# Леонтьев Константин Николаевич

Владимир Сергеевич Соловьев

Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2

М., "Мысль", 1988.-- (Филос. наследие. Т. 105).


ЛЕОНТЬЕВ (Константин Николаевич, 1831--1891) -- публицист и повествователь, оригинальный и талантливый проповедник крайне консервативных взглядов; из калужских помещиков, учился медицине в Московском университете, был в Крымскую кампанию военным врачом, потом домашним и сельским в Нижегородской губ[ернии]. После краткого пребывания в Петербурге поступил в Азиатский департамент Министерства иностранных дел и 10 лет (1863--1873) прожил в Турции, занимая различные консульские должности (на о. Крите, в Адрианополе, Тульче, Янине, Зице и Салониках). Выйдя в отставку, провел более года на Афоне и затем вернулся в Россию, где жил большею частью в своей деревне. В 1880 г. был помощником редактора "Варшавского дневника" кн. Н. Голицына, потом был назначен цензором в Москву. В 1887 г. опять вышел в отставку, поселился в Оптиной пустыни и через 4 года, приняв тайное пострижение с именем Климента, переехал в Сергиев посад, где и умер 12 ноября 1891 г.

Первые беллетристические произведения Леонтьева (из русской жизни, несколько повестей и два романа: "Подлипки" и "В своем краю" -- в "Отечественных записках" 1856--1866 гг.)1 хотя и не лишены таланта, но, по позднейшему признанию самого автора, не представляют значительного интереса, будучи написаны под преобладающим влиянием Ж. Занда по идеям и Тургенева по стилю2. Литературная самобытность Леонтьева проявилась вполне в его повестях: "Из жизни христиан в Турции" (издано отдельно Катковым в 1876 г.; сюда же принадлежат рассказ "Сфакиот", роман "Камень Сизифа" и начало романа "Египетский голубь", не вошедшие в этот сборник). И. С. Аксаков, враждебно относившийся к политическим и церковным взглядам Леонтьева, у которого находил "сладострастный культ палки", был в восхищении от его восточных повестей и говорил: "Прочтя их, не нужно и в Турцию ехать". Во время жизни в греко-турецких городах произошел в Леонтьеве умственный переворот, закончившийся на Афоне3. Прежний натуралист и жорж-зандист, напечатавший, между прочим, уже в зрелом возрасте "в высшей степени безнравственное (по его собственному, преувеличенному отзыву), чувственное, языческое, дьявольское сочинение, тонко-развратное, ничего христианского в себе не имеющее", сделался крайним и искренним сторонником византийско-аскетического религиозного идеала. Этою стороною новое мировоззрение Леонтьева далеко не исчерпывается. Оно было вообще лишено цельности; одного срединного и господствующего принципа в нем не было, но отдельные взгляды были весьма замечательны своею определенностью, прямотою и смелою последовательностью. По своему отношению к славянофильству, которое он называл "мечтательным и неясным учением", Леонтьев представляет необходимый момент в истории русского самосознания. Желая привести свои пестрые мысли и стремления к некоторому, хотя бы только формальному единству, он называл себя принципиальным или идейным консерватором (в противоположность грубо практическому или эмпирическому консерватизму). Дорогими, требующими и достойными охранения он считал главным образом: 1) реально-мистическое, строго церковное и монашеское христианство византийского и отчасти римского типа; 2) крепкую, сосредоточенную монархическую государственность и 3) красоту жизни в самобытных национальных формах. Все это нужно охранять против одного общего врага -- уравнительного буржуазного прогресса, торжествующего в новейшей европейской истории. Вражда к этому прогрессу составляла главный "пафос" в писаниях Леонтьева, выработавшего особую теорию развития, где он своеобразно варьировал идеи Гегеля, Сен-Симона, Ог. Конта и Герберта Спенсера (которых, впрочем, не изучал систематически). По Леонтьеву, человечество в целом и в частях проходит чрез три последовательные состояния: первоначальной простоты (подобно организму в зачаточном и незрелом, младенческом периоде), затем положительного расчленения (подобно развитому, цветущему возрасту организма) и, наконец, смесительного упрощения и уравнения, или вторичной простоты (дряхлость, умирание и разложение организма). Так, германцы в эпоху переселения народов представляли первичную простоту быта, Европа средних и начала новых веков -- цветующее расчленение жизненных форм, а с "просветительного" движения XVIII в. и Великой французской революции европейское человечество решительно входит в эпоху смесительного упрощения и разложения. От названных европейских мыслителей, которые также отмечали критический и отрицательный характер новейшей истории, Леонтьев отличается тем, что считает это разложение для Европы окончательным и ждет нового и положительного от России. В этом он сходится с славянофилами, но тут же и расходится с ними в трех существенных пунктах. 1) Современное "разложение" Европы он считает простым следствием общего естественного закона, а вовсе не какого-нибудь порока в коренных началах ее жизни, от которого будто бы Россия свободна; эту славянофильскую точку зрения Леонтьев так излагает и осмеивает: "Правда, истина, цельность, любовь и т.п.-- у нас, а на Западе -- рационализм, ло^кь, насильственность, борьба и т. п. Признаюсь -- у меня это возбуждает лишь улыбку; нельзя на таких общеморальных различиях строить практические надежды. Трогательное и симпатическое ребячество это -- пережитой уже момент русской мысли". 2) Новая великая будущность для России представляется Леонтьеву желательною и возможною, а не роковою и неизбежною, как думают славянофилы; иногда эта будущность кажется ему даже маловероятною: Россия уже прожила 1000 лет, а губительный процесс эгалитарной буржуазности начался и у нас после Крымской войны и освобождения крестьян. 