# Загадочный пассажир

Константин Михайлович Станюкович

Константин Михайлович Станюкович

Загадочный пассажир


OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 28 марта 2003 года http://publ.lib.ru


"Станюкович К.М. Собр.соч. в 10 томах. Том 9": Правда; Москва; 1977


Константин Михайлович Станюкович

Загадочный пассажир


Рассказ


I


В ночь сочельника трехмачтовый военный крейсер "Руслан" шел под всеми парусами, узлов по десяти, спускаясь к южным широтам.

"Руслан" легко рассекал воду и плавно раскачивался с бока на бок между волн, казалось, почтительно отступающих от него. Ветер был резкий, холодный, но не крепкий и ровный.

Океанская зыбь еще не улеглась. Она вздувалась, и высокие волны с однообразным тихим гулом лениво разбивались одна о другую, и пенящиеся их верхушки рассыпались алмазною пылью, облитые серебристым таинственным светом месяца.

Холодом и какою-то безнадежною тоской одиночества веет и от заседевшего холмистого океана, и от бесстрастно красивой луны, и от звезд, ярко мигающих с темной бездонной выси. Стоящие на вахте матросы, одетые в буршлаты поверх фланелевых рубах, словно бы поддаются тоске этой ночи. И им острее чувствуется, что жизнь их -- скверная, служба -- проклятая и море -- постылое. Молчаливые и серьезные, они взглядывают на океан, отворачиваются от него, и в эту рождественскую ночь их еще сильнее манит домой. И они тихо лясничают между собой о далеких своих местах.


II


И "Ганцакурату Кару Карычу", как прозвали матросы педантичного, хладнокровного, справедливого и добросовестно-недалекого капитана, барона Оскара Оскаровича Нордштрема, и офицерам "очертел" длинный переход. Казалось, в этот вечер большая часть офицеров, засидевшихся в роскошной кают-компании, освещенной электричеством, дольше обыкновенного, скучала и нервничала еще более, чем в прежние дни перехода из Шербурга прямиком в Батавию.

Особенно приуныли семейные.

Даже старший офицер Евгений Николаевич, красивый румяный брюнет с роскошной бородкой, блестящими зубами и золотым porte-bonheur'ом на руке, любивший казаться служителем сурового долга, -- которому некогда скучать в море, да и неприлично -- был сдержанно и достойно серьезен и задумчив.

Обыкновенно великолепный и любивший вставлять веские, авторитетные слова в общие разговоры, любезный со всеми и ни к кому не выказывавший особого расположения, -- старший офицер молчал и думал, что встречать праздник несравненно лучше дома, в Петербурге, чем на "Руслане", да еще с людьми, хоть и хорошими, но далеко не такими тонко чувствующими и умными, как он. И, разумеется, Евгений Николаевич не сомневался, что Вавочка, устраивая елку, поплакала о своем одиночестве и, бедная, очень горюет в разлуке.

И с наивною влюбленностью в себя он размышлял:

"Еще бы Вавочке не горевать о нем, внимательном, заботливом, любящем семью! Еще бы не ценить Вавочке такого умного и хорошего человека, который так развил ее ум, так балует подарками! Она знает, что он сделает блестящую карьеру, и семья будет обеспечена. Еще бы не любить такого безукоризненного мужа, который если и изменяет супружескому долгу, то только в дальнем плавании и единственно ради здоровья! Недаром же Вавочка боготворит и смотрит ему в глаза, всегда боящаяся огорчить его. Она -- чудная, честная женщина и, разумеется, не позволит себе "подло увлечься", как увлекаются многие соломенные вдовы плавающих моряков... Она и не подумает!"

И в ту же минуту Евгений Николаевич мысленно решил, что в Батавии он непременно съездит на берег.

Другие женатые моряки, вероятно, не считали себя такими великолепными идолами, на которых их жены могли бы молиться. Напротив, если некоторые мужья и не были идолопоклонниками, то во всяком случае -- верноподданными своих королев-супруг. Вот отчего они и не могли скрыть, что им сиротливо и одиноко вдали от любимых, да еще в такой вечер.

