# Белая березка

Федор Кузьмич Сологуб

## Федор Сологуб. Белая березка


I


-- Миленькая моя! Беленькая моя!

На белую березку залюбовался, сидит на скамеечке в своем саду, шепчет, -- сам маленький, тоненький, бледный мальчик-подросток. В светлой коломянковой блузе. Слегка согнулся. Руки чуть-чуть загорелые на колени положил, -- и лежат они, дремлют.

Подошла сзади тихохонько девочка и вдруг засмеялась, звонко так, -- на румяном лице смех разливается, и в карих глазах нет ничего иного, кроме того, что на лице. Присела на скамейке рядом с братом, сказала:

-- На березку смотрит, сам о Любочке сладко мечтает. Дурак ты, Сережка! У нее -- жених.

Сережа смотрел на сестру с выражением неопределенным, смутным, -- словно прислушивался к тому, что она говорит, и не совсем понимал ее слова. Вздохнул. Протянул тихонько:

-- Придумала тоже! Что мне Любка твоя! Очень мне интересно! Приблизительно в пять раз красивее самой грациозной из болотных жаб.

С громким смехом отвечала девочка:

-- Фу, дурак! Разве о барышнях так можно?

Сережа спокойно посмотрел на нее и сказал:

-- Ты, Зинка, ничего не понимаешь, а ругаться научилась. Если ты меня еще раз дураком назовешь, я тебя опять в воду окуну.

Хмурясь полусердито, полупритворно, возразила Зина:

-- Кто кого еще окунет!

Встала, тряхнула черными косичками и отошла. Небрежно бросила брату:

-- И разговаривать с тобою не желаю.

Когда она совсем ушла и уже не стало слышно по дорожкам жалобного скрипа песчинок под ее каблучками, Сережа подошел к березке, прижался к ней ласково и поцеловал ее тонкую розовато-белую кору. Легкое трепетание пробежало по тонкому телу березы, зашелестели веселые, невинные листочки нарядного деревца, и туманящий голову запах, сладкий запах северной белой березы нежно обвеял мальчика. Сережа тихо обнял ствол березы и прижался порозовевшею щекою к легко щекочущим кожу лица гладким пластинкам ее коры.


## II


Была ночь, северная, легкая, прозрачная, призрачная ночь. Старшие сидели в саду. Никуда не пошли, -- устали за день. И смеялись. Шум их голосов неприятен был Сереже. Он ушел в свою тесную каморку наверху, сел у окна, глядел на розоватое, странное, милое небо, такое пустое и такое значительное, и ждал. Когда уйдут.

Дождался. Все затихло. Мальчик спустился в сад и подошел к своей березке.

Дача стояла на высоком берегу. Внизу шумела река, переливаясь по камням. Все шумела, тихо, упрямо, однозвучно. Шумела, плескалась, туманом прикрылась и журчала, шурша о камни, о берег.

Тоненькая, тоненькая, как хворостинка, с зеленоватым легким телом и с зелеными светлыми глазами, поднялась из воды русалка. Сквозь тонкое ее тело предметы слабо просвечивали, и глаза ее смотрели любопытно и странно, -- неживые, не наши очи нежити, зачем-то таящейся около.

И тонкая, с зеленовато-белым телом, березка тихонько вздрагивала и лепетала что-то своими клейкими, сладко-душистыми листочками. Лепетала, шептала. Вздрагивала.

Из-за кустов пробиралась нездешняя, звала:

-- Ко мне иди лучше. Со мною веселее. Она молчит. Я тебе сказок наскажу.

Сережа сказал сердито:

-- Пошла! Нужны мне твои сказки! Сказки Гауфа читала? Нет? И Афанасьева не знаешь? То-то! Уходи.

Стеклянным, тонким, звонким засмеялась смехом. Засмеялась, ушла, легкая, прозрачная, призрачная. Где-то в камышах долго лепетала что-то быстрое, неразборчивое. Не то смеялась, не то плакала, -- и жаловалась, и смеялась. Русалочий смех -- тонкие слезы. Русалочий смех. Лепет воды по каменьям.

И о чем лепечет? И о чем смеется? И на что жалуется?


## III


Жарко было каждый день. Еще начало лета, и еще зеленая трава, и свеженькая листва у березки, а уже торопит, торопит знойное лето.

Надо что-то сделать, поскорее, пока не пожелтели клейкие листочки на белой березоньке. Белая, кудрявая, милая березка!

Сережа на скамеечку под березкою лег, -- и стоит над ним березка, стоит, качается по ветру, тихохонько свежими листочками шелестит. Так весело и так томно.

А вот подошла кузина Лиза, веселая, румянощекая, черноглазая, черноволосая красавица, недавно овдовевшая, но уже опять веселая, обворожительная по-прежнему. Подошла, стала над Сережею, запахла противными, сильными, нескладными духами, так не идущими к зеленому саду и к нежно-пахучим, клейким листочкам на веточках у белой березки, -- и принялась дразнить Сережу. Такая уж у нее привычка.

Позвала тихонько и даже ласково, как будто с умильными пришла к нему словами:

-- Сереженька!

А сама таит, хитрая, злые усмешечки, лукавые насмешечки.

Сережа отвечает сердито:

-- Ну чего тебе?

Уже он предчувствует, что не с добром Лиза пришла. И когда же с добром приходит она, румяная и дебелая?

"Бабища!" -- сердито бранится про себя Сережа.

Нахмурился сердито, лег на живот и ногами болтает преувеличенно развязно.

Ласково спрашивает Лиза:

-- Милый! Лежишь, встать не можешь?

-- Что такое? -- не понимая, но уже досадуя, спрашивает Сережа.

И спрашивает Лиза:

-- Нежишь под березкою, о Любочке мечтаешь, что же ты к ней не пойдешь?

Сережа ворчит:

-- Глупости!

-- Может быть, у тебя животик разболелся? -- опять спрашивает Лиза.

И тихонько смеется.

-- Глупые глупости, -- сердито отвечает Сережа.

-- Ты Любочкиною помадою объелся? -- очень ласково спрашивает Лиза.

Гладит его по голове рукою мягкою и нежною, но слишком сильною.

Сережа кричит сердито:

-- Какие глупые глупости! У Любочки и помады нет, она не помадится.

-- А ты откуда знаешь? -- спрашивает Лиза и смеется. -- Ты у нее шарил? Но это нехорошо! И стянул ленточку на память. Где она?

Полезла в Сережин карман.

-- Не в кармане ли носишь?

Сережа вскакивает и проворно убегает. Отбежав на приличное расстояние, он останавливается и звенящим от обиды голосом кричит:

-- Вдова очень нахальная!

Лиза смеется весело и уходит к большим, таким же грубым и злым, как и она. Для нее было только маленькое развлечение, и о нем сейчас же успела она забыть, -- а Сереже она испортила весь день.

Весь день настойчиво вспоминалась противная Любочкина помада, которой и не было никогда у Любочки, но от которой все-таки у Сережи весь день был скверный вкус на языке, точно он и в самом деле объелся этою небывалою помадою.

Все очарования, и высокие, и низкие, из одной и той же темной восходят области, из зыбкой мглы небытия.


## IV


Опять ночь. Влажная, тихая, говорящая миллионами молчаний, роями неисчислимых тишин. Ночь.

Стали так спокойно все деревья в саду и заслушались. Заслушались. Замечтались.

И она одна шептала им. Прошептала тихонько и тоже замолчала...

Слушали, что тихо говорил им задумчивый бледный мальчик.

Тихий, теплый туман надвигался с полей, -- постоять, помолчать, послушать, помечтать. В белом и тихом забыться молчании.

Тихим шепотом говорил Сережа:

-- Люблю тебя, милая белая березка. Только тебя люблю.

Голос, тихий и печальный, как легкий вздох, как сладкий звон свирели, спросил:

-- За что?

И отвечая говорил Сережа:

-- Люблю тебя за то, что ты -- весенняя, что ты молчишь, не смеешься, не дразнишь. За то, что ты выросла мне на радость. На сладкую вешнюю радость.

Печальным шепотом спросила тихая, таящаяся:

-- Только на радость?

-- Не знаю, -- говорил Сережа. -- Ты выросла, стоишь, и молчишь. И ничего не хочешь и никого не ждешь, никого не зовешь. Не хочешь -- и хочешь. И хочешь так сладко, и так верно. И что ты хочешь, то и сбудется. Веточки раскрылись, в простор потянулись, листочками покрылись. Вся белая, вся тихая, березонька моя милая. Ты меня приласкаешь, ты меня поцелуешь, ты мне на радость.

-- На радость, а не на муку? -- печально спросила опять близкая, таящаяся.

-- И если на муку, -- тихо говорил Сережа, -- пусть и так. Вот приникну к тебе, вот будет мне и тебе сладко и нежно.

-- Сладко и нежно, -- шепнула березка так тихо, так ласково. -- Ты хочешь? -- ты можешь? -- тихо шептала она.

Прильнул к ней Сережа. Обнял руками ее тонкий ствол, прижался головой к ее нежной коре, замер в сладком восторге.

Желания томили, и была тоска и печаль. Кто-то плакал так близко и так грустно, -- прозрачный и хрупкий звенел плач ревнивой русалки с зеленою пеною кос, и из-за зеленых зарниц, затаившиеся в ее очах, падали холодные слезы.

Сад был весь полон туманною вешнею печалью. Бессильны были белые пришлецы из влажных долин, потерявшие свои древние личины и новых ликов еще не нашедшие. В бесформенный туман сливаясь, стояли они, и томились, и вздыхали холодными вздохами ночной бессильной тоски.

Неживой и печальный лик поднялся, -- но бессильно было и его очарование.

Безнадежность и любовь...

Колыхался холодный туман, и неживою тоскою томились деревья в саду над рекою, в тумане, под луною холодною, ворожащею, но бессильною.

Две жизни сплелись и трепетали и пылали пламенем любви и восторга, -- и вкушали они горькую безнадежность ласк.

Такие же две безнадежно далекие одна от другой, как и всякие две души в их жизненном союзе, -- вот соединили они свои трепеты и свои устремления, отдали друг другу все, что было у той и у другой, -- и изнемогали обе в бессильном дрожании двух тонких, трепетных, холодеющих тел.

Таящаяся, не показывающая никогда своего земного лица людям подошла близко, и ждала, -- и веяло от нее на них очарованием, сильнейшим всех очарований и восторгов жизни.

И спросила она:

-- Дитя неразумное, чего же ты хочешь?

Истекая сладким соком, шептала белая березка:

-- Только мгновения! Темен быт, и тяжки оковы существования, -- о, дай мне только одно пламенное мгновение.

Мгновенною молниею восторга вспыхнуло все тонкое тело белой березки. И с воплем безумного счастья упали на землю, умирая, два тонкие, два трепетно-холодеющие тела.


-----------------------------------------------------------------


Впервые -- журнал "Русская мысль". 1909. No 1. Отд. 1. Стр. 78--82.