# Юрий Слезкин. Глупое сердце. Рассказы

Юрий Львович Слезкин

Рассказы. Кн-во бывш. М. В. Попова. Петроград. Стр. 179. Ц. 1 р. 50 к.

ЮРИЙ СЛЕЗКИН. ГЛУПОЕ СЕРДЦЕ. Рассказы. Кн-во бывш. М.В. Попова. Петроград. Стр. 179. Ц. 1 р. 50 к.

В книжке г. Слезкина наберется несколько десятков драм и трагедий, столько же любовных романов, столько же философских поучений и т.д., и т.д. Однако отличительное свойство всего этого разнообразия и богатства -- одно: на любой странице, на любом слове без малейшего сожаления можно со всем этим расстаться и никогда более к прерванному не вернуться. Но, с другой стороны можно и вернуться: сойти с вагона (это вагонная литература) на перрон, съестъ пирожок и опять отдаться книжке. Одно лишь представляется маловероятным: возможность два раза прочесть какой-либо рассказ из "Глупого сердца" г. Слезкина.

Г. Слезкин обычно, пишет явно подражая Тургеневу, но подражает он не просто и открыто, а все больше прикидывается: любителем любовных историй в Тургеневском вкусе, старинного дворянского уклада жизни, старинных нравов. Но как все это -- чисто внешнее, надуманное, то и результаты получаются крайне неубедительные. Посмотрите, как г. Слезкин изображает старину: "Дом был очень велик и сколько бы гостей ни приезжало к старухе, всем находилось место, а во многие комнаты даже никто не захаживал. Убранство некоторых из них осталось прежнее, во вкусе восемнадцатого столетия: стены были расписаны по штукатурке или увешаны сверху до низу огромными темными картинами в золоченых рамах, среди которых можно было найти весьма ценные по достоинству живописи", -- как слепо и серо звучит эта "словесность" без малейшего намека на живой конкретный штрих, идущий от глаза наблюдателя-художника, влюбленного в "натуру", а не от мемуарного штампа. И ясно видишь, что, кроме чернил, ничто автором не потрачено на это описание; вполне естественно, что и читатель потратит на "восприятие" этих картинок -- несколько минут времени -- и ничего более. А когда автор, ни мало не смущаясь, не чувствуя вздутости чувства, им руководящего, пишет: "история этой несчастной женщины несложна и коротка, но каждый раз я стыну от тоски и боли, когда вспоминаю о ней", -- тогда невольно изумляешься размерам авторской безвкусицы. Впрочем, -- быть может, не столь уж она искренна, и, так сказать, безотносительна: все дело в том, какого читателя имеет в виду автор (а он всегда его видит пред собою, всегда для него старается). Быть может, как раз такого именно читателя, который с рассеянной улыбкой минутного любопытства и посматривая в окно вагона, любит для пищеварения читать истории, о каких принято писать, что без тоски и боли, от которых автор якобы стынет, их и вспомнить невозможно. Г. Слезкин нашел и, вероятно, найдет своего читателя, но это тот худший читатель без вдохновения, которого всякий подлинный писатель-художник должен бояться, как огня.