# Эльдорадо

Андрей Михайлович Соболь

## Андрей Соболь. Эльдорадо


В центре, ближе к центру, там, где тротуары из асфальта и в витринах балык, парижские духи, набалдашники из слоновой кости и на Кузнецком щегольство советских модниц, там вывески-вывески и ресторан Эрмитаж или Эльдорадо говорит уму одних и сердцу других.

А за внешним московским кольцом, за линией демократического трамвая "Б", в кругу горбатеньких домиков и рыжих купеческих брандмауэров предвоенных годов -- законно и на месте своем, назначенном -- пивная "Ель да рада", пивная, дающая кусочки радости маленькому человеческому сердцу гораздо больше, чем ее собрат в районе приличном, в районе бульварного кольца, где трамвай "А" не гремит угрюмо, как "Б", а звонко заливается -- ресторан "Эльдорадо", ресторан с фокстротом, с хитроумным конферансье, с чечеткой и интеллигентными романсами.

В "Эльдорадо" Барин появился под вечер; он был в реглане, в мягкой шляпе, со спутницей своей он говорил по-французски. Ужин был недурной, но не сногсшибательный, как предполагала спутница, не забывшая вчерашний кутеж с цыганами. За ужином Барин мало говорил, пил мало, но о спутнице своей не забывал: подливал вино, осведомлялся, нравится ли ей майонез, и какие фрукты она предпочитает.

А за сладким Барин внезапно посерел, сжал губы, мигом расплатился, не дожидая сдачи, потянул спутницу за собой, на Страстной кликнул извозчика, усадил спутницу, кинул ей на колени комок белых бумажек,-- все это молча, как молча приподнял шляпу, как молча отошел.

Спутница его остановила извозчика, пересчитала брошенные ей деньги, радостно усмехнулась и откинулась к спинке пролетки,-- и Барин немедленно исчез из ее сознания, как исчез неделю тому назад кассир мануфактурного треста: мадемуазель Мари нравилась новая экономическая политика и мадемуазель Мари давно уже перестала жалеть о том, что так далеко от нее Гренобль.

В пивной "Ель да рада" Барин очутился в двенадцатом часу,-- зюйдвестка сидела набекрень, ворот был полураскрыт, над ярко вычищенными сапогами ширились галифе из темно-синего сукна.

Звенели, стучали, гремели, бубнили, грохотали стулья, ноги, стаканы, каурые бутылки, блюдца с горохом, ножи, вилки, разверстые рты, похожие на развороченные помидоры. На помост, на плаху ежевечернюю, полез Мишка-гармонист, красная рубаха на нем мокрела, исходила пятнами, липла к спине. Медно-красные сосиски раздвигали сизые человеческие губы, чтоб потонуть в ненасытных впадинах, растекалась пена, умирая безропотно на дощатой поверхности.

И плакала, и стонала, и смеялась, и бредила, и жаловалась гармонь.

И плевала на все, и каялась, и захлебывалась от слез, и звериным ры-ком рычала, и просила, и молила, и издевалась, и ко дну шла камнем извечная песня русской заплеванной, прокуренной и проплаканной пивнушки.

Барин снял зюйдвестку -- блеснул гладкий желтоватый пергаментный череп, и сразу стали чужими, далекими и сапоги с блеском, и галифе.

И недаром сказал ему минут пять спустя новый гость, кому Барин по-слал одну из своих мрачных улыбок, -- гость, долго поджидаемый Барином:

-- Надень шапку. Без шапки тебя любой молокосос из Чеки узнает.

Барин сухо усмехнулся, но зюйдвестку надел ,-- и снова он стал приемлемым и для всех столиков, и для гармошки, и для красной рубахи.

И сказал про эту рубаху Барин:

-- На палача похож.

Пришедший иронически спросил:

-- Что, и мальчики кровавые в глазах?

Барин ничего не ответил, только поглядел на своего соседа,-- и тот поспешил виновато:

-- Не сердись, Алексей Михайлович. Я это так. Неудачная шутка.

И медленно ответил Барин:

-- Я никогда не сержусь. Ты это знаешь. И, кажется, знаешь недурно. Но избавь меня от классических цитат. Я сыт ими по горло. И вообще довольно литературы. Тебе нужны разговоры по Достоевскому. И места ты выбираешь по Достоевскому. Достоевский погубит тебя. Я могу порекомендовать тебе писателя поздоровее. Читай Джерома К. Джерома. Русских писателей не читай: они, во-первых, все ломаки, во-вторых, больные, а в-третьих, в большинстве неграмотны. И вообще, читай поменьше. Дурная манера: шпионить, готовиться к террористическим актам, обнюхивать Кремль, готовиться к перевороту -- и одновременно читать. И еще кого -- Достоевского? Дурной тон. В 1924 году это звучит как плохо рассказанный анекдот, да к тому еще анекдот, которому 75 лет; надо поновее. В тебе еще остались твои прошлые эсеровские замашки. Освободись от них и купи себе книгу о системе Мюллера. А насчет мальчиков кровавых, то...

Барин сдвинул зюйдвестку на затылок, пожевал губами, пожевал -- и внезапно лбом ко лбу придвинулся к соседу, снизу под столом крепкими сухощавыми пальцами ухватив, его колено:

-- А ты... ты красной рубахи не боишься?

У Мишки-гармониста застонала гармонь напоследок, застонала и точно провалилась в яму. Столики ходуном пошли, -- замолчала гармонь и еще душнее, еще гаже стала пивнушка "Ель да рада" -- а на другом конце города в это время на деньги Барина мадемуазель Мари готовила себе окончательную гибель, гибели не предчувствуя, возле памятника Пушкину мигом, без рассуждения отдав душу свою и плоть грешную сероглазому прохожему, и прохожий уже минут пятнадцать спустя перестал быть прохожим, а стал единственным и любимым.

И в "Эльдорадо", кажется, даже за тем самым столиком, за которым недавно сидела с Барином, решительно и бесповоротно мадемуазель Мари отказалась от Гренобля. И сказала мадемуазель Мари, что русские мужчины всегда волновали ее, что в русских есть что-то непостижимое, и что из всех русских мужчин -- сероглазый самый удивительный, и готова она за ним в огонь и воду.

Сероглазый умел чудесно улыбаться и сероглазый соглашался с мадемуазель Мари, из скромности чуть возражая, но соглашался, а после двух бутылок лафита сероглазый Мотька Штрайх по прозвищу Бездетник, гастролер из Одессы, где работы стало меньше, Мотька Бездетник, у кого в каждом городишке и городе были дети, в иных по два, а в Конотопе даже трое, повез мадемуазель Мари в один из глухих переулков Земляного Вала.

-- А ты... ты красной рубахи не боишься?

-- По Достоевскому? -- уже не скрывая насмешки, спросил щупленький сугубо штатский Викентий Викентьевич, заведующий военным бюро, у кого в боковом кармане лежало предписание из Варшавы убрать во что бы то ни стало Барина не позднее понедельника утра.

А воскресная ночь шла к концу -- шла к концу в пивной "Ель да рада", шла к концу по всей Москве, уходя, тушила огни ресторана-бара "Эльдорадо", последнюю лампочку возле постели мадемуазель Мари -- и на рассвете мадемуазель Мари не нашла ни сероглазого, ни колец своих, ни сумочки, и на рассвете вытолкнули ее из комнаты беспощадно строгие руки, в одной нижней рубашке, ибо понравились строгим рукам шелковые юбки Мари и туфельки ее серебристые, и кружевные плетенья панталон, -- воскресная ночь волочила по московским тротуарам и мостовым последние свои праздничные оборки, чтоб обернуться деловито-торопливым понедельником с докладами, с заседаниями, с резолюциями, понедельником труда, забот, сутолоки -- будто скучным понедельником, но творческим, как обыденна, но творчески жива наша сегодняшняя жизнь.

И в весеннем легком рассвете Москва возникла как некое чудесное завершение всех наших затаенных дум и чаяний.

Викентий Викентьевич еще раз, в пятый раз, нащупал в кармане пузырек, убедился, что притертая пробка на своем месте, что снадобье, значит, в сохранности и вкрадчиво сказал:

-- Милейший Алексей Максимович, мои замашки меня иногда выручают. А вот позволь тебя спросить: если бы я тебя сюда не вызвал срочно, с кем бы ты эту ночь провел?

-- С женщиной, -- тихо ответил Барин и впервые за все время улыбнулся. -- С женщиной, которая о политике ничего не знает, газет не читает, военных планов не ворует.

-- А целует?

-- А не знаю, как она целуется, -- сухо оборвал Барин. -- Ты бы еще меня спросил, как она отдается.

-- В нашей профессии это нелишне знать. В нашем деле все должно быть на учете.

-- И моя душа тоже?

Викентий Викентьевич в последний раз сжал пузырек и зевнул нарочито:

-- Спать хочется. Нет, твоя душа нам известна. Если в таких, как ты, сомневаться, то лучше прямо с повинной в Гепеу.

Брови Барина чуть дрогнули, дрогнула зюйдвестка, -- Барин табуреткой заскрипел, и сказал Барин слегка сдавленно:

-- Каяться неплохо, когда каешься перед родиной.

Викентий Викентьевич махнул рукой: пой, мол, а вслух промолвил:

-- А для чего ты рекомендовал мне Джерома К. Джерома?

И Барин привстал; стоя, он был строен, прям и сух. И еще раз сухим барским тоном сказал Барин:

-- Хотя бы для того, чтоб ты не читал... Конан Дойля и не следил за тем, за кем следить не надо. Прощай. Знай я, что ты вызываешь меня для таких разговоров, я бы с той женщиной, с француженкой, мадемуазель Мари, не расстался бы, -- мадемуазель Мари, к счастью, не член военного бюро.

Барин протянул руку:

-- Прощай. Ты мог меня не вызывать. И этот маскарад... -- Барин брезгливо коснулся зюйдвестки. -- И эта пивная... Все это по плохому детективному роману. Ни к чему все это. Пожалуйста, впредь избавь меня от этих вещей. Я устал от них.

И под топ, гам, хлюп сказал Барин в последний раз в своей жизни, сказал так тихо, что Викентий Викентьевич едва расслышал:

-- Я вообще устал. Право на отдых должно быть у всякого человека, даже у того, кто торговал родиной, и торговать больше не намерен.

Прямой, высокий, Барин сухими мертвыми глазами поглядел на Викентия и пошел к выходу.

-- Постой. Присядь, -- рванулся за ним Викентий Викентьевич. -- Какой ты горячий и... быстрый. Разговор впереди. Допей свой стакан. Расплачусь -- и выйдем вместе. Получены новые сведения. Есть новый приказ. Твое здоровье. Посиди, пойду расплачусь. В этом гаме полового не дозовешься.

И Викентий Викентьевич направился к стойке, -- пустой пузырек, дело свое сделавший, полетел под чужой столик.

И еще раз выгнулась, сжалась и вновь растянулась гармонь-тальянка. Изгибалась, выгибалась гармонь-фокусница, потные пятна ширились на красной рубахе: не то палач, не то жертва, -- играй и умирай, умирай и играй, Мишка-гармонист.

В кругу косовороток, смазных сапог, фуражек блином, в дыму, в чаду сгинул Викентий Викентьевич, -- нырнул в дверь, растворился в ночи.

За дверью весенняя ночь полна вся волнующими намеками, за дверью Москва, Кремль, гробница на Красной площади, -- выгибается, извивается, сжимается и вновь разжимается гармонь-фокусница. И под песенку об ухаре-купце нечеловеческий хрип умирающего потонул в пивном, в хмельном, проплаканном, прокуренном гаме.

Низко надвинув фуражку, Викентий Викентьевич глухими переулками брел к Земляному Валу; светало, но еще были пусты и глухи улицы.

А в одном из переулков у ворот темно-рыжего дома он наткнулся на плачущую женщину: в ночной рубашке, босая, она кралась вдоль стены, спотыкалась, падала, вновь поднималась.

Завидев издали Викентия Викентьевича, она кинулась к нему.

-- Я французская подданная. Спасите меня. Меня зовут Мари Бриссо. Спасите меня.

Викентий Викентьевич поднял воротник пальто, Викентию Викентьевичу сразу стало холодно, Викентий Викентьевич прислонился к стене и сквозь зубы, еле-еле проговорил:

-- Это вы... несколько часов тому назад были в баре Эльдорадо с одним лысым господином? Не убегайте... Стойте... Стойте.... Вы? Да? Не убегайте. Я его друг. Берите мое пальто.

Он накинул на нее пальто.

Шел рядом с ней -- и глухая безмерная тоска обволакивала его, и уже знал он, что от тоски этой ему никогда и никуда не уйти.

Мадемуазель Мари плакала, но тише и спокойнее.

И в весеннем легком рассвете Москва возникла как некое чудесное выражение всех наших затаенных дум и чаяний.


Журнал "Огонек", 1926