Особенно был подавленно-грустен старший механик Иван Васильевич, необыкновенно добродушный и милый человек, лет за сорок, которого машинисты и кочегары иначе не называли, как "нашим". И все знают, что старший механик тоскует по своей "королеве Марго", как мичманы прозвали Марью Васильевну.

Ни для кого не было секретом, что этот высокий, плотный и сильный молодец с характером и волей, не позволяющий начальству наступить на ногу, находился в полном рабстве у своей маленькой, худенькой и молодой жены с бледным лицом цыганского типа. Она называла себя непонятой женщиной двадцатого века и не скрывала от Ивана Васильевича, что у него грубая натура, не понимающая ее возвышенной души, и что может понимать ее один только мичман Севрюгин. В утешение она прибавила, что если не оставляет Ивана Васильевича и не ищет заработка, то потому, что она -- благородная женщина и не хочет огорчать мужа... Он хоть и низменно ее любит, но любит и ее и детей, так пусть Иван Васильевич остается мужем, не понимая ее, а мичман в то же время будет понимающим другом...

Иван Васильевич еще благодарил жену и, уходя в дальнее плавание, ревел как белуга и обещал привезти все, что написала жена в списке, переданном мужу при проводах.

Лейтенант Вершинин, от скуки выпивавший третью бутылку портера, проговорил:

-- Что, Иван Васильевич... Небось, об елке мечтаете?

-- Вообще! -- деликатно ответил Иван Васильевич.

-- То-то вообще... И я вообще думаю, что скучища... Тоже поехал бы к знакомым на елку... А вместо этого с полуночи на вахту... Что бы нам зайти на Мыс... Там по крайней мере... англичанки...

Молодой доктор, сидевший за книгой, поднял глаза на Ивана Васильевича.

"Тоже любовь!" -- высокомерно подумал доктор и собирался предложить Ивану Васильевичу применить к нему новое средство излечения от страсти, вычитанное недавно им из медицинского журнала.

Видимо не имевшие темы для разговора два скучающие мичмана лениво перекидывались словами о том, когда Батавия и что там интересного, будут ли они произведены в Новый год в лейтенанты, сколько каждый выплыл ценза, и сели играть в шахматы.

-- Что бы нам зайти на Мыс! Там по крайней мере англичанки! -- раздражительно воскликнул Вершинин.

Мичманы оживленно встрепенулись. И один проговорил:

-- Вот так чудесно... А то знакомься с малайками на Яве...

-- И отчего в самом деле мы не зайдем на Мыс... И нам и команде следовало бы освежиться... А то за какие вины с ума сходить от одури?

-- Вам, господа, только на уме берег... Тогда не поступали бы во флот! -- заметил старший офицер.

-- Я и уйду из флота, Евгений Николаич!

-- В чиновники? -- спросил старший офицер.

-- В чиновники. Дядя -- товарищ министра. Он устроит.

-- Нынче везде без протекции ничего не получишь! -- заметил Вершинин.

-- Уж будто!.. Нужно и образование, и труд, и способности, -- авторитетно промолвил Евгений Николаевич.

Мичман Каврайский, худой, нервный молодой человек с умными небольшими глазами, горевшими злым блеском, сидел в стороне, в кресле у фортепиано, слушал и злился. Злился и оттого, что ему противна служба и он служит, и потому, что он молод и часто кашляет, и потому, что он не знает, к чему приступиться и что делать, чтобы не чувствовать постоянного компромисса, и потому, что он не может отделаться от того, что считает позорным, -- от лжи, от лицемерия и зависти. Он злился, что слышит здесь одну только пошлость и никто не обращает внимания на его речи, обыкновенно останавливаемые старшим офицером. Он злился и за то, что не может написать на бумаге то, что волнует его и занимает его мысли, -- о пересоздании общества, о новой этике, -- и за то, что не умеет сложить стихов. Он злился и за то, что он обречен на неизвестность, и что нет у него друга, перед которым мог бы излиться...

