# Интервью газете ''Биржевые ведомости''

Федор Кузьмич Сологуб

## Федор Сологуб. Интервью газете "Биржевые ведомости"


Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"


Настоящее интервью было опубликовано в "Биржевых ведомостях" 19-20

сентября 1912 года (NN 13151 и 13153; под названием "У Ф. К. Сологуба").

Интервью брал редактор литературного отдела газеты Александр Измайлов

(1873-1921).


Тайна биографии Ф. К. Сологуба. - Откуда взялся его псевдоним? -

Первые шаги в литературе. - Педагогическое начальство и писательство

Сологуба. - С кого писан "Мелкий бес". - Мнимый памфлет Сологуба на М.

Горького. - Конец "Навьих чар". - Что хотел сказать Сологуб "Творимой

легендой". - Мистика Сологуба. - Новые замыслы и работы Сологуба.


## I


Едва ли есть сейчас другой писатель, даже не столь громкой

известности, судьба и биография которого окутаны были бы такой

неизвестностью, как у Ф. К. Сологуба.

Вопреки духу века и общей готовности идти навстречу читательскому

любопытству, Сологуб прячется от этих любопытствующих глаз, задвигает свою

личность многочисленными томиками своих сочинений, как бы заботится о том,

чтобы, зная его книги, не знали его самого.

Такая жизнь свойственна была нашим старикам. Так жил Альбов, так

прожил жизнь Мамин-Сибиряк.

В недавнее время захвата внимания литературными новичками и молодёжью

кто только не знакомил публику со своей биографией! Сологуб выдержал

характер и в эти дни.

Один из сборников новейших стихов дал в автографах биографические

наброски всех ныне действующих поэтов и поэтиков.

На листке Сологуба вы читаете:

- Я с большим удовольствием исполнил бы всякую вашу просьбу, но это

ваше желание не могу исполнить. Моя биография никому не нужна. Биография

писателя должна идти только после основательного внимания критики и публики

к сочинениям. Пока этого нет.

В другое место, в один литературный альманах, где откровеннейшим

образом, с самодовольнейшими росчерками расписалась многочисленная

литературная молодёжь, вместо автобиографии Сологуб дал тот же ответ,

только уже с оттенком почти раздражения.

- Моей автобиографии я прислать не могу, так как думаю, что моя

личность никому не может быть в такой степени интересна. Да мне и некогда

заниматься таким ненужным делом, как писание автобиографии.

Обыкновенно в таких случаях читателю помогают словари. Возьмите лучшие

энциклопедии, - в них вы найдёте только год рождения Сологуба (1863) и, в

лучшем случае, ещё одно указание, что он долго "служил по педагогической

части".

Сологуб - это какой-то библейский Мельхиседек, не ведомый ни по отцу,

ни по матери, ни по родне, ни по месту рождения. Своеобразный и капризный в

своём писательстве, он в этом отношении стилен и в своей биографии.

Многим ли даже известна его настоящая фамилия, - Тетерников, - уже не

раз, впрочем, вскрывавшаяся в печати? И откуда взялся его псевдоним?


## II


- Псевдоним мой, - чистая случайность, - сказал мне Ф. К. - Я начинал

писать, не озабочиваясь об этом. Первые свои стихи, посылаемые в Петербург

из Крестцов, Великих Лук и Вытегры, я подписывал своею настоящею фамилиею.

(Кстати, первым напечатанным стихотворением Ф. К. была басня "Лисица и Ёж"

в журнале "Весна", 1884 г., - следовательно, 25-летний юбилей его уже

миновал.) Так печатался я в маленьких журнальцах и газетах: "Свете",

"Иллюстрированном мире", "Луче", "Восходе", "Петербургской жизни", пока не

попал в "Северный вестник".

Из северной провинции летом 1891 года я приехал в Петербург с прямою

целью повидать Мережковского и Минского. Мережковского в городе я не

застал, а Минский отнёсся ко мне очень участливо. Так же участливо и

сердечно он относился ко мне и впоследствии. Он передал мои стихи в

"Северный вестник", где одно из них было напечатано за подписью "Ф. Т.",

тою самою, какую некогда прославил Тютчев. В этой редакции и возник

разговор о необходимости для меня взять псевдоним. Минский и Волынский

взяли свои имена от губерний, где родились. Мне, уроженцу Петербурга,

пришлось бы взять совсем несуразный псевдоним. Тогда в редакции стали

приискивать мне "аристократическое" имя. Не знаю уж почему остановились на

"Сологубе". Иногда "Бюро вырезок" присылает мне по недоразумению заметки о

старом графе Соллогубе. Я был равнодушен ко всему этому, - ведь, вообще,

человек не сам выбирает себе имя, - и меня окрестили Фёдором, не спрашивая

моего согласия.

