# Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого. Критическое исследование H. М. Соколова. Спб., 1890 г

Николай Матвеевич Соколов

Иллюзіи поэтическаго творчества. Эпосъ и лирика гр. А. К. Толстаго. Критическое изслѣдованіе H. М. Соколова. Спб., 1890 г. Ц. 2 р. Странную книгу написалъ г. Соколовъ. Въ ней онъ обнаружилъ и начитанность, и выдающуюся способность анализа, развилъ нѣсколько правильныхъ мыслей; но на ряду съ этимъ мы встрѣчаемъ въ книгѣ крайнюю придирчивость въ разборѣ произведеній гр. А. К. Толстаго и нѣсколько парадоксовъ и противорѣчій, соединенныхъ съ довольно сбивчивыми утвержденіями. На страницѣ 4-й авторъ говорить, что такъ называемое интеллигентное общество совсѣмъ перестало интересоваться широкими обобщеніями и попытками дать отвѣты на вопросы философіи. Въ концѣ той же страницы сказано, однако, слѣдующее: "Несомнѣнно, что современный научный экспериментъ, можетъ быть, вполнѣ достигающій своей непосредственной цѣли, часто не лишенъ своеобразной мечтательности и склонности къ широкимъ гипотезамъ". Во всѣхъ современныхъ теоріяхъ, по довольно странному мнѣнію автора, мало серьезности и жизненности; онѣ будто бы не возбуждаютъ споровъ и спокойно прозябаютъ среди тоже всеобщаго равнодушія. Если читатель припомнитъ, какіе страстные споры и толки возбуждали у насъ, напримѣръ, идеи народничества, непротивленія злу и т. п., если онъ сколько-нибудь знакомъ съ бьющею ключомъ жизнью Запада, то безъ труда признаетъ неосновательность утвержденія г. Соколова.

Вся характеристика современной нашей поэзіи, заключая въ себѣ нѣсколько вѣрныхъ частностей, грѣшитъ въ основаніи. Г. Соколовъ упрекаетъ современныхъ поэтовъ за то, что они не любятъ воспѣвать природу такъ (такою!), какъ она существовала и существуетъ на памяти людей.

Первый и послѣдній день міра,-- говоритъ онъ,-- тайны первобытнаго хаоса и страшный часъ великаго крушенія сильнѣе всего затягиваютъ ихъ воображеніе. На это можно возразить, что многіе поэта и теперь воспѣваютъ природу такъ, какъ этого желаетъ г. Соколовъ, я съ другой стороны великое крушеніе привлекало къ себѣ и прежнихъ поэтовъ. Одна Тьма Байрона чего стоитъ.

Отчего,-- спрашиваетъ авторъ,-- въ русской пессимистической поэзіи печали больше, чѣмъ у западныхъ первоучителей, а основанія для нея меньше? Будто бы меньше?-- спросимъ мы въ свою очередь. "Кантъ,-- пишетъ г. Соколовъ,-- скорбѣлъ о томъ, что вещь въ себѣ непознаваема. Шопенгауэръ сердился на людей, потому что они глупы и не понимаютъ призрачности своихъ желаній. Леопарди тосковалъ о прежней славѣ своей родины. Но о чемъ плачутъ гг. Минскіе?" Нельзя позавидовать въ данномъ случаѣ проницательности г. Соколова, особенно, если сопоставить это мнѣніе съ слѣдующими словами автора: "Современные критики слишкомъ раздражительны и сердиты; они почти всегда говорятъ такимъ ожесточеннымъ и язвительнымъ языкомъ, какимъ никогда не говорятъ спокойные и разсудительные люди". Этимъ довольно правильнымъ утвержденіемъ г. Соколовъ нанесъ сильный ударъ собственной разсудительности.

Не будемъ останавливаться на крайне мрачномъ и черезъ-чуръ одностороннемъ изображеніи современной періодической печати вообще и литературной критики въ частности. Самъ авторъ въ одной изъ газетъ давалъ по этому поводу объясненія, въ которыхъ смягчается смыслъ выходокъ, напечатанныхъ въ его книгѣ. Нельзя признать правильными нѣкоторыхъ теоретическихъ положеній автора. "Красиво только то, что можно видѣть. Красота всегда конкретна или, по терминологіи искусства, пластична. Въ искусствѣ красота передается рѣзцомъ или кистью" (стр. 59). Это опредѣленіе отличается узкостью. Невозможно отрицать красоты, напримѣръ, въ увертюрѣ къ Лоэнірину или въ Шекспировской Корделіи. "Быть только красивымъ,-- говоритъ авторъ въ другомъ мѣстѣ,-- не много" (стр. 66). Это справедливо, поэтому-то въ искусствѣ, даже въ пластическомъ, все больше и больше мѣста начинаетъ занимать идея. Напрасно утверждаетъ г. Соколовъ, что "все исключительное и рѣдкое, каковъ идеалъ въ жизни, не входитъ и не должно входить въ содержаніе жизненнаго характера" (стр. 71). Но если идеалъ въ жизни, то какимъ образомъ его художественное изображеніе будетъ лишено жизненнаго характера?

Мы сказали выше, что разборъ произведеній гр. А. К. Толстаго написанъ г. Соколовымъ придирчиво и односторонне, но въ разборѣ этомъ встрѣчаются правильныя замѣчанія и вообще онъ читается съ интересомъ. По мнѣнію автора, гр. А. Толстой искалъ красоты внѣ своихъ личныхъ художественныхъ инстинктовъ и думалъ, что она придетъ къ нему извнѣ, изъ очертаній внѣшней природы и пластическихъ элементовъ человѣческой фигуры (стр. 299). Въ этомъ есть частица истины, но односторонность приведеннаго сужденія еще усиливается, когда мы сопоставимъ съ нимъ слѣдующее утвержденіе г. Соколова: "Живописецъ не можетъ уйти за предѣлы одного момента; если онъ ищетъ въ жизни красоты, то онъ выберетъ то, что почти останавливаетъ дѣятельность мысли и даетъ пищу только глазу" (стр. 169). На самомъ дѣлѣ, нѣтъ ни одной талантливо нарисованной картины, которая не возбуждала бы дѣятельности мысли,-- даже такія произведенія, какъ Фрина Семирадскаго, возбуждаютъ разныя мысли и разсужденія.

Г. Соколовъ утверждаетъ, что онъ не нашелъ у гр. А. Толстаго ни одного стихотворенія, которое пробудило бы въ насъ мысль о безграничности и самоотверженности сочувствія. Это, конечно, дѣло субъективное. Многія стихотворенія Толстаго на насъ лично производятъ подобное впечатлѣніе, напримѣръ, въ Іоаннѣ Дамаскинѣ: "Благословляю васъ, лѣса", или: "Средь шумнаго бала случайно", или: "Западъ гаснетъ въ дали блѣднорозовой", или, наконецъ, чтобъ не умножать примѣры, стихотвореніе, начинающееся словами:

"Меня, во мракѣ и пыли

Досель влачившаго оковы,

Любови крылья вознесли

Въ отчизну пламени и слова"?

Не будемъ настаивать собственно на этихъ примѣрахъ, скажемъ только, что съ анатомическимъ ножомъ, которымъ вооружается г. Соколовъ противъ гр. А. Толстаго, можно изувѣчить и Пушкина, и Лермонтова.


"Русская Мысль", кн.XI, 1890