# Голый человек

Юрий Львович Слезкин

## Юрий Львович Слёзкин


## Голый человек


## 1


Все знали, что в Погребищах самый красивый мужчина -- Прикота Илларион Михайлович, налоговый инспектор по продналогу. В этом вопросе сходились на одном -- и дамы, и девицы, и мужская половина: Илларион Михайлович что-что, а красив безусловно.

Ну кто же не восхищался им, когда в солнечный день, обнаженный, стоял он на пляже у берега Десны, готовый броситься в воду, или лежал распростертым на песке, подставляя свои атлетические члены палящим лучам, покрывающим его кожу золотою перуновою бронью. Здесь, с непринужденностью отдыхающего бога, он предоставлял каждому убедиться в безупречности своего сложения, и не только убедиться, но и сделать соответствующие сравнения и выводы, так как вокруг до самой излучины Десны в летней истоме раскидано было множество мужских и женских тел во всем разнообразии положений, форм, оттенков кож и возраста. А должен сказать вам, что последние годы в Погребищах совместные купанья стали обычным, любимейшим времяпрепровождением, нисколько никого не смущающим.

Иные располагались на пляже, как дома, являя трогательную картину первобытной семьи, странной игрой случая объединенную вокруг самовара, иные пары удалялись несколько повыше под ивовые кусты и там созерцали друг друга, как некие Дафнис и Хлоя. Иные предоставляли взору лишь верхнюю половину своего тела, прикрыв нижнюю юбкою или трусиками, но большинство расхаживало голыми, утверждая, что все, что делается вполовину, тешит черта.

Так вот, в один из июльских дней, когда почитай что весь город наш высыпал на пляж, и Касьян Терентьевич Подмалина, весьма ответственный работник финотдела, человек тучный, благодушный, оставив на правом берегу жену, детей, служебные занятия, на левом берегу скинул с плеч еще и одежду -- и нагой, розовый, счастливый лежал, распростершись под благостными лучами и растирал живот, как бы снимая с него тяготу революционной страды, а его приятель, Василь Васильевич Кок, бывший преподаватель женской гимназии, ныне служащий в Освите по дошкольному воспитанию, весь в желтом канареечном пуху, со втянутым животом, впалой грудью, с бородкой клинушком, совершенно голый, но с пенсне на горбатом носу, с жаром развивал мысль о том, то в обнаженном, здоровом, красивом человеческом теле нет ничего срамного и возбуждающего дурные мысли, -- произошло нечто, заставившее Кока внезапно вскочить на ноги так резко, что пенсне с его носа упало в песок, а Касьян Терентьевич, лежавший в любимой своей позе -- животом к небу, от неожиданности перевернулся и из-под руки стал смотреть в ту сторону, куда смотрел оцепеневший Кок.

Перед их взором развернулась широкая полоса песку, одним краем уползающая в речные воды, другим полого взбирающаяся вверх к ивовым зарослям, за которыми начинались луга. Во всю длину этой песчаной полосы до самой излучины можно было видеть разбросанными то поодиночке, то группами человеческие тела, половое различие которых можно было усмотреть только лишь на близком расстоянии, -- вдали же все они были похожи одно на другое. В шагах пятистах от наблюдающих Кока и Подмалины, у самого берега реки, стояла Анна Сергеевна, супруга Василь Васильевича, и грациозным движением ноги плескала воду. Ее нежные формы казались особенно белыми, почти воздушными под лучами солнца, из-под красного чепчика выбивались золотистые прядки волос, одной рукой она придерживала изрядно полную, но округлую и высокопосаженную грудь, а другую... Но в том-то и был весь ужас -- другую руку держал в своих руках стоящий рядом с ней мужчина. Что это был мужчина, сомневаться не приходилось, хотя он и стоял спиною к Коку и Подмалине, но рост, узкие бедра, широкие плечи, темный цвет кожи, коротко подстриженные волосы на обнаженной голове ясно показывали, к какому полу принадлежит этот человек, позволивший себе так дерзко и беззастенчиво стоять обнаженным бок о бок с прелестной Анной Сергеевной, обнаженной в той же мере.

На несколько минут Василь Васильевич потерял дар речи, дыша как курица, только что снесшая яйцо, в столбняке широко расставил волосатые тощие ноги, являя вид циркуля, готового описать круг, или цапли, проглотившей ужа.

Не в меньшем недоумении находился и Касьян Терентьевич, с той только разницей, что ввиду своей комплекции он оставался лежать на песке, хотя и подперся локтями, пытаясь из-под пальцев, прищурясь, разглядеть неожиданное зрелище.

-- Это, вне сомнения, Илларион Михайлович, -- наконец сказал он, -- ни у кого нет таких плеч...

Касьян Терентьевич собрался сделать еще несколько замечаний, подтверждающих его мысль, но тут Василь Васильевич издал такой крик, так дрыгнул ногами, состроил такое зловещее лицо, так припустил ходу, раскидывая в стороны острые локти, пуская вдогонку им плоские пятки, таким вихрем пыли засыпал лицо Подмалины, что тот долго еще плевался, тер глаза, поминал черта и едва поднялся на четвереньки.

А Василь Васильевич чем дальше, тем быстрее перебирал ногами, тем ожесточеннее работал локтями, задыхаясь, изнемогая, теряя разум, несясь к намеченной цели. Ему казалось, что мир вокруг него рушится -- бородка его, как темный вестник несчастья, улетала впереди него, глаза, потерявшие пенсне, дико блуждали в неясном зловещем тумане, жидкие волосы поднялись дыбом -- он уже ничего не видел, не слышал, не понимал. Из горла его вылетали хрипы, вперемежку с какими-то возгласами, вроде: "ау, оу, ау, няу", которыми он, быть может, звал свою супругу; колени его начали дрожать, весь он покрылся холодным потом, несмотря на жару, и в ту же минуту, споткнувшись о камень, упал плашмя, грудью и подбородком чмякнув в береговую лужу.

Удар был так силен, что на мгновение Кок потерял сознание, но вода, в которую он окунулся, тотчас же привела его в чувство.

Он фыркнул, пустив из ноздрей две мутные струи, ладонями уперся в тину и, приподнявшись, вытянул вперед мокрую свалявшуюся бородку.

Подле себя глаза его различили две пары чьих-то голых ног.

-- Что с тобой? -- услышал он впереди себя знакомый нежный голос в то время, как сзади чьи-то руки схватили его под ребра, потянули вверх и подняли на колени.

Около Василь Васильевича стояла Анна Сергеевна и запыхавшийся Касьян Терентьевич. Разумеется, оба они впопыхах не успели одеться, попросту были голы, но даже не замечали этого, все внимание свое обратив на Кока. Издали к ним приближались еще несколько обнаженных фигур, привлеченных суматохой и криками.

-- Что с тобой? -- повторяла обеспокоенная Анна Сергеевна, но тут с Василь Васильевичем приключилось нечто совершенно необычайное. Мгновенно вскочив на ноги, он зашлепал пятками по луже, раскидывая вокруг себя брызги, поднял над головою кулаки и, потрясая их перед лицом испуганной жены, заорал диким голосом:

-- Что? Что? Ты!.. Ты!.. Держите его!

И кинулся опрометью в воду. Далеко от берега, посреди реки, плыла лодка, управляемая сильными руками обнаженного гребца.

-- Держите! -- кричал Василь Васильевич пронзительно. -- Это он -- Прикота! Держите его, мерзавца!

И продолжал бежать по колена в воде вдоль берега, поспешая за лодкой.

-- Держите! -- крикнули с разных сторон прибежавшие мальчишки, как черти поскакав в воду.

-- Держите! -- раздалось еще несколько недоуменных голосов.


## 2


Любопытных собиралось все больше. Все они топтались на месте, махали руками, спрашивали друг друга: что? где? Сзывали к себе других и, ничего не понимая, пытались объяснить случившееся.

Иные бежали, как были -- голыми, иные впопыхах на ходу натягивали кальсоны, иные стыдливо прикрывали спину юбкой, иные держали в руках шляпу, но все одинаково кричали и волновались.

Некоторые утверждали, что утонула девочка, и нужно бежать за баграми и лодками, другие божились, что вся кутерьма поднялась из-за вора, который, стащив у какого-то купальщика одежду, сбежал в кусты, а были и такие, преимущественно дамы, которые уверяли, что на пляже скрывается целая шайка бандитов, что один из них убил купавшегося завфинотделом, а теперь вместе с трупом уплыл в лодке, причем тотчас же поставили это на вид милиции, не озаботившейся нарядить на берег милицейских.

Но больше всех горячился Подмалина Касьян Терентьевич. Он перекатывался арбузом от одного к другому, шлепая себя по жирным ляжкам и розовому животу и, заикаясь от душившего его смеха, пытался рассказать все по порядку, но у него ничего не выходило, потому что, доведя кое-как рассказ до того места, где Василь Васильевич вскочил на ноги и стал похож на цаплю, проглотившую ужа, он начинал давиться, багроветь и только махал руками.

А тем временем Анна Сергеевна, крикнув дважды: Вася! Вася! и видя себя окруженной множеством незнакомых лиц, глядящих на нее с любопытством, закатила глаза и забилась в истерике на руках у подоспевших дам. Лодка уносилась все дальше, гонимая умелым гребцом и течением, а Василь Васильевич, пробежав саженей семьдесят, кинулся наперерез лодке, взмахнул несколько раз руками, нырнул и стал пускать пузыри.

-- Тонет! Тонет! -- закричали те, что стояли поближе, кидаясь прочь от берега.

-- Тонет! Тонет! -- запищали дамы и девицы, окончательно потеряв голову, и, толкаясь, падая, придерживая груди, шевеля бедрами, пригнувшись, рассыпались по кустам одеваться.

Кто-то попроворнее раздобыл лодку, в нее вскочили -- актер Левкоев, два комсомольца, зубной врач Диапазон, парикмахер, четверо юношей неопределенных занятий, черных и тощих от загара, как воблы, девица Дунина из спортклуба в трусиках и Подмалина Касьян Терентьевич -- красный, потный, проявляющий крайнюю распорядительность.

Стоя на корме, дергал он рулевую веревку, крича:

-- Так держать, так держать! Лево на борт! Ну еще, ребятушки, понатужьтесь!

Комсомольцы и двое юношей налегали на весла, соревнуясь друг с другом, девица Дунина, вытянувшись на носу, окунала руки в воду, то и дело вскрикивая:

-- Вот он! Вот он!

А остальные кренили лодку то на один борт, то на другой, рискуя опрокинуться в воду.

Голые зрители на левом берегу кричали:

-- Дальше! Дальше!

Или:

-- Ближе, ближе!

Публика на правом берегу, привлеченная шумом, улюлюкала и свистала, а Василь Васильевич Кок поплавком дергался на поверхности в самой средине реки, едва лишь шевеля пальцами.

Но тут актер Левкоев перевесился на животе за борт, вытянул руку, уцепился ею за волосы Кока, дернул кверху, ногой сшиб со скамьи зубного врача Диапазона, поскользнулся и, ахнув, увлек за собою всех в воду, а лодка, накрывшись килем, не спеша опустилась на дно.

Крики, стоны, свистки слились над рекою в неистовый вой: вода -- в желтую пену, там, здесь, везде в скрипе уключин -- весла, с пристани -- два пассажира -- пиджаки долой, на шею -- круги, -- шлеп в воду, завели волчком моторную лодку, -- тах-тах по каменьям спуска скатились пролетки, дребезжа подвешенными под кузов ведрами, -- начальник милиции Лишьдвой с тремя милицейскими, -- из управления милиции в Губрозыск телефон:

-- На берегу Десны кража со взломом.

С пристани в городскую больницу:

-- К реке -- санитарную повозку, -- раненые...

Ногами, ногами в пыли, с пылью вверх, во все стороны, мальчишки:

-- Голого человека зарезали в лодке, а он всех перетопил!

Сам же виновник, завидя погоню, забыв на левом берегу одежду, приседая, корежась от страха, краем города -- овражками, по крапивным зарослям, -- за поросятами в переулок -- один, другой, третий -- мелкой рысцой -- и нет ничего -- сгинул!


## 3


Тут началось нечто такое, что не поддается никакому описанию.

Только повыловили из воды утопающих, посадили в моторную лодку, доставили на правый берег, где уже собралось народа тьма, стали приводить в чувство Василь Васильевича, хлебнувшего воды добрую лохань, спохватились, что спасенные -- голые, поехали за одежей, вернулись назад, как снова крики. Зубной врач Диапазон, натянув брюки, жилет, пиджак, -- руками по карманам, туда-сюда, нет золотых часов с цепочкой.

-- Это что же такое? -- позвольте, товарищ Лишьдвой! Это же как назвать? Я с риском для жизни спасал утопающего, совсем без ничего кинулся в воду, а у меня последнее мое, трудом заработанное сжулили!

-- Разве так можно?

А девица Дунина все еще в мокрых трусиках, с коричневой -- кулачками -- грудью -- с другого бока:

-- Безобразие! Черт знает что такое! Обратите внимание, товарищ начальник. Я не желаю! Эти несознательные нахалы позволяют себе по моему адресу, а мой костюм -- ничего подобного! В нем мы даже на площади упражняемся. Сам товарищ Подвойский...

-- Па-азвольте, товарищи! В чем дело?

Начальник милиции поднял руку, выпрямил стан, поправил у пояса кобуру с револьвером, шевельнул бровью:

-- Нельзя же так в самом деле, товарищи! Будьте любезны -- в очередь!

А сзади волной понаперла публика -- не продохнешь.

-- Всему виною красавчик наш, -- объяснил любопытствующим Подмалина Касьян Терентьевич, -- представьте себе, лежим мы с Василь Васильевичем на песочке, кругом тишина, рай земной -- вдруг видим -- идет Илларион Михайлович Прикота, представьте себе, -- совершенно голый -- и прямо к Анне Сергеевне.

Тут Касьян Терентьевич начинал строить такие рожи, что все покатывались со смеху, и уже ничего нельзя было разобрать, а каждый истолковывал слова Подмалины по-своему, само собою разумеется, в самом крайнем смысле.

Но в это время с другого берега с новой партией купальщиков прибыла Анна Сергеевна, уже одетая в легкое голубоватое, индийской кисеи платье, в шелковых чулках телесного цвета, с алой помадой на губах и с криками: -- Что с ним? Где он? Пустите! Пустите! -- через толпу выбежала в круг, где на траве, прикрытый скатертью из кают-компании и поддерживаемый доктором, лежал Василь Васильевич.

Но завидя жену, Кок замотал головой, замычал, закатил глаза, собрался с силами и -- точно резаный:

-- Не подходи ко мне -- убью!

Толпа в сторону -- прорвалась -- на доктора, на больного, Анну Сергеевну сбили с ног, а тут же сзади крик:

-- Вот он! Держи его, голозадого, держи!

Мальчишки кубарем -- к лодкам, те из публики, что более робкого десятка, бочком -- по добру по здорову, -- так нет, начальник милиции товарищ Лишьдвой -- милицейским: оцепить толпу, пропуск по документам, подозрительных для обыска в милицию.

А с берега:

-- Поймали! Поймали!

И вверх по выезду волоком за руки -- саженного голого мужчину-бородача, под уздцы -- мокрую каурую лошадь.

-- Он самый, голый бандит!

-- Да я же, браточки, -- коня купал!

-- Ладно уж -- в милицию, там разберут!

До сумерек тянулась волынка с документами, удостоверениями личности, с объяснениями в комендатуре, с личными обысками, извинениями, и только к вечернему чаю удалось товарищу Лишьдвою Николаю Павловичу добраться до дому, скинуть сапоги, плеснуть на распарившееся лицо воды, как над самым ухом телефон:

-- Товарищ Лишьдвой?

-- Я самый!

-- Управдел исполкома говорить будет.

-- Слушаю.

-- Что же это ты, лахудра, лошадь мою задержал?

-- Какую лошадь?

-- Как какую? Он еще спрашивает! Два часа битых жду в управлении -- в уезд ехать надо, ругаюсь, звоню -- говорят: -- "выслали". Да где же она? Черт ее раздери! Только сейчас добился -- прибежал кучер, говорит: -- "Лишьдвой задержал". Вот новости.

-- А, чтоб она пропала!

Брякнул трубку на ручку, схватил со зла салфетку с хлеба, мазнул ею по мокрому лицу -- и опять:

-- Дрр-др-р-р!

-- Что еще нужно?

-- Начальник милиции?

-- Я! Я!

-- Что же это у вас, товарищ, безобразия такие? По улицам голые бегают!

-- Какие голые, товарищ Власов?

-- Это я вас спрашиваю -- какие! Что вы мне голову дурите! Только что от меня завсобез, сам не свой, кричит, что так дела этого не оставит, -- подрыв власти. Люди смеются. Встретил знакомого из Киева, а он ему -- "что же это вы, товарищ, спите! -- у вас нищие голыми бегают! Я сам сегодня одного встретил". -- Вы понимаете? Сейчас же распорядитесь поймать. Мы к съезду готовимся, а у нас такие безобразия!

-- Уф! ну и ну!

И только отвернулся от телефона, как вваливается Хруст -- начугрозыск. Занял собою полкомнаты, настучал огромными сапожищами, наклубил дыму из толщенной трубки по-шерлоковски, сел верхом на стул и басом:

-- Ну, теперь он у меня под ногтем.

-- Кто?

-- Да Прикота этот самый. Давно я под него подкапывался. И такой он, и сякой, и немазаный! а мне сразу подозрителен показался. Слишком хорош, сверх меры хорош -- значит, дрянь! Красавчик тоже! Бабий цаца!

-- Да что же из того?

-- А вот то, что всему он виною! Представь себе, -- заманил на пляже жену Кока, изнасиловал ее на глазах у мужа, да мало того, стащил часы у Диапазона. Правда, зубодер никудышный этот Диапазон, а все-таки. И драла...

-- Где же он?

-- В том-то и дело -- где он? Я, как только узнал, сейчас же с ребятами к нему на квартиру. Стучусь -- выползла баба. "Где, -- спрашиваю, -- Илларион Михайлович?" А она -- черт глухой, -- ничего не слышит или прикинулась: -- "Кто такой? что такое?" Мы в комнату. Едва добился. "Уехал, -- говорит, -- на уезд с солнышком, велел дожидаться". А вещей с собою, -- спрашиваю, -- не брал? "Нет, -- отвечает, -- не брал. Покрутился, сел на лошадь и уехал". "Одетый?" -- кричу. "Как есть раздетый -- без пальто!" Ну врет все, конечно, -- понимаешь?

-- Да ведь он же по службе всегда ездит, -- возразил товарищ Лишьдвой.

-- То по службе, а то -- драла, -- как же не догадаться. Посуди сам, что ему оставалось делать.

-- А может -- вранье все.

-- Вранье? Какое там вранье! Ты поди-ка, послушай, что у Коков делается. Столпотворение! За версту слышно. К моей жене соседка их прибегала. Говорит -- или убьет он ее к ночи, или она от него сбежит обязательно. А ты -- вранье.

-- Как же быть?

Тут оба начальника сели друг против друга и стали говорить вполголоса, обсуждая дальнейшие мероприятия, а за два квартала от них Василь Васильевич Кок, ухватя себя за волосы, качался над столом, где остывал ужин, и стонал:

-- Скажи мне, кто он, скажи, что Прикота -- я сам видел. Сознайся.

Жена же его, сидя через стол, отвечала неизменно:

-- Говорю тебе, не он, -- и оставь свои глупости.

Василь Васильевич брал тогда со стола тарелку, кидал ее с отчаяния в Анну Сергеевну, -- та пряталась, -- тарелка летела в угол, а Кок снова, ухватясь за волосы, спрашивал:

-- Скажи мне, кто он?


## 4


Тем временем у театра в сквере, где по местному обычаю по дорожкам плотной стеной гуляла публика, -- больше всего заслуживали доверия и имели несомненный успех два мнения.

Одно, высказанное девицей Дуниной, что вся эта история не что иное, как удачно выполненная Прикотой спортивная задача, причем она тут же предлагала установить рекорд: первый -- на силу -- переплыть Десну, держа в руках ее самое; второй -- на смелость -- пройтись по улицам голым.

Тотчас же выбрано было жюри и делегация к Иллариону Михайловичу с приветствиями.

Другое мнение, под шумок пущенное Диапазоном, имело то преимущество, что оно интриговало своей таинственностью. По этому мнению, передаваемому шепотком, в то время, как первое объявлялось нарочито громко, даже с некоторым вызовом к буржуазным предрассудкам, выходило так, что Прикота Илларион Михайлович, безусловно, глава некоей значительной тайной организации, подрывающей основы существующего порядка, рядом тонко обдуманных скандалов, долженствующих внести смуту и волнение в умы малосознательного элемента, произвести панику, направить власть по ложному пути, заставив ее преследовать незначительных правонарушителей (пример тому -- поимка голого крестьянина с ворованной лошадью) и упустить из виду настоящих преступников, -- наконец, крайними и нелепыми эксцессами (пример тому -- разговор двух полов в голом виде) колебать с таким трудом налаживающийся быт.

Но, помимо этих двух мнений, было много еще и других, если не мнений, то догадок, предположений, попросту праздных разговоров, особенно среди барышень, лузгающих семечки или считающих это занятие безобразным, пудрящих себе только нос, но не красящих губ, или делающих и то и другое. Все они сходились на одном: Прикота, конечно, герой бесподобчик, и что бы он ни делал, все равно такого сложения ни у кого нет, причем передавались еще кое-какие подробности.

В уборной Левкоева толпились актеры, актрисы, сотрудники "Известий", в десятый раз слушая его повествование о том, как он, не щадя себя, нырнул в воду, спасая Кока.

Эти и тому подобные разговоры продолжались добрую половину ночи, постепенно теряя ясность и логику своих построений, смешиваясь с фантасмагорией сна, а на утро все узнали:

1) Анна Сергеевна Кок сбежала от мужа к отцу.

2) Прикота, несмотря на розыски, по сию пору не разыскан.

3) Поймано два человека и еще не опознаны -- один, правда, не совсем голый, а в белье, -- на заборе у дома, где жила девица Дунина, другой и вовсе одетый, но без шапки и с золотыми часами, шел, по его заявлению, купаться.

4) Подмалину Касьяна Терентьевича из ревности к Анне Сергеевне за их разговор на пляже при известных уже обстоятельствах -- жена отхлестала по щекам и оставила спать на крыльце.

5) Голого человека видели сразу в трех местах: барышня из упродкома, возвращавшаяся с именин, -- на площади Розы Люксембург, актриса Ларина, перебегая из дому в укромное место, в кустах смородины, и еще одна особа почтенных лет, показания которой оказались весьма сбивчивы.

На утро же в местных "Известиях" заметка в хронике глухо гласила:

Вчера, такого-то числа, на реке Десне был замечен неизвестный, вызвавший подозрение своим странным поведением. Утопленный им гражданин К. спасен артистом гостеатра Левкоевым. Ведется следствие.

Но всего более поразило граждан, смутило их покой, сбило укоренившиеся привычки, когда они, в меньшем, чем обыкновенно числе, но все же в достаточном, отправились в три часа пополудни на пляж купаться. В том месте, куда обычно приставали лодки, они увидели кол, крепко загнанный в песок, а на колу дикт, на котором было написано:

Ввиду недопустимости голого тела -- купатса строго воспрещатся.

Все поняли, что с этой минуты начались репрессии, и местная власть вплотную взялась за дело.


## 5


По всем уездным Погребищенским городкам были разосланы товарищем Хрустом секретные предписания о розыске и поимке человека, главнейшей приметой которого было то, что он, по какой-то никому неведомой причине, появлялся в публичных местах голый.

В добавление к этому сообщалось, что преступник красив собой, отменно сложен и носит фамилию Прикота, а имя-отчество -- Илларион Михайлович. Но последнее бралось под сомнение, так как установить точно тождество Прикоты с указанным голым лицом не удалось, а посему предлагалось задержать Прикоту, даже если бы он не оказался голым, и всякого голого человека, даже если бы он и не был Прикотой. О последующем донести и ждать соответствующих распоряжений.

Положение, однако, тотчас же создалось весьма затруднительное и ввело местные власти в раздумье. Первое -- какими путями найти Прикоту, ежели он не окажется голым, так как не по всей губернии его знали в лицо, а второе -- в каких пределах искать голого человека, вернее, что называть публичными местами и что таковыми не называть.

В Высоком Млыне, куда секретное предписание пришло раньше, чем в иные места, затруднение началось с того, что долго никак не могли расшифровать самый текст распоряжения, написанного по-украински.

Однако Митрофан Федорович Дюба, начальник уездного уголовного розыска, был человеком решительным, не терпящим препятствий. На все, что ему говорили, он отвечал одно:

-- А мне наплевать.

Причем смеялся, чмыхал носом и смотрел на собеседника круглыми желтыми петушьими глазами.

Получив депешу, он позвал к себе помощника и делопроизводителя, заперся с ними у себя в кабинете на крючок и приступил к переводу. Общими силами им удалось, наконец, осилить текст, что же касается его двусмысленного содержания, вызвавшего недоумение как у помощника, так и у делопроизводителя, то в нем т. Дюба разобрался по-своему. Сложив телеграмму негнущимися пальцами вчетверо и спрятав ее в портфель, где у него хранились все дела по угрозе, Митрофан Федорович произнес свое обычное:

-- А мне наплевать.

И после значительной, сосредоточенной паузы добавил:

-- Будем действовать!

Если же т. Дюба так сказал, то оно так и было -- ничто его не могло остановить, он шел напролом и, как бы ни было запутано или сомнительно дело, доводил его до конца.

Когда на пожарной каланче пробил сторож Никифор полночь -- в разных концах города раздался стук, на стук откликнулись собаки, а собакам подтянули петухи.

Обыватели Высокого Млына ложились рано, но все же многие из них услышали этот стук, хотя и не подали виду, что проснулись. Каждый из них подобрал к себе поближе то колун, то кухонный нож, то ухват и стал ждать, что будет дальше.

После того в некоторых дворах затрещали калитки, загрохотали валимые наземь доски и чьи-то басовитые голоса стали спорить.

-- Я вам кажу -- отоприте!

-- А я не отопру!

-- Как же вы не отопрете?

-- Так и не отопру!

-- Да у нас предписание!

-- А плевать мне на ваше предписание!

Тут наступила некоторая тишина, прерываемая переговорами вполголоса между теми, кто ломился в ворота, потом снова раздался крик:

-- Это же вы, Иван Иванович!

-- Да я, -- отвечали из-за ворот.

-- Так отоприте же, не бойтесь, мы свои.

-- Чего же я вам отпирать буду?

-- Да нет ли у вас кого чужого?

-- Кто же у меня может быть чужой?

-- Да какой-нибудь приезжий!

-- У меня такого и не было.

-- Да может, вы и сами не знаете!

-- Как же так, чтобы я в своем дому да не знал, кто есть, а кого нету!

Опять нападающие замолкали, совещаясь между собою, а посовещавшись, начинали снова:

-- Иван Иванович, а Иван Иванович!

-- Что еще вам?

-- Не видали вы, часом, голого человека?

-- Нашли, что мне видеть. Тьфу! Ночью все голые!

-- Вот и мы так думаем, да только приказ, чтоб ему... Где его найдешь, лешего?

-- Самогону меньше бы пили, так и не стали бы народ будить, по ночам голых людей искать.

-- Ну так доброй ночи, Иван Иванович!

-- Спите и вы, вражьи дети!

Но в иных домах разговоры не носили столь мирного характера. Хозяева от страха отмалчивались, а когда под мощными ударами двери начинали трещать -- они выскакивали через окно в сад. Тут их и ловили, как зайцев.

-- Ну что, как дела? -- кричал т. Дюба, появляясь на своем коньке то в том, то в ином месте.

-- Да вот еще трех голяков пымали, -- отвечали ему расторопные голоса.

-- Так им, шельмам, и надо. Пусть в общественном месте голяком не бегают.

-- Да мы спали, товарищ Дюба, -- говорил кто-нибудь из тех, кто побойчей, -- мы думали бандиты -- где тут одеться!

-- А вот теперь и посидите, чтобы в другой раз не думать, -- резонно возражал начугрозы, -- в камере выспитесь!

-- Так дайте же нам хоть одеться, -- просили пленники, стыдливо прикрываясь руками.

-- Ишь ты, выдумали -- одеваться! А что же мне тогда за вас самому голым идти? Нет, уж будьте покойны!

На утро собралось у товарища Дюбы голых пятнадцать человек, из которых пять -- женщин. Всех их без дальнейших разговоров этапом отправили в Погребищи с соответствующими короткими, но точными донесениями:

При сем препровождается 15 (пятнадцать) человек, своим голым видом возбудивших подозрение. Принимаются строжайшие меры к полной ликвидации преступного элемента, через окончательное изъятие голого тела.


Нач. Уг. Роз. М. Ф. Дюба.


Одновременно с сим т. Хрусту доставлен был еще один голый человек при бумаге следующего содержания:


У. С. С. Р.


Весьма секретно.


Дерябинское Уездное


Отделение


В Погребищенский ГУБ. ОТДЕЛ


Уголовного Розыска


УГРОЗЫСКА


18 августа 1923 г.


исх. No 23/79


В исполнение предписания Губ. Отд. Угол. Розыска от 2-го августа 1923 г. Уездное отделение Угол. Розыска гор. Дерябки тотчас же приняло соответствующие меры, отрядив 6 (шесть) человек агентов на розыски вышеозначенного голого человека, но до 17-го числа сего м-ца никаких следов оного установить не представилось возможным, кроме того, как был задержан граж. Вороной, купавший сына Ивана 12-ти лет у себя в сажалке, и, как выяснилось из допроса, сажалка оказалась в пределах его, граж. Вороного, усадьбы, что нельзя назвать общественным местом, то граж. Вороной был отпущен с обязательным воспрещением совершения дальнейших действий. Семнадцатого числа сего м-ца произведен был обычный грабеж пассажирского поезда No 3, идущего из г. Москвы, каковой был совершен шайкой бандитов в 30 (тридцать) человек при пулемете и огнестрельном оружии, подложив на шпалы бревна, что вызвало остановку поезда, причем охрана поезда открыла правильную стрельбу, получив одно тяжелое ранение и два легких. На помощь из гор. Дерябки выслан был конный отряд милиции и агенты розыска, но, не доехав до места грабежа, бандиты разбежались, захватив с собою на подводах награбленное в размере чемоданов, количество которых в настоящее время устанавливается, а навстречу бежит к отряду человек совершенно голый.

Тут агент Уголовного розыска г. Федуров в исполнение строгого приказания и с опасностью для жизни самоотверженно отделился от отряда и пешим порядком, имея при себе только один наган о двух пулях, бросился догонять означенного голого человека, имеющего без одежды легкость в беге почти невозможную в достижении, но на беспрекословный крик агента, т. Федурова, "стой" -- остановился, подняв руки вверх. Быв пойман с прикручиванием рук назад, сейчас же отведен по назначению в Уголовный Розыск, где учинен оному допрос при сем прилагаемый:

17 августа 1923 года гор. Дерябки пойманный при ограблении пассажирского поезда No 3 в голом состоянии гражданин агентом Угол. Розыска т. Федуровым показал:

Вопрос: Какая фамилия, имя и отчество?

Ответ: Рикберг, Александр Моисеевич.

Вопрос: Число годов?

Ответ: 38.

Вопрос: Чем занимаетесь?

Ответ: Состою членом торгового коллектива по скупке кожи для обработки.

Вопрос: Откуда и куда направлялись?

Ответ: Из города Москвы в г. Харьков.

Вопрос: По какому основанию находились голым в двух верстах от станции Дерябки сего 17-го числа августа м-ца, убегая от направленных на поимку бандитов товарищей милиционеров и агентов угол. розыска.

Ответ: При остановке поезда No 3 бандиты отобрали имеющиеся при мне вещи, но, желая спасти деньги коллектива, зашитые в жилет, думал спастись бегством, но был пойман и ввиду не нахождения денег в бумажнике -- раздет до нитки с угрозой расстрелять, отчего бежал, погоню за собой считал бандитами, и только потеряв силы, решился сдаться, подняв руки.

Вопрос: Что имеете еще сказать в свое оправдание?

Ответ: Прошу дать какую-нибудь одежду и сообщить в Харьков по адресу для высылки мне средств к дальнейшему следованию по назначению.

Вопрос: Какие ваши объяснения того особого обстоятельства, что, находясь пассажиром поезда No 3, оказались одним раздетый до голого состояния без знаков телесного повредительства.

Ответ на сей вопрос не последовал, из чего, принимая во внимание, с одной стороны, недопустимое смешение агента угол. розыска с нападением бандита, с другой -- сбивчивое объяснение наличности пребывания в голом состоянии даже без указания положительных причин со стороны бандитов, касающихся данного гражданина, полагаю необходимым в исполнение распоряжения Губ. Отд. Уг. Роз. No 1256 с указанием оснований, для задержания соответствующих тому, что гр., именующий себя Рикбергом, находился голым и в общественном месте, то есть на лугу вблизи ограбленного поезда, и ввиду недоказанности его объяснений и возможной причастности к означенной шайке бандитов с тайными целями -- отправить вышеуказанного гражданина в распоряжение Губ. Отд. Угол. Розыска в г. Погребищи с особой охраной в числе самого г. Федурова, который изложит во всех подробностях лично, и указываю особенно на его сознательное пролетарское исполнение возложенных на него обязанностей.


Нач. Угрозы г. Дерябки

В. Ладной.


Но помимо этих арестов, вызвавших сильнейшее волнение во всем Погребищенском округе, так как большинство арестованных были всем известные своей благонамеренностью обыватели, удалявшиеся от какой бы то ни было политики, люди тихие во всех отношениях, а гражданин Рикберг действительно оказался по наведенным справкам членом весьма солидного торгового коллектива, скупщиком необработанных кож, имеющих своих агентов и в Погребищенском округе, -- помимо этих, если и не совсем обычных, то все же достаточно объяснимых событий, стали замечаться явления иного, фантастического характера.

Так, из села Пшенички сообщали, что появился человек роста высокого, тощий, обросший долгими волосами и проповедующий всюду, что голый человек, разыскиваемый властями, есть "сын человеческий", пришедший, по слову божию, нагим возвестить спасение, и что тот, кому явится сей голый человек, должен поклониться ему и следовать за ним.

Исполком дал распоряжение милиции арестовать этого проповедника, но когда его уже схватили и повели в арестный дом, на милиционера накинулись бабы, вооруженные кочергами, ухватами, и отбили проповедника, после чего ему удалось скрыться, неизвестно куда.

Из другого места из самого глухого уезда доносили, что в народе распускается слух о том, что появление голого человека связано с наступлением предсказанного газетами зноя, будто, такого небывалого, что от него сами собой воспламенятся дома, леса и пастбища, высохнут реки, полопаются у людей глаза, а скот живым начнет гнить. Что, будто бы, голого человека видели недавно в одном яру, волосы его горели, как огонь, бегал он по чаще, возведя руки к небу и стеная:

-- Горе нам! Горе нам!

Попы стали служить молебны и моления против засухи, а жители хуторов Ничипоровки и Тырса по ночам уходили в лес копать землянки.

Местные власти истребовали из Погребищ в спешном порядке сведущих агитаторов по антирелигиозной пропаганде и отряд внутренней охраны ввиду того, что в связи со всеми этими происшествиями бандиты обнаглели до чрезвычайности.

Между тем в другом конце округа в местечке Топанцы граждане, возмущенные дерзостью тайной организации, позволявшей себе столь неслыханное безобразие и бесчинства, нарушающие революционный порядок, собрались на митинг и вынесли резолюцию:

1) объявить бойкот всем лицам, позволяющим себе распространять слухи о голом человеке или хотя бы упоминающим о таковом,

2) вынести порицание тем, кто поверил в существование вообще голого человека,

3) признать его вовсе не существующим,

4) выразить благодарность местному исполкому, твердо стоящему на страже, отчего в местечке Топанцы по сие время поддерживается оборазцовый порядок, и

5) послать приветственную телеграмму дорогим вождям пролетарской революции.

После чего с музыкой и пением Интернационала прошлись по улице.


## 7


А Прикота все еще не появлялся, все еще не было о нем никаких сведений, все еще оставалось скрытым его местопребывание. Удалось лишь установить, что на другой день после разыгравшегося в Погребищах скандала Илларион Михайлович приехал в одну из ближайших волостей, проверил отчеты по сбору продналога, выступил даже на митинге, где объяснял селянам новый земельный кодекс, а оттуда поехал дальше шляхом на Богокуты, после чего следы его потерялись окончательно.

Правда, спустя несколько дней, Василь Васильевич Кок, все еще не пришедший в себя после ухода жены, получил письмо подписанное:

ИЛЛАРИОН ПРИКОТА

и повсюду показывал его, как доказательство подлости этого человека.

В письме было написано:

"Здравствуйте, плюгавая душонка, как поживаешь? Не унывай, брат Вася. Не я первый наставил тебе рога. Твоя Анета лакомый кусочек, и никто не откажется (здесь следовало какое-то слово, тщательно замазанное, а за ним ряд точек). Ты человек просвещенный, свободомыслящий. Ты понимаешь, что красивое тело, как всякое замечательное произведение, не может принадлежать одному человеку, а должно быть общественным достоянием. Держись крепко этой идеологии. Будь здоров. Постараюсь скоро с тобой увидеться и объясниться подробно. Сейчас некогда.

Целую тебя.

P. S. А все-таки ты свинья. Зачем поднял такую историю из-за пустяков?"

Письмо было глупое и написано крупным неумелым детским почерком, отчего многие, знакомые с почерком Прикоты, заверяли Кока честным словом, что письмо это написано кем-либо другим, но Василь Васильевич крепко стоял на своем, точно такая уверенность облегчала его страдания.

Он носил письмо неизменно у себя в кармане и часто вынимал его даже на улице, чтобы убедиться в том, что оно существует в действительности. Ребятишки из детских домов, куда он заходил по долгу службы, еще издали кричали ему:

-- Кока, Кока, покажи письмо!

Потому что и им неоднократно показывал его.

На пятый день после получения первого письма Кок получил второе с той же надписью:

"Приходи, старичина, сегодня в 1 час ночи к карьеру жел. дор.

Буду ждать".

Письмо это встревожило не одного только Василь Васильевича и, хотя снова было написано тем же крупным детским почерком, что и первое, однако уже не вызвало к себе пренебрежения, а, напротив, заставило не на шутку призадуматься товарищей Хруста и Лишьдвоя. Последний посоветовал Коку пока что держать это письмо в секрете, но к вечеру о нем знало полгорода, а к полночи окраина гудела от любопытных, несмотря на то, что милиция не выпускала никого за городскую черту, оцепив на большом расстоянии то место, где должно было произойти свидание Василь Васильевича с Прикотой или тем, кто присвоил себе это имя.

Как на зло, ночь выдалась темная, и Василь Васильевич поднимался к карьеру, то и дело цепляясь за репей, больно царапавший ему лицо. Но только он вполз наверх, желая стать на ноги, как что-то мягкое упало ему на голову, закрутилось вокруг шеи, и он едва не задохнулся.

Кок стал кричать, срывая с себя это нечто, оказавшееся простыней, неподалеку хлопнул револьверный выстрел, какие-то люди с криками кинулись приступом на карьер, за ним посыпали обыватели, прорвавшиеся через цепь, товарищ Хруст громовым голосом гаркнул:

-- Сто-ой!

Оцепенев от ужаса, сжимая в одной руке простыню, другой указывая на куст, Василь Васильевич пятился задом и едва хрипел:

-- Вот он, я вижу его. Вот он -- голый человек.

Товарищ Хруст, подбежав к кустам, тарахнул по ним из нагана, раздалось жалобное мычание, и в толпу кинулся раненый теленок, но ничего более подозрительного так и не удалось найти ни вдоль всего карьера, ни в прилегающем к нему поле.

Но тут встревоженные обыватели подняли крик, требуя удаления милиции и возмущаясь тем, что их тревожат по ночам; прибежала хозяйка раненого теленка, ругаясь и плача, какой-то смельчак, пользуясь темнотой, во все горло крикнул:

-- Это не Губ-розыск, а Губ-дура! на что публика ответила смехом, а товарищ Хруст схватил первого попавшегося ему под руку человека и стал его трясти в бешенстве, приговаривая:

-- Я покажу тебе голого человека!

Но тот только хрипел, а когда принесли фонари, оправил смятый воротничок, сказав:

-- Однако, у вас крепкая рука, товарищ. Разрешите представиться -- начальник агентуры из Харькова с особыми полномочиями.

Тут публика заржала еще пуще, у товарища Хруста глаза налились кровью, и, если бы не агент, поймавший его за руку, быть бы беде, но в то же время Василь Васильевич стал заговариваться, в страхе продолжая пятиться. Его пришлось вязать и отправить в больницу, а вещественное доказательство в виде простыни приезжий из Харькова забрал себе, предварительно осмотрев ее со всех сторон. Простыня оказалась самой обыкновенной, из сурового полотна, а на одном краю ее анилиновым карандашом круглым детским почерком было выведено:


Хоть ты Вася, а дурак.


Илларион Прикота.


-- Это выходка какого-нибудь хулигана мальчишки, -- спокойно сказал приезжий: простыня казенная из исправительного дома.

-- Но там же написано Прикота, -- растерянно пробормотал товарищ Хруст.

Агент глянул на него боком и шевельнул губами, ничего не ответив, но начугрозы почувствовал, что от этого взгляда его всего точно окатило варом. "Крышка", -- подумал он, утирая со лба пот.


## 8


На утро стало известно, что тов. Хруст смещен с места начальника уголовного розыска за нераспорядительность, неумелое ведение дела и превышение власти. А к полудню весь город облетела совершенно потрясающая сенсация:

Прикота Илларион Михайлович -- найден. Вот уже неделя, как он лежит в одном из харьковских госпиталей, раненный напавшими на него недалеко от Погребища бандитами, сейчас же после устроенного им митинга, а был подобрал кондукторами первого, проходившего мимо товарного поезда.

Опознали Прикоту лишь тогда, когда он пришел в себя и рассказал о своем приключении.

Помимо этого, удалось точно установить, что в тот день, когда в Погребищах разыгрался скандал на пляже, Илларион Михайлович не был в городе. Об этом сообщил местным властям приехавший начальник агентуры.

Говорили еще, что получена, будто бы, из Харькова телеграмма, содержания которой так и не удалось разузнать, но что в связи с ней состоялось удаление со службы не только т. Хруста, но таже т. Лишьдвоя и еще кое-кого повыше. Говорили, что в телеграмме этой, помимо всего прочего, имелось одно слово, вполне определяющее все погребищенское происшествие и как бы ставящее на нем точку.

Тут же передавали слух, идущий с другой стороны, приватной, -- что Анна Сергеевна Кок получила в Харькове развод и выходит замуж именно за человека, которого видели голым рядом с нею. Человек этот, будто бы, так же красив, как и Прикота, и даже метит на его место по инспекторской части, ввиду того, что сам Илларион Михайлович получает новое, высшее назначение и не вернется в Погребищи.

Говорили также, что Кок Василь Васильевич окончательно сошел с ума, а Подмалина Касьян Терентьевич отказывается от всех своих предположений относительно Анны Сергеевны, уверяя даже, что он и вообще-то не мог говорить ничего подобного, так как едва был знаком с Прикотой и по своей близорукости никогда бы его не разглядел на большом расстоянии.

В конце концов, все стали обвинять в случившемся девицу Дунину, будто бы в своих спортивных увлечениях зашедшую слишком далеко.

Туман постепенно рассеивался. На пляже не торчал кол с грозной надписью, а, напротив, лениво качался на волнах новый, выкрашенный алой краской причал с призывом:


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!


Снова на левом берегу появились купальщики, с каждым днем их становилось все больше -- иные даже привезли с собою самовары.

Выставя под ласку огненных августовских лучей свой розовый живот, похожий на зреющий арбуз, Касьян Терентьевич по-прежнему блаженствовал. Купающиеся барышни сыпали огненные брызги и, глядя издали на обнаженных мужчин, презрительно поджимали губки, сравнивая их тощие тела с безукоризненной фигурой Прикоты.

Но с каждым днем образ красавца тускнел, принимая все более отвлеченные, так сказать, идеальные черты.

Иные даже, слушая рассказы о необычайной красоте Иллариона Михайловича и о всей его фантастической истории, недоверчиво пожимали плечами, как бы сомневаясь в самом существовании такого человека.

-- Слишком тут много путаного, -- говорили они, -- а такого красавца, как вы описываете, и вовсе не встречается в жизни.

-- Это всего лишь одно мечтание, порожденное воображением, смущенным крайними идеями, -- добавляли скептики.

-- Но всему есть граница и мера, -- завершали мысль наиболее благоразумные.

-- Совершенно верно, -- подхватывал Подмалина Касьян Терентьевич, по-прежнему любящий послушать умные разговоры, -- вот вам наглядный пример: что сталось с Коком, увлекшимся опасными теориями. Он лишился ума.

И как бы желая окончательно смыть с себя подозрения и глядя в бездонное пламенеющее небо, добавлял во всеуслышанье:

-- Я всегда говорил, что то, что допустимо на левом берегу, отнюдь не возможно на правом. И мне хотелось бы услышать того, кто докажет противное.