Один раз в жизни моей я почувствовал большое преимущество пользования

псевдонимом. Это случилось в мятежные для России годы. Состоя на казенной

службе, я мог не чувствовать неудобств положения писателя в эти годы. Я и

свободно печатал, что хотел, не вызывая выговоров начальства, и подписывал

имя свое под некоторыми резолюциями, которые были тогда в таком ходу.

Начальство, конечно, знало, что я пишу, что Сологуб мой псевдоним, но

формально мое имя здесь не участвовало, и оно не вчиняло никаких дел обо

мне. В 1907 году, по исполнении 25-летия моей здесь деятельности, я не был

оставлен на службе; это, и помимо моей литературной деятельности, было

естественным завершением моей казенной службы: я был усерден, но в моей

деятельности "встречались досадные пробелы", - так сказал мне один из моих

начальников после того, как я испортил красоту какого-то протокола

неприятным и не по форме написанным особым мнением.


## III


- Итак, чем же объясняется то, что вы так настойчиво уклоняетесь от

сообщения о себе биографических данных?

- Прежде всего и больше всего тем, что указание внешних вех жизни я

считаю слишком мало уясняющим жизнь человека. Разве дело в том, что мой

отец был полтавским крестьянином, а мать петербургской крестьянкой; что я

родился и вырос в Петербурге? Что может сказать это постороннему человеку,

вообще не знающему меня? Читая беглый перечень внешних фактов, посторонний

человек видит их разрозненными, обособленными, невыразительными, - ведь это

только и для меня жизнь - целое, органически связанное, где, собственно,

нет таких прямых граней - детство, юность, а где всё едино, и везде я -

один. Наконец, душа всякого события не во внешности факта, а в тех

психологических основаниях, с какими он был принят, пережит, прочувствован.

Если дать голый факт и не дать к нему этого психологического комментария, -

скажите, какой будет в этом смысл?

- Я не говорю, что моя жизнь была бы никому не интересна. Она могла бы

быть интересной, но для этого надо написать о ней много и подробно. Может

быть, когда-нибудь я это сделаю, и это будет автобиография, а может быть,

целый роман, как были же автобиографические романы, хотя бы Диккенсовский

"Давид Копперфильд". Там есть примесь вымысла, и я не вижу, почему бы в

самом деле здесь не быть вымыслу?

- Читатель ищет отражения моей жизни в моих книгах. Не отрицаю, я

отталкивался от живых впечатлений жизни и иногда писал с натуры.

Педагогический мир в "Мелком бесе" не выдуман из головы. По крайней мере

для Передонова и Варвары у меня были оригиналы, даже самая история с

письмом - подлинная житейская история. И так же, как в романе, Передонов в

жизни тоже кончил сумасшествием. Для многих других подобных персонажей, для

Володина и др., я тоже имел подлинники. История гимназиста Сашеньки,

принятого за переодетую девочку, - более далека от виденного мною лично,

однако о таких превращениях мне приходилось слышат не раз.

- Но, отталкиваясь от живого факта и расцвечивая его фантазией, я

всегда избегал прямой портретности. Здесь я был даже более, чем кто-либо,

требователен к себе. Мне посейчас стоит почти усилий не написать, например,

повести из жизни литераторов. В среде собратий я видел и слышал много

любопытного и значительного, что интересно было бы изобразить. Но я

воздерживаюсь от этого.

- Из "Мелкого беса" я намеренно вырезал страницы, где описан приезд в

провинциальный город двух литераторов и их там приключения. Сделал я это

единственно из опасения, что здесь будут искать живых людей, хотя на самом

деле я передал тут только свои старые впечатления, вынесенные мною из

приезда некогда в уездный город, где я жил, двух петербургских

посредственных литераторов.

- Не так давно я напечатал эти отрывки тремя фельетонами в "Речи", и

что же, - в моём рассказе действительно увидели памфлет, и одна газета

распознала в одном из героев - Горького, хотя я писал эти главы, когда ещё

Горького не было и в помине.

Как уже известно из газет, Сологуб поставил точку под своим романом

"Навьи чары". Заключительная часть его в самом непродолжительном времени

появляется одновременно на страницах московского альманаха "Земля" и в

немецком переводе г-жи Фриш, в мюнхенском издательстве Мюллера. Отдельным

изданием автор не намерен переиздавать свой роман. Он войдёт прямо в полное

собрание его сочинений и займёт томы четырнадцатый, пятнадцатый и

шестнадцатый. Общее название его - "Творимая легенда".

