# Ответ на письмо Свенцицкого самому себе

Ефимовская, игуменья Екатерина

---------------------------------------------------------------

Публикуется по: Христианин. 1907. N 10. С. 385-389.

Публикатор: С. В. Чертков

---------------------------------------------------------------


О Христе чадо, пишущий самому себе и посылающий себя в пустыню, что искать идёшь ты туда?

"Бога, -- ответишь ты, -- радости о Господе, единой неизменной, истинной радости и совершенства".

Ты хочешь отказаться от преходящих земных радостей мира, чтобы обрести эти высшие вожделенные радости.

Так погоди. Не для тебя пустыня и затвор. Не дадут они тебе того, чего ты ищешь.

Ты говоришь самому себе: "Тебе жаль бросить мир, который ты любишь. У тебя есть земные привязанности".

Так не бросай мира и люби, если не греховна любовь твоя.

Ты забыл слова Христа: "Милости хочу, а не жертвы". Твои страдания не нужны Богу. Не думаешь ли ты, что святые, подобно факирам, стремились подвигами умерщвления плоти обрести блаженство в созерцании Божества?

Увы, те, кто уходили в пещеру с такими побуждениями, выходили из неё разбитые душою и телом, если не помешанные (см.: Киевский патерик. Жит. прп. Исаакия): ибо во имя Христа искали нехристианского Бога.

Ты хочешь заставить себя не любоваться солнцем, не радоваться красотою природы. Для чего? Если можешь радоваться велелепоте мироздания -- радуйся, благоговея пред Создателем, поклонись Ему и воздай хвалу, "вся премудростию сотворившему". Не грех это, а путь к добру и Богу, указанный тебе твоей природой.

Ты, как и всякий, знаешь различие между грехом и не грехом. Говоря о земных привязанностях, ты, конечно, говоришь не о похоти греховной. Неугоден Богу только грех, как источник страдания. Если человек чисто и свято любит и станет мужем любимой женщины -- не грешит, и его любовь, и верность, и неразлучные с земною любовью страдания вменятся ему в праведность.

Как смеешь ты говорить, что "служение ближнему" есть мёртвое слово.

Это слово Самого Христа и есть источник жизни. Только в сфере этого служения и возможна борьба с самим собою, своими греховными страстями, преодоление своего узкого эгоизма, самолюбия, "барства" и всех упоминаемых тобою страстей и пороков.

Ты говоришь, что молился, и плакал, и морил себя голодом, и истязал свое тело, и -- снова падал.

Оттого и падал, что всё это делал для себя, ради себя, думая только о себе. О, если бы ты голодал потому, что отдал последний свой кусок голодному брату, или измучил своё тело, облегчая его страдания, думая только об этих его страданиях, забывая о себе, -- ты ощутил бы тогда в сердце небесную радость, ибо в тебе был бы Христос.

Только при таких условиях, трудясь самоотверженно среди людей, может человек преодолеть самого себя, побороть свои страсти, своё самоутверждение. Пустыня и одинокая келия отшельника не место для борьбы. Кто уходит туда для борьбы, падает ещё ужаснее. Потому-то богомудрые отцы и установили общежитие и запретили юношам искать уединения.

Но, скажешь ты, шли же возлюбившие Бога в пустыню и затвор и выходили оттуда великими светильниками миру.

Да, шли. Тысячи шли, а выходили единицы.

Увы, как редки были они, и как далеки мы от них. То были избранные сосуды благодати, носящие в сердцах своих такую пучину любви и страдания, какую мы не в силах вместить. Их приобщил Господь божественной любви Своей. Ужасна эта любовь для бренного человеческого сердца. Это -- огнь палящий. Это -- тот раскалённый уголь, который вложил Серафим в грудь пророка.

Несчастный! Сколько раз в приступе нестерпимой муки бьётся он о сырую землю головой и как апостол Пётр взывает к Богу: "Изыди от мене, Господи, я человек грешный".

К тебе в часы покаяния приходит воскресший Христос Искупитель, чтобы утешить тебя, -- кроткий, радостный.

К нему приходит Он в венце терновом, Христос Гефсиманского сада и приобщает его слезам и поту кровавому.

Вдумывался ли ты когда-нибудь в Гамлета? Понял ли его, непонятого даже гением Гёте, столько веков непонятого никем?

Пойди на Киевские высоты, спустись в тёмные пещеры угодников. Ты там поймёшь его.

С той минуты, как добродушный, беспечный, всеми любимый, кроткий Гамлет внезапно понял сердцем (не умом -- умом все понимаем) грех и страдание мира, ему опостылел этот мир и померкла вся красота его. "Это прекрасное солнце, -- говорит он, -- для меня тускло и не радует меня". Забыта любовь, жизнь стала нестерпима.

"Быть или не быть", -- восклицает Гамлет. "Не быть", -- говорит угодник. И он бежит в пустыню, он зарывается в пещеру подальше от людей -- безумцев, от их злобы и страдания. Не радостей ищет он, а забвения. Телесными подвигами хочет он заглушить сознание греха и страдания мира, которое его преследует и там. В ушах его немолчно гудит зловещий отзвук человеческих воплей. Он голодает с голодающими. Помочь им он бессилен: он сам слаб и грешен. -- Молиться. Другого нет облегчения. И он молится.

Видал ли ты мать, молящуюся над страдающим ребёнком своим? Читая кровавые страницы истории, думал ли ты не только о несчастных жертвах безумия, жестокости и злобы человеческой, но и о том, что эти страдальцы имели родных, друзей, матерей, отцов.

Думал ли ты о их душевных страданиях? Они хуже телесных. От этих страданий седеют волосы, от них сходят с ума, от них умирают, потому что застывает от ужаса сердце.

Вот подвиг угодника, вот что несёт он в затворе. Какая тут борьба со страстями? Они молчат перед такою скорбью. Их спалит божественный огонь в истерзанном душевной мукой сердце.

Тебе жаль расстаться с миром, а он хотел бы забыть его.

Не отречения от мирских радостей, не добровольного лишения себя земного счастья для приобретения лучших, нетленных радостей "на лоне Авраама" ищет угодник. Разве можно назвать это отречением от самого себя? Нет. Страдать за мир, мучительно сознавать своё бессилие помочь ему и в молитве за него искать утешения -- вот удел отшельника.

Так чрез любовь и страдание приближаются к Творцу великие печальники мира. Они не только хотели бы умереть телесно, но, как Моисей и ап. Павел, готовы быть отлучёнными от Бога и вычеркнутыми из "книги Живота" для спасения Израиля.

Но эта вольная смерть великой силой Божией правды уже здесь, на земле, становится источником новой, бесконечной, нетленной жизни в Боге.

Приходит час и под мрачным могильным сводом тёмной пещеры затворника проносится "глас хлада тонка", в котором "Бог" (З Цар. 19), и орошает струёю благодати пылающее сердце страдальца. Открываются очи его к зрению чудес, к видению пророческому; ум познаёт великую тайну божественного домостроительства, сердце ощущает не земную радость, -- венец, награду, апофеозу любви, великое дерзновение предстательства.

Таков от века "человек Божий" -- печальник и заступник грешного мира.