Каврайский услышал последние слова старшего офицера, главное -- этот тон, увидал красивое, самодовольное лицо.

"Экая ты великолепная скотина!" -- хотел крикнуть Каврайский и, вместо этого, волнуясь, проговорил:

-- Вы, Евгений Николаевич, конечно, будете адмиралом...

Выходил как будто и комплимент, но старший офицер почувствовал, что хотел сказать Каврайский, и, словно бы не слыхал его слов и обратился с чем-то к доктору.


III


-- К повороту оверштаг! Право на борт! -- донесся через люк взволнованный и неестественно громкий голос вахтенного офицера.

И в эту же минуту прибежал сверху рассыльный и доложил:

-- Справа шлюпка с людьми! Огонь подали.

Все оживились и бросились наверх.

"Руслан" повернул к огоньку, лег в дрейф, и баркас спустили. Ехать на баркасе вызвался Каврайский. Лейтенант Вершинин, заведующий баркасом, охотно согласился. С Каврайским отправлялся доктор. Взяли одеяла и бочонок с ромом, и баркас отвалил.

-- А ведь нас может и залить, доктор! -- проговорил Каврайский, правя рулем и не отрывая возбужденных, уже не злых глаз с волн.

-- Очень жаль, что вы окажетесь плохим моряком, язвительный мичман... У вас печень не в порядке...

-- Не зальет! Людей спасем... -- восторженно воскликнул мичман.

И на лунном свете его худое, некрасивое лицо казалось таким проникновенным, счастливым.

Беспокоились за баркас и на "Руслане".

И белокурый барон говорил старшему офицеру с едва тревожной нотой в голосе:

-- Надо было послать баркас, но если основательно сообразить, то, пожалуй, и не следовало бы...

-- Уже поздно теперь соображать, барон!..

-- О, нет. Сообразить всегда необходимо, Евгений Николаевич!.. Положим, Каврайский -- толковый офицер... Найдется в трудном положении...

Старший офицер промолчал.

-- Это про что "Ганцакурат"? -- тихо спрашивал унтер-офицер, подходя к рулевым на штурвале.

-- Опасается за баркас.

-- Зря. Ежели люди на шлюпке в океане, то по какой такой причине нашему баркасу пропасть...

-- И как людей не вызволить! -- промолвил старший рулевой.

-- Мичман вызволит. Башковатый и отчаянный, -- уверенно сказал унтер-офицер и отошел к своему месту на шканцы.

Прошло полчаса.

Барон то и дело взглядывал в бинокль. Ни шлюпок, ни огня не было видно.

Барон вздохнул.

-- Я и говорил, что надо было обсудить прежде, -- снова проговорил Оскар Оскарович.

Прошло еще четверть часа.

-- Сигнальщик, видишь?

-- Никак нет, вашескобродие!..

-- Конечно, надо было послать баркас, но...

Барон речи не досказал. Он увидал в бинокль, что баркас идет к "Руслану".


IV


Наконец подошел баркас и был поднят.

На палубу вошли десять англичан, видимо, матросов с купеческого корабля, спокойно радостных и счастливо улыбающихся, и совсем непохожий ни на моряка, ни на англичанина немолодой господин среднего роста с большой окладистой бородой, в летнем стареньком пальто, высоких сапогах и с сомбреро на красиво посаженной голове.

Обличье и манера показывали интеллигентного человека. Он, казалось, был равнодушен к своему спасению.

В первое мгновение его приняли за шведа или норвежца.

Но велико было общее изумление, когда доктор весело и радостно проговорил, обращаясь к капитану и офицерам, окружившим спасенных:

-- Соотечественник... Русский... Сергей Сергеевич Курганин... Пойдемте, Сергей Сергеевич... Сейчас чаю и закусить...

-- А поместитесь ко мне, Сергей Сергеевич! -- воскликнул Каврайский, весь мокрый.

Все радостно жали руку бородатому господину. Со всех сторон слышались восклицания:

-- Как сюда попали?

-- Откуда?

-- Куда шли?

-- На каком пароходе потерпели крушение?

-- Потом расскажете мне подробно, Сергей Сергеевич... А пока отдохните после этого ужасного испытания! -- говорил капитан.

Курганин слегка приподнимал сомбреро, показывая кудрявые, сильно заседевшие волосы, и не выказывал никакой радости от того, что находится среди любезных соотечественников, и на все вопросы отвечал коротко и даже суховато: "Шел из Вальпараисо на грузовом английском пароходе. Вчера ночью он сгорел. Все спаслись и успели взять свои вещи. Другая шлюпка с капитаном и штурманом ночью разлучилась..."

Затем Курганин пошел за инженер-механиком и Каврайским в кают-компанию. Всем бросилось в глаза это равнодушие Курганина, и его посещение Вальпараисо, и какая-то сдержанность.

Особенно он удивил капитана. Подозвав доктора, он ввел его в свою каюту и тихо и несколько значительно спросил его:

-- Кто такой этот господин?

-- Я назвал: Курганин.

-- Это я слышал, доктор. Но я бы спросил вас, какое его общественное положение, так сказать?

-- Не знаю. Не спрашивал, барон... Курганин не из разговорчивых... Но по нескольким его словам видно, что он из интеллигентных людей.

-- Зачем же он попал в Вальпараисо? -- спрашивал капитан, и его лицо выражало недоумение.

-- Верно, путешествует, барон! -- нетерпеливо проговорил доктор.

-- На грузовом пароходе?

-- А что ж... Если нет больших средств.

-- Без средств не путешествуют так далеко. Вы заблуждаетесь, любезный доктор... Я плавал много, а в отдаленных странах таких туристов я не видал. Не понимаю. Решительно не понимаю, доктор!

И, видимо старающийся понять и обеспокоенный, что не может понять, барон раздумчиво покачал головой и продолжал:

-- Очень странно! "Есть много, друг Горацио..." А вы, доктор, пожалуйста, не беспокойте пассажира расспросами... И намекните, чтобы в кают-компании были деликатны... Все-таки не наше дело, почему этот господин в Вальпараисо... Не наше... И вы, доктор, уж пожалуйста, как тоже больше статский человек, позаботьтесь о пассажире, и вообще, чтобы ему было, знаете ли, спокойно и хорошо... Мне кажется, что он болен... Такое у него лицо... Англичане счастливы, что спасены, а он... Может быть, пожар так подействовал на него...

И, несколько конфузясь, прибавил:

-- И вот что еще, доктор... Знаете, так деликатно нужно... Если пассажир, вы понимаете... без средств в путешествии, то как-нибудь... предложите ему взять в долг... Я охотно могу передать вам некоторую сумму... У меня есть лишние сто долларов... Так я, доктор...

Все еще ошалелые глаза барона светились выражением доброты и в то же время стыдливости, когда он прибавил:

-- И, прошу вас, доктор, чтобы ни одна душа не знала!..

"Славный ты немца", -- подумал доктор и сказал:

-- Будьте спокойны, барон. Но я думаю, что Курганин не возьмет... Что-то у него в лице есть... И -- вы правы -- нервы у него, должно быть, не в порядке.

В эту минуту вбежал рассыльный.

-- Старший офицер велел доложить: прикажете сниматься с "дрейфы"?

-- Разумеется... Сниматься...

И, когда рассыльный вышел, барон, любивший сообщать доктору все свои случайные недоумения, сказал:

-- Вот и этих англичан... придется везти до Батавии...

-- А им, барон, и Курганину нужно на мыс Доброй Надежды...

-- То-то и затруднение. Я решил не заходить на Мыс... Так и доложил в Петербурге управляющему министерством... Мы можем делать шикарный переход... И адмирал мне сказал: "Ну что ж... хорошо!.." И мне хочется оправдать его слова...

-- Да разве, барон, министру так и нужно, если он сказал: "Ну что ж... хорошо..." Право, ему все равно...

-- Но мне не все равно! -- не без горделивости промолвил капитан. -- Правда, появилось новое обстоятельство... Эта шлюпка с русским и англичанами... В том и затруднение... Я уже решил не заходить на Мыс...

-- Так завезите англичан и русского в Каптаун... И наша команда освежится... и офицеры... Да и вам, барон, надо развлечься...

-- Но как же... Вдруг на Мыс...

-- И, право, отлично, барон... Матросы уж затосковали... Да и кают-компания нервничает... Еще бы... Ну, я пойду, барон... Пассажира буду угощать...

-- Так вы, доктор, можете по долгу службы подать мне рапорт о том, что для здоровья команды необходимо зайти на Мыс?..

-- Обязательно и с восторгом, барон! -- сказал доктор и, повеселевши, вышел в кают-компанию.


V


По случаю аврала офицеры были наверху.

Только старший механик оставался около Курганина и хлопотал, чтобы ему скорее подали закусить и чаю.

Неожиданный пассажир хоть и очень интриговал Ивана Васильевича, но уже не производил на него прежнего неприятного впечатления.

Его сухощавое и серьезное лицо, изрезанное морщинами, умное и спокойное, было не из веселых и довольных, и в его глубоко сидящих глазах было что-то тоскливое и вместе с тем непокорное. Но оно не казалось таким сурово-равнодушным и пренебрежительно-сдержанным, каким казалось всем в первый момент появления соотечественника на "Руслане".

Но все-таки что-то странное, непохожее на других, что чувствовалось в этом скромно одетом молчаливом господине, несколько стесняло добряка Ивана Васильевича, и он деликатно не навязывался к нему с расспросами.

Старый механик то и дело пододвигал Курганину то сыр, то колбасу, то разные консервы и вино, и был очень доволен, что человек, только что выскочивший из большой опасности, сидит здесь, где тепло и светло, и уписывает все за обе щеки почти что с жадностью.

Пришел доктор и стал угощать гостя.

-- Уж меня угощает господин инженер... Спасибо. Я ем за троих. Забыли взять провизию с парохода.

-- И вы не ели сутки?

-- Вода была...

Он потом выпил два стакана чаю и спросил:

-- Вы куда идете, господа?

-- В Батавию, -- отвечал механик.

Несколько минут прошло в молчании. Пассажир с удовольствием пил чай.

-- Ура! Идем на Мыс! -- радостно воскликнул лейтенант Вершинин, входя в кают-компанию. -- Сейчас барон велел переменить курс. И пообедаем же мы на берегу после подлых консервов! И увидим, доктор, женскую красоту... Там ведь англичанки. Готовьте только денежки, доктор и Иван Васильевич!

Старший механик добродушно запротестовал.

-- Не врите... Я женатый...

-- Скажите, пожалуйста, какой Иосиф прекрасный!.. Жена в Кронштадте, а вы будете в Капштадте... Наверно туда дернем. От Каптауна два шага...

И, обращаясь к Курганину, лейтенант сказал:

-- Мы вас спасли, а вы -- нас. Из-за вас да англичан капитан идет на Мыс... Следовательно, не спаси мы Вас, не видать бы нам англичанок... Восхищайся малайками... Так позвольте выпить за ваше здоровье... Какого вина прикажете?

-- Никакого.

-- Почему?

-- Не пью.

-- По принципу?

-- Из-за печени.

-- В таком случае один выпью... Ваше здоровье!

Пришли в кают-компанию и другие офицеры. Все были оживлены.

Еще бы! Через два дня моряки будут на берегу.

И по такому-то случаю кто-то велел подать бутылку шампанского. Содержатель кают-компании приказал подать десять бутылок.

-- Согласны, господа?

Все, разумеется, согласились.

Выпили за скорый приход на Мыс. Выпили за капитана, за старшего офицера, за кают-компанию.

Доктор и Каврайский предложили тост за спасенного соотечественника.

Тост был принят сдержанно. Пассажир не разделял общего оживления и многим казался несимпатичным и даже подозрительным. Не рассказывает ни о пожаре на пароходе, ни о себе, ни о том, чем занимается и зачем путешествует.

Подвыпивший Вершинин даже подумал: "Уж не стибрил ли пассажир крупного куша и не бежал ли из России? По всему видно, что умный человек!"

Однако все подняли бокалы. Курганин только пригубил из своего бокала.

А Вершинин чокнулся и "дипломатически" спросил пассажира:

-- Мне кажется, я вас встречал в Петербурге?

-- Возможно... Я долго жил в Петербурге.

-- Так... так... Извините... Не были вы директором банка?

-- Нет! -- усмехнулся пассажир.

-- Значит, ошибся... А очень на вас похож один директор банка...

-- Если бы Сергей Сергеевич был директором банка, то не путешествовал бы на грузовом пароходе! -- заметил мичман.

А Каврайский озлился и хотел проучить Вершинина, но вместо того сказал ему:

-- Вы... много выпили шампанского!

Молчаливый пассажир взглянул на мичмана, и в глазах его мелькнула ласковая улыбка.

Особенно не нравился пассажир старшему офицеру. Он сразу почувствовал, что этот господин совсем чужой и не из "порядочных" людей. Это видно и по костюму, и по серой фланелевой рубахе, и по несколько грубоватым рукам.

"Да и черт знает, что это за птица? Русский -- так и будь русским! Должен почувствовать, что с русскими!.. А между тем сидит точно янки... Скотина!.. Точно не знает приличия".

И старший офицер с усиленной любезностью проговорил:

-- Не будет нескромным, если спрошу, давно ли вы из России?

-- Год...

-- И, верно, соскучились по России?

-- Нисколько! -- просто и искренно ответил пассажир.

Многие переглянулись.

-- Даже нисколько?.. Вы -- оригинальный соотечественник! Ведь как там заграницы ни хороши, а отечество... свое... родное! -- впадая в некоторый пафос, продолжал старший офицер. -- И там свое дело... служба... друзья... И, главное, домашний очаг... Жена... дети...

И так как пассажир поднял свои внимательно-серьезные глаза на Евгения Николаевича и не торопился отвечать, ожидая, что еще скажет этот видимо влюбленный в себя моряк, то старший офицер почувствовал к пассажиру еще большую неприязнь и, внезапно закипая злостью, продолжал:

-- И что, собственно говоря, особенно привлекательного в заграницах?.. Разве что природа, да, пожалуй, хорошие гостиницы... А если сравнить, где проще и сердечнее люди, где больше не показного, а настоящего патриотизма... Где?.. Неужели все эти говорильни не показали их бессилия сделать что-нибудь серьезное...

Пассажир по-прежнему молчал.

И старший офицер не без раздражения спросил:

-- Вы, верно, не согласны со мной?..

-- Не согласен!

Многие с удивлением взглянули на пассажира.

А старый механик, разрешивший себе кроме шампанского пройтись и по хересам и почувствовавший себя решительно несчастным вдали от королевы Марго, обратился к пассажиру и, слегка заплетая языком, проговорил:

-- Сергей Сергеевич!.. Вы не согласны. И это ваше дело. Быть может, и я с вами соглашусь, если узнаю, почему вы не согласны... Но вот мы здесь... Черт знает где... Вы чуть не погибли. Так неужели вас не тянет в Россию... к домашнему очагу?.. А я так сейчас бы в Кронштадт... Извините, Сергей Сергеевич... Сию бы минуту...

-- Да у меня семейного очага нет, Иван Васильич! -- промолвил пассажир.

-- Вы, верно, спать хотите, Сергей Сергеич? -- с дипломатической целью спросил доктор.

-- И очень.

С этими словами пассажир встал и, сделав общий поклон, ушел в каюту в сопровождении Каврайского.


Когда шампанское было выпито и пора было расходиться, старший офицер не без таинственности произнес:

-- А ведь загадочный пассажир!

Почти все согласились, что загадочный.

Были разные предположения: или у пассажира на душе преступление, или он -- государственный преступник, бежавший из Сибири, или политически неблагонамеренный человек.

Доктор и Каврайский протестовали против всех предположений.

-- Но кто же он такой? -- допрашивали офицеры.

-- Отчего не объяснит, кто он?


VI


В течение двух дней пассажир сидел в каюте и что-то писал. В кают-компании он по-прежнему был малоразговорчив и на вопросы отвечал лаконически. От предложения доктора дать взаймы он отказался.

Он поблагодарил доктора и сказал:

-- Я могу зарабатывать везде... А у меня теперь скромные привычки!

Пассажир заинтересовал всех офицеров. А старший офицер даже начинал трусить. И перед приходом в Каптаун доложил и без того озабоченному капитану:

-- Как бы чего не вышло, барон... Если пассажир и вдруг... опасный злоумышленник.

-- Так нам какое дело... Мы спасали человека в море! -- негодующе сказал барон. -- И почему он должен быть злонамеренным?

Однако и барон был смущен. Ведь в самом деле он так и не знает, кто же у него пассажир. Надо же обозначить в рапорте, какого звания спасенный...

-- Как же выйти из этого затруднения? -- спрашивал барон.

-- Очень просто. Спросите у пассажира... И пусть покажет паспорт...

-- Пфуй, как вам не стыдно, Евгений Николаевич! Пфуй! Schande!.. Я и так поверю, что он скажет... И по долгу службы спрошу... И запишу, как он покажет...

Когда "Руслан" бросил якорь и пассажир пришел проститься с капитаном, барон крепко пожал руку Курганина, пожелал всего лучшего и, краснея, прибавил:

-- Извините... Мне придется написать в рапорте, кого нам бог привел встретить в океане и отвезти в Каптаун... Ваше звание... или чин... или... ну, как вам угодно, Сергей Сергеевич... А мне никакого нет дела... извините... Или...

Пассажир улыбнулся и подал свой заграничный паспорт.

-- О, мне не надо... Не надо...

-- Так, верно старшему офицеру необходимо. Не угодно ли...

Старший офицер взял и прочитал:

"Отставной статский советник князь Сергей Сергеевич Курганин".

Евгений Николаевич, несколько сконфуженный, возвратил пассажиру паспорт.

Курганин простился с офицерами и с некоторыми матросами и уехал на берег.

Когда все офицеры узнали, кто был пассажир, он сделался во мнении всех еще более загадочным.


ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР


Впервые -- в газете "Русские ведомости", 1901, N 349, с подзаголовком: "Святочный рассказ". Для сборника "Маленькие рассказы", СПб., 1902, рассказ был подвергнут стилистической правке.


В.Гуминский


браслетом без застежки (франц.).


Что бы нам зайти на Мыс... -- Имеется в виду мыс Доброй Надежды на южном побережье Африки.


...сколько каждый выплыл ценза... -- По "Положению о морском цензе" 1885 года производство в каждый следующий чин во флоте было обусловлено "совершением определенного для каждого чина числа плаваний".


Вальпараисо -- город на Тихоокеанском побережье Чили.


"Есть много, друг Горацио..." -- незавершенная цитата из трагедии Шекспира "Гамлет". Гамлет говорит: "Есть много, друг Горацио, тайн" (акт 1, сц. 5).


Каптаун (Кейптаун, Капштадт) -- город на южном побережье Африки.


Скажите, пожалуйста, какой Иосиф прекрасный!.. -- Иосиф Прекрасный -- имя библейского юноши, проданного братьями в рабство в Египет, где при дворе фараона его тщетно пыталась соблазнить жена царедворца Потифара (Пентефрия). Его имя стало синонимом целомудрия.


Срам! (нем.).


5

Константин Михайлович Станюкович: "Загадочный пассажир"


Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru