День за днем, неделя за неделей, приехала к нам барынька одна гостить. Она еще и при покойнице бывала. Говорили там про нее разное -- да чего не знаю, того не знаю. Только уж теперь ясно стало: решил на ней барин жениться.

Приехала барынька поздно вечером, когда Феденька спал, а наутро мы с ним гулять, как водилось, пошли.

Запамятовала я, что ли, но ничего про гостью-то касатику моему не сказала.

Гуляли это мы, играли, лошадок кормить ходили, а потом садом домой пошли.

И вдруг как вскрикнет мой Феденька:

-- Мама!..

Да как побежит. Я за ним. И вижу, идут к нам навстречу барин с барыней под руку и улыбаются.

А Феденька все бежит и кричит:

-- Мама, мамочка!

Голос от радости вздрагивает...

Я так вся и обмерла. Спаси и помоги Господи...

Только не добежал он до них шагов десяти, остановился вдруг, ручонки опустил и об землю.

Мы к нему, посинел весь, стонет, чуть губами шепчет:

-- Мамочка...

Отнесли мы его в детскую, оттирать стали.

Пришел в себя, на барина посмотрел, на барыньку -- ничего не сказал и опять глаза закрыл, только уж сознание не терял, а все просил его одного оставить.

На другой день как будто лучше ему стало. С кровати попросился, велел себя в сад везти в колясочке.

Там всё цветы заказывал рвать и венки плесть.

-- На что тебе веночки?

-- Нужно, -- говорит...

А потом выехали мы с ним за околицу, он и говорит мне:

-- Напрасно мы с тобой, няня, маме письма писали, всё равно она больше к нам не приедет...

-- Почему так?

-- Да уж знаю -- ты мне и не перечь.

Я и молчала, а сама думаю: неужто догадался, сердешный?

Подумал он еще, подумал и опять:

-- Это хорошо, что тетя сюда приехала, она тут с вами вместо мамы останется...

Так меня холодом и обдало.

Обняла я его головку, к себе прижала, целую.

-- Что ты, Федечка, загадками говорить стал, давай я тебе лучше бабочек половлю.

-- Давай, -- говорит, и больше слова не вымолвил. Видно, опять занеможилось.

А ночью подозвал меня к кроватке своей и так строго приказывает:

-- Ты мне завтра утром, няня, белье чистое приготовь и чемодан у папы возьми, -- я должен к маме ехать.

Потом лег и глаза закрыл.

Я его крестом осенила. А наутро его, сердешного, и не стало.


1913

Печатается по изд.: Слезкин Ю. Глупое сердце. Пг., 1915.