3) Помимо неуверенности в исполнении его желаний для России самый предмет этих желаний был у Леонтьева не совсем тот, что у славянофилов. Вот главные черты его культурно-политического идеала, как он сам его резюмировал: "Государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда и до свирепости; церковь должна быть независимее нынешней, иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее; быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве; законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее -- одно уравновесит другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе". Идеал Леонтьева был византийским, а не славянским; он прямо доказывал, что "славянство" есть термин без всякого определенного культурного содержания, что славянские народы жили и живут чужими началами. Их нынешняя культура слагается отчасти из слабых остатков традиционного византизма, большею же частью -- из стремительно усвоенных элементов прогрессивного европеизма. Этот второй, ненавистный Леонтьеву элемент решительно преобладает у славян австрийских, а в последнее время возобладал и у балканских. Поэтому слияние славян с Россиею, к которому стремится панславизм, не только не может быть целью здравой политики с русской точки зрения, но было бы прямо для нас опасным, так как усилило бы новыми струями уравнительного прогресса наши разлагающие демократические элементы и ослабило бы истинно консервативные, т. е. византийские, начала нашей жизни. В церковно-политическом споре между греками и болгарами Леонтьев решительно стал на сторону первых, вследствие чего разошелся с своим начальником, послом в Константинополе ген[ералом] Игнатьевым, а также с Катковым,-- Леонтьев пламенно желал, чтобы Россия завоевала Константинополь, но не затем, чтобы сделать его центром славянской либерально-демократической федерации, а затем, чтобы в древней столице укрепить и развить истинно консервативный культурный строй и восстановить Восточное царство на прежних византийских началах, только восполненных национально-русским учреждением принудительной земледельческой общины. Вообще Леонтьев во всех сферах высоко ценил принудительный характер отношений, без которого, по его мнению, жизненные формы не могут сохранять своей раздельности и устойчивости; ослабление принудительной власти есть верный признак и вместе с тем содействующая причина разложения или "смесительного упрощения" жизни. В своем презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Леонтьев предвосхитил многие мысли Ничше, вдвойне парадоксальные под пером афонского послушника и оптинского монаха. Леонтьев религиозно верил в положительную истину христианства, в узкомонашеском смысле личного спасения; он политически надеялся на торжество консервативных начал в нашем отечестве, на взятие Царьграда русскими войсками и на основание великой неовизантийской или греко-российской культуры; наконец, он эстетически любил все красивое и сильное; эти три мотива господствуют в его писаниях, а отсутствие между ними внутренней положительной связи есть главный недостаток его миросозерцания. Из идеи личного душеспасения путем монашеским (как его понимал Леонтьев) логически вытекает равнодушие к мирским политическим интересам и отрицание интереса эстетического; в свою очередь политика, хотя бы консервативная, не имеет ничего общего с душеспасением и с эстетикой; наконец, становясь на точку зрения эстетическую, несомненно, должно бы предпочесть идеалы древнего язычества, средневекового рыцарства и эпохи Возрождения идеалам византийских монахов и чиновников, особенно в их русской реставрации. Таким образом, три главные предмета, подлежащие охранению принципиального или идейного консерватизма, не согласованы между собою. Не свободно от внутреннего противоречия и враждебное отношение Леонтьева к новой европейской цивилизации, которую он сам же признавал за неизбежный фазис естественного процесса. Справедливо укоряя славянофилов за их ребяческое осуждение Запада, он сам впадал в еще большее ребячество. Славянофилы были по крайней мере последовательны: представляя всю западную историю как плод человеческого злодейства, они имели в этом ложном представлении достаточное основание для негодования и вражды; но ожесточенно нападать на заведомые следствия естественной необходимости -- хуже, чем бить камень, о который споткнулся. Не имели достаточного основания и надежды Леонтьева, связанные с завоеванием Царьграда: почему вступление русских солдат и чиновников на почву образованности, давно умершей естественною смертью, должно будет не только остановить уже начавшийся в России процесс уравнительного смешения, но и создать еще небывало великую консервативную культуру? Надежды и мечтания Леонтьева не вытекали из христианства, которое он, однако, исповедовал как безусловную истину. Ему оставалась неясною универсальная природа этой истины и невозможность принимать ее наполовину. Но если главные мотивы, из которых слагалось миросозерцание Леонтьева, не были им согласованы между собою, то к каждому из них он относился серьезно и с увлечением, как свидетельствует вся его жизнь. Своим убеждениям он принес в жертву успешно начатую дипломатическую карьеру, вследствие чего семь лет терпел тяжелую нужду. Свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме общего презрения и осмеяния. Большая часть политических, критических и публицистических произведений Леонтьева соединена в сборнике "Восток, Россия и Славянство" (М., 1885--1886). После этого он напечатал в "Гражданине" ряд статей под общим заглавием "Записки Отшельника". Одна из них -- "Национальная политика как орудие всемирной революции" -- издана отдельной брошюрой (М., 1889). При жизни Леонтьева на него мало обращали внимания в литературе; можно назвать только статьи Н. С. Лескова ("Голос", 1881, и "Новости", 1883) и Вл. Соловьева ("Русь", 1883)7. После его смерти кроме некрологов появились следующие статьи: В. Розанова в "Русск[ом] вестнике" (1892), А. Александрова (там же), Влад. Соловьева в "Русском обозрении" (1892), кн. С. Трубецкого в "Вестн[ике] Европы" (1892), П. Милюкова в "Вопр[осах] филос[офии] и психологии" (1893), Л. Тихомирова в "Русск[ом) обозрении" (1894), евящ. И. Фуделя (там же, 1895)8. По обилию материала для характеристики особенно важны статьи о[тца] Фуделя и г[-на} Александрова9.


