# Заседание

Андрей Михайлович Соболь

## Андрей Соболь. Заседание


По украинским полям отскрипели возы, золотое зерно по верным, стойким налаженным дорогам за Рейн, золотым дождем обливая Кенигсберг, Лейпциг, Берлин, в леса убегали жители деревень, дымились сожженные избы, курились стога, воя в ночь, в тишь, в безлюдь поднимались с земли изнасилованные девушки, в Киеве, по Крещатику, гарцевали опереточные личные конвойные украинского гетмана.

А в комитете аккуратно заседали.

На сей раз заслушивали письмо из Москвы.

И заканчивал Корней Иванович свое письмо третьим постскриптумом (первый был об обращении к западным социалистам насчет нравственной поддержки, второй -- о том, что в совете народных комиссаров раскол окончательный и бесповоротный):

"Урезоньте Игоря: ведь это удар в спину революции среди белого дня. Что он собирается делать -- не знаю, для чего он торчит в Киеве -- неизвестно, но вопиющий факт налицо: от работы он отошел. Он должен понять, что в сегодняшний грозный час более, чем когда-либо, надо охранять великие заветы прошлого, теснее, чем всегда, собираться вокруг нашего испытанного знамени. На нашу долю, на долю русской интеллигенции, пала тягчайшая, но священная обязанность: охранять культуру от варваров, достоинство России и цивилизации оберегать от разнузданных московских временщиков. Должен же Игорь понять, что история не простит ему бегства из рядов борцов за мир всего мира".

Ассаркисов, поглаживая ассирийскую бороду, молвил:

-- Д-да, номер.

Беатриса Ароновна сказала густым контральто:

-- Конечно, не простит.

И вздохнув, выжидательно глянула в сторону Кашенцева; вздыбясь на миг, голубая блузка вновь безмятежно почила на молочных холмах.

Кашенцев молчал, только шевелил желваками -- по лицу истерзанному, умученному сходились и расходились коричневые пятна, похожие на пролежни.

-- Кто видел Игоря? -- спросил Ассаркисов и зевнул: четвертое заседание за день, впереди еще два, в девять часов третейское разбирательство: Маркусон обвиняет Семена Ивановича в тайных сношениях с петлюровцами, еще надо расспросить Кашенцева о результатах его поездки в Одессу -- одесские здорово берут вправо, надо их обуздать, из Самары ни [неразб.] все еще нет, сегодня опять придется ночевать в передней питерского газетчика. -- Так кто же видел его?

Восточный облик темнел в раздражении.

-- Я, -- робко отозвался Рыжик.

Беатриса Ароновна, негодуя, повела черными усиками -- снова всколыхнулась голубая блузка, но уже бурно, грозово:

-- И вы молчали? Это возмутительно! Я предлагаю выразить Рыжику порицание. И вы не могли привести его сюда?

Рыжик обернулся к ней:

-- На веревочке? А если он говорит, что всем нам грош цена? А если он говорит, что мы слепые и... И что надо всем по домам, каждому на свою полочку?

Под Кашенцевым затрещала табуретка, неспокойные в табачной желтизне пальцы пытались свернуть папироску: стукнув, выскользнув из рук, упала табачница -- жестяная коробочка из-под лепешек Вальда.

-- Ах! -- вздрогнула Беатриса Ароновна и поднялась: из магазина щеткой в потолок стучала девушка Чанка: два гимназиста спрашивали очередной бюллетень.

В конце винтовой лестницы Кашенцев остановил Рыжика:

-- Устроите мне с Игорем свиданье. Скажите...

Задвигались пролежни, в вороте ситцевой косоворотки, еще в копоти паровозной, судорожно дернулась жилистая пергаментная шея:

-- Скажите ему, что мне необходимо... Нам нужно повидаться. Во что бы то ни стало. Сегодня же.

Рыжик качнул головкой, будто красный поплавок дернули снизу.

И поплыл поплавок по киевской хляби, нырял по Крещатику, потерялся на площади, вынырнул на Малой Житомирской -- Игорь отказался встретиться с Кашенцевым, наотрез.

В кофейной "Шато де роз" Кашенцев ждал Игоря.

Тапер выколачивал марши, мазурки, за столиками копеечными блестками рассыпался женский смех, купленный до зари, на всю ночь за несколько карбованцев, усы заглядывали в вырезы блузок, сапог отдавливал туфли, к окнам с улицы прилипали расплющенно носы мальчишек-папиросников.

На помост, похожий на плаху, взбиралась, потряхивая монистом, вздувая расшитые рукава, толстозадая пейзанка.

Ей кричали вслед:

-- Яблочко!

-- Красотки каба-рэ!

-- Яблочко!

Пейзанка дожевывала булку, тапер ловил педали, лакеи, нашептывая, подавали белый чай, как старые кошки шипели газовые рожки. Кашенцев допивал третий стакан кофе -- Игорь не шел, а губы были сухи по-прежнему.

Горела, как горела голова вчера, третьего дня, неделю назад, месяц, палимая ворохом мыслей -- грудой раскаленных углей, не угасимых даже под пеплом сна, дремы и усталости.

Никнет голова, изнутри сжигаемая беспрестанно -- тут, там, на скамье загона, за председательским столом, в походной палатке начальника чешского отряда, в каюте волжского парохода... Из часа в час, изо дня в день -- принимая во внимание. всех, всех -- безземельных, чехов, малоземельных, юнкеров, академиков. считая, что. близка расплата. За что? За что? Будут сведены счеты -- с кем, с кем?

Как в листопад вьются, несутся осенними листьями, последними, люди, города, совещания, полки, заседания, лазутчики, фракции, телеграммы, винтовки, уполномоченные. с востока на север, с севера на восток и опять с востока на север.

Ох, как жгут, как жгут угли, и нечем залить их: -- багряный листопад, словно кровью политый, -- кровавая полоса от берега волжского к Москве, кровавые русские трещины... -- в чем правда твоя, Москва? Где правда моя, кашенцевская, купленная недешево?

Где правда единая? -- ох, жгут, жгут угли, и не затопить, и не выкинуть, прахом развеяв по ветру.

И губы были сухи по-прежнему... Как вот сохнет душа, -- проклятая, хоть бы высохла раз навсегда, хоть бы раз навсегда перестала то ныть, будто раздираемая сотнями колючек придорожных кустарников -- одна дорога за другой, все дороги да дороги, а глянешь: бездорожье, безысходный тупик, -- то сжиматься, как вот сжимаются игрушечные шары, воздух выпуская, когда продырявишь их. Цветные шары... цветные, трехцветные флаги российской державы... красные флаги над Кремлем... смешались краски, цвета, в пору захлебнуться душе человеческой смесью огневой -- горит, горит душа... Где правда твоя, Москва? В чем правда моя, кашенцевская, разбросанная, раскиданная? -- все смешалось и убегает, убегает из- под ног последняя, такая незаметная дорожка, -- ох, жгут, жгут угли! -- лови!.. Мучительно стиснув зубы, Кашенцев мял потухший окурок. С помоста неслось: ...Яблочко, яблочко, куды котишься? В Чеку попадешь -- не воротишься. На пейзанке звенели бусы, чавкали рты, по напудренным женским подбородкам стекал жидкий крем пирожных.

Кашенцев ждал Игоря до одиннадцати -- Игорь не шел.

А в двенадцать часов в комитете заслушивали экстренный доклад только что приехавшего товарища с Волги.

Самарский гость мимоходом докладывал о заколоченных московских лавках, о двадцати двух разрешениях на получение подтяжек, об окончательном и уже абсолютном брожении в красной армии, о дохлых лошадях на углу Кузнецкого моста, о комиссарских автомобилях, о подвалах на Лубянке.

-- Мы это слышали, -- прервал его вдруг Кашенцев, сдавленно, с хрипотой. -- Надоело. К делу!

-- Voila! -- сказал докладчик, некогда жительствующий в Париже, -- и слегка обиделся.

Во втором часу ночи было постановлено, что для развитая намеченного плана в Москву должен направиться член комитета.

Ассаркисов, сонно пропуская сквозь пальцы ассирийские завитушки (опять впереди ночевка в передней питерского репортера из "Биржевки"), предложил Кашенцева.

Беатриса Ароновна высоко занесла руку:

-- Я за Кашенцева.

И в бок бархатно пропела Кашенцеву:

-- Я вас от души приветствую.

Самарский гость, чиркнув в записной книжке, перешел ко второй части доклада:

-- Итак, в сознании всей важности момента мы на съезде, в противовес захватчикам из Кремля, полностью выявили непреклонную волю всего крестьянства, широких рабочих масс и...

Кашенцев нагнулся к Беатрисе Ароновне:

-- Где вода?

Беатриса Ароновна качнулась испуганно:

-- Где беда? Где?

Кашенцев усмехнулся:

-- Не беда. Вода где? Душно, пить хочется. Внизу, да? -- продолжая усмехаться, тихонько стал пробираться к выходу.

Завизжала железная винтовая лестница; в магазине по книжным полкам шуршали мыши, в прорез ставня пробивалась острая полоска уличного фонаря, точно сабельный клинок, сверкая, надвое рассекал сумеречную завесу. Сбоку от лестницы Кашенцев присел на полуразвороченный тюк -- пощупал, садясь: брошюрки, вытащил одну, на острие полоски разобрал: "Учредительное Собрание -- хозяин земли русской", уронил книжку; сдуру ткнулся в ноги потревоженный мышонок, пахло клеем.

Отводя голову в сторону, Кашенцев полез в карман и, раздирая высохшие жаждущие губы, сунул револьвер в рот.

Наверху самарский уполномоченный заканчивал доклад: "...И на пути нашем мы не сворачивали и не свернем знамени своего, полученного нами, подлинными наследниками, из холодеющих рук великих наших...".


Журнал "Огонек", No 38,

16 декабря 1923