# Ольга Николаевна

Валентин Павлович Свенцицкий

Одна из лучших новелл в русской литературе ХХ в.

-------------------

Публикуется по: Свенцицкий В. Собрание сочинений. Т. 1. М., 2008. С. 603-624.

-------------------


На вокзал приехали очень рано: ещё не было звонка.

Ольга Николаевна сама настаивала, что ей лучше ехать одной. Но теперь, при мысли, что никто не поедет с ней, чувствовала себя несчастной.

Около неё, не садясь, стояли дети: Коля, гимназист первого класса, в большой фуражке и серой куртке, и Лизанька, девочка семи лет, в голубеньком платьице, остриженная наголо. А рядом, за тем же углом стола, сидел муж, Андрей Петрович, плотный, немного лысый мужчина за сорок.

Всё кругом казалось ей не так. Все только и думали о том, чтобы сделать ей неприятное.

Когда она сядет в вагон, останется одна, не будет видеть ни мужа, ни детей, она успокоится, и всё пройдёт...

Попробовала заговорить с мужем:

-- До моего возвращения не переезжайте в город... Надо поискать квартиру.

-- А если ты задержишься? -- просто спросил Андрей Петрович; но сейчас же испугался и скороговоркой поправился: -- Тебе, наверное, не захочется так рано возвращаться домой.

Ольга Николаевна закусила губы и замолчала.

...Теперь недолго. Сейчас звонок. Она сядет в вагон и поедет. Никто не будет ни о чём спрашивать, никто не будет смотреть испуганными глазами, и лгать, и притворяться...

Когда вошли в вагон, Ольга Николаевна на одно мгновение испугалась, как будто бы только сейчас поняла, что значила эта поездка. Оглянулась на мужа. Он помогал носильщикам класть вещи на верхнюю полку; в красную шею врезался белый, блестящий воротничок... Поскорей отвела глаза: её поразило определённое и неожиданное чувство физического отвращения. Страх исчез, но стало пусто, и ноги подкашивались от слабости. Поскорее села и прижалась головой к стеклу. В окно дуло. По коже прошло неприятное ощущение свежего воздуха. Чтобы заглушить его, Ольга Николаевна сказала:

-- Я думаю, теперь можно ехать домой...

Она говорила безлично, потому что не знала, как назвать мужа. Он казался ей совершенно чужим. И дети были совершенно чужие, и всё вообще совсем чужое, ненужное...

...И зачем они здесь?.. И почему не хотят оставить её в покое?..

Андрей Петрович не знал, как отнестись к её словам.

-- До второго звонка двадцать минут, -- сказал он.

-- При чём тут второй звонок... не понимаю, -- пожала она плечами.

Муж замолчал.

...Ну, конечно... они уверены, что я скоро умру... даже возражать не стоит...

Ольга Николаевна едва сдержалась, чтобы не крикнуть: "Убирайтесь! Оставьте меня..."

Коля спросил:

-- Раковины ползают?

Ольга Николаевна думала, что ответить ему, и молчала. Андрей Петрович тоже молчал, чтобы Коля не разболтался.

-- Почему ты не ответишь? -- медленно сказала она.

Андрей Петрович притворился, что он не слышит.

-- Ты что, Коленька?

Но Коля больше не спросил ничего.

"Ах, скорей бы, скорей, -- думала Ольга Николаевна... -- Всем им тяжело со мной, и зачем-то сидят здесь. И никто не хочет понять главного... самого главного... А что же главное? Да всё равно... только бы ушли, скорей бы все ушли и оставили меня одну..."

Когда пробил второй звонок, Андрей Петрович так быстро встал, точно он всё время прислушивался и ждал его.

Потянулся через детей к Ольге Николаевне. Влажными губами несколько раз коснулся её сжатых, холодных губ и сказал:

-- Ну, прощай, пиши с дороги... Как устроишься, не забудь телеграфировать...