ПРИМЕЧАНИЯ


Вл. Соловьев вел в Словаре Брокгауза и Ефрона в течение нескольких лет один из важнейших разделов -- историю философии. Среди его собственных статей (а их около 200) по самым различным отраслям гуманитарного знания выделяются особо статьи о Канте и Гегеле, Конте, Платоне, Данилевском, Леонтьеве. Ряд статей Вл. Соловьева посвящен основным философским понятиям (напр., свобода воли, действительность, мировой процесс, природа, пространство и др.). Первая статья Вл. Соловьева появилась в V (1) томе Словаря, последняя -- в XXIX (2). Из двухсот статей только чуть более 60 вошли в русские Собрания сочинений (см.: Соловьев Вл. Собр. соч.: В 10 т. Изд. 2. СПб., 1911-1914. Т. 10). Более полно они представлены в немецком издании философа.


ЛЕОНТЬЕВ


Впервые опубликована в XVII (2) томе Энциклопедического словаря (том XVIIa (1896): Ледье - Лопарев, с. 562-564.).

Отношения двух мыслителей -- Вл. Соловьева и К. Н. Леонтьева -- складывались очень сложно. Будучи непримиримыми противниками по целому ряду кардинальных мировоззренческих проблем, они тем не менее относились друг к другу с величайшим уважением. Говоря о трудностях проведения статьи соответствующих размеров о консерваторе К. Леонтьеве через редакцию либерального Словаря, Соловьев писал В. В. Розанову 17 ноября 1895 г., что "отдать нашего милого покойника на растерзание людям, его не знавшим и предубежденным, было бы нехорошо" (Письма Владимира Сергеевича Соловьева. Т. III. С. 51).

1 Роман "Подлипки" был опубликован в "Отечественных записках" (1861. No 9-11). Роман "В своем краю" (там же. 1864. No 5--7).

2 См.: Леонтьев К. Н. Мои дела с Тургеневым и т. д. // Леонтьев К. Н. Воспоминания (1831-1868). СПб. Б. г.

3 См.: Мое обращение и жизнь на св. Афонской горе // Там же.