Кажется, ни одно из произведений Сологуба не подвергалось такому

усердному критическому обстрелу, как именно "Навьи чары". Автору нередко

приходилось сталкиваться с недоумением читателя и критика, не разбиравшихся

ясно в этом романе чрезвычайно оригинального замысла.

Читатель вспомнит, что страницы в высшей степени реальные, почти

заимствованные из газетной хроники, рисующие, например, митинги 1905 года,

казацкие разгоны их участников, хулиганские нападения на девушек и т. д., в

этом романе перемешиваются со страницами, составляющими плод чистейшей

фантазии. Вы вдруг переноситесь куда-то за тридевять земель, в тридесятое

царство, где правит королева Ортруда, следите за её драматическими

увлечениями, заговорами партий, сопутствуете ей по подземным ходам,

попадаете в какую-то зачарованную башню, где какой-то таинственный напиток

сразу переносит человека в таинственное и фантастическое царство Ойле.

Сологуб готов понять удивление читателя, не привыкшего к такому жанру,

но отказывается понять его раздражение.


## IV


- Странное дело, - говорит он, - известная категория читателей и

критиков почему-то непременно подозревает автора в желании их одурачить. И

они становятся в позу сопротивляющихся и хотят доказать, что их невозможно

провести. Между тем автор вовсе не собирается никого проводить. Те понятия

о творчестве, к которым я сейчас пришёл, говорят мне, что никто не вправе

стеснять писателя в его творческом устремлении. Ему нельзя предначертывать

каких-нибудь определённых программ, реальных или фантастических. Он ни кого

не хочет вводить в обман, потому что, когда он фантазирует, всем совершенно

ясно, что он фантазирует. Разве всякий читатель, дойдя до того момента, где

рассказывается, что известный напиток переносит человека в блаженную землю

Ойле, не чувствует, что реальный рассказ кончился и начинается рассказ

фантастический? Кто же мешает читателю и критику совершенно ясно понять,

где реальное и где вымысел? Никто не хочет в самом деле его уверить, что

существуют напитки, блаженные земли, добрые волшебники и всяческие чудеса.

- Если меня упрекают в смешении стилей, в том, что этот роман не есть

всецело реальный и не есть всецело фантастический, то и этого упрёка я не

признаю резонным. Почему такое смешение стилей мы признаём в сказке

Толстого, в сказке Андерсена? В рассказе "Чем люди живы" сейчас вы в

реальнейшей обстановке жизни сапожника, ещё минута - перед вами сошедший с

неба ангел. Так точно обстоит почти со всеми сказками Андерсена. Почему же

читатель не хочет допустить такого смешения стилей у меня, где в одной

главе идёт речь о реальном человеке Триродове, а через несколько страниц вы

уже в царстве королевы Ортруды?

- Затем, кто сказал, что эта королева - образ какой-то далёкой

старины, как это толкует большинство моих критиков и читателей. Когда я

писал этот роман, я не видел, почему бы всему этому не происходить теперь,

в наши дни?


## V


- Вы говорите, что нельзя ещё судить окончательно этот роман, потому,

что он не закончен, и еще нет последней части "Дым и пепел", которая, так

сказать, сведёт концы с концами? Но, по правде сказать, когда я писал эту

вещь, я вовсе не думал о том, что мне непременно нужно сводить концы с

концами. И я не знаю, может быть, появление этой последней части далеко не

рассеет недоумения таких моих читателей. Что делать! Никакого комментария я

не собираюсь давать к этому роману. Так как первые части его прошли в

другом издательстве, то я только позволил себе здесь в некоторых местах,

чтобы придать роману характер самостоятельного, сделать прямо в тексте

некоторые пояснения, которые придётся выбросить. Может быть, я почувствую

необходимость предпослать предисловие "Навьим чарам" при издании их в

"Сочинениях". Но для этого мне надо выслушать все заявления недоумений.

- И вообще, разве должен и может писатель делать какие-то особые

пояснения к тому, что он пишет? Конечно, всякий автор, когда пишет,

напрягает себя до последней степени, дает максимум художественности и

ясности. Он берет лучшие слова, ничего не оставляя в запасе. Как же он

может сказать еще что-то лучшее и большее, когда напряжение его прошло,

когда он и во времени отошел уже от своего создания? Конечно, все, что он

скажет теперь, будет хуже.

- Этим, в частности, объясняется моя личная черта, что к ничего

существенного уже не могу ни прибавить, ни изменить в законченной вещи,

потому что этому предшествует длинный период обработки, поправок,

перечитываний, переписываний. Моя рукопись выходит с моего стола в такой

законченности, что, в сущности, для меня нет надобности в авторских

корректурах. Никогда позднее я не перерабатывал своих романов. Единственный

случай, где первое издание далеко не согласуется с третьим, это - мой роман

"Тяжелые сны", но и это произошло не потому, что я изменил своему

обыкновению, а потому, что первая редакция была дана не мною, а редакторами

того журнала, где он печатался. По их желанию из романа было выброшено

многое, что я не считал лишним и восстановил в романе при отдельном

издании. Один из моих критиков упрекал меня в том, что этими позднейшими

вставками в "Тяжелых снах" я выдал в себе не особенно почтенную черту -

приспособление романа к современности. Этот критик был совершенно не прав,

потому что он не знал, что все новые вставки на самом деле были написаны

одновременно с написанием всего романа. Если я что-нибудь и изменял здесь,

то только слова и подробности.


## VI


- Вас интересует тот элемент мистики, какой вы находите в "Навьих

чарах". Вы спрашиваете, мистик ли я сам, верю ли я сам, например, в те

перевоплощения людей в разные образы, в мистическое сближение, например,

королевы Ортруды с героиней "Навьих чар" - Елисаветой.

- Я отвечу вам, что по складу своего ума и по особенностям своего

образования я гораздо более сторонник точного знания, чем мистик. Но самое

моё влечение к точному ведению и моё приятие мира заставляют меня

чувствовать под оболочкою скользящих явлений единую, сокрытую реальность,

постигаемую только тогда, когда внешний мир со всеми своими предметами

приемлется лишь как символ мира непреходящего; внешний же реализм вещей в

свете точного ведения сам себя упраздняет, являя мир материальный миром

энергий. Все это приводит меня к некоторым воззрениям, разделявшимся

мистиками, хотя, в сущности, я никогда глубоко не увлекался даже

теоретически ни мистицизмом, ни нашим масонством, ни того менее магией. Так

мне кажется, мне чудится, что есть какая-то тайна в человеческом

существовании, которая странно сближает два существа - меня и кого-то еще,

независимо от времени, независимо от пространства, и обобщает в психологии

совершенно неразделимой. Это похоже на то, как если бы кто-нибудь стал,

например, намечать на большом листе бумаги точки пером. Среди миллиона

различных и несовпадающих вдруг нашлись бы две в разных местах, совпадающие

до малейшего тождества. Иногда так кажется, при совершенно ясно сознаваемой

своей индивидуальности я отдельности, что в мире проявляется, в сущности,

какая-то одна мировая душа, раздробившаяся на миллионы единиц, Это во мне

не дело ума, не дело убеждения, - но все мое жизнеощущение требует этой

веры. В этом ощущении я не одинок. Поэтическое выражение эти настроения

нашли в стихах Зинаиды Гиппиус, Вячеслава Иванова, Мережковского, в

философии и поэзии Минского. Но ни доказывать, ни отстаивать здесь что-либо

совершенно невозможно...


## VII


Сейчас Сологуб работает над окончанием своего романа "Слаще яда",

печатающегося в журнале "Новая жизнь".

Роман этот не новый. Он написан уже шестнадцать лет назад, но лежал

без окончания. В нём будет шесть частей. Сейчас закончилась четвёртая.

Летом Сологуб почти окончил драму "Любовь над безднами"; остается

только окончательно отделать некоторые места в ней. Основная задача этой

пьесы - то же самое чувство общемировой связности, сознание индивидуальной

ответственности за мировой процесс. Также вчерне окончен им рассказ

"Барышня Лиза", из быта дворянских усадеб былого времени.

Кроме оригинальных работ, Сологуб занят приготовлениями к печати

исполняемого им вместе с А. Н. Чеботаревскою перевода драм Клейста;

глубокое, прекрасное и значительное творчество этого поэта совершенно не

знакомо русской публике.

Обдумывает Сологуб и замысел нескольких новых пьес. Одна из них, -

чисто реальная, психологическая драма, - драма хорошей, благородной, чистой

женщины, к которой настоящая любовь пришла тогда, когда уже у нее оказались

муж и дети. Она борется с чувством, потому что не находит сил ни бросить

детей, ни разбить жизнь мужа, - в этом коллизия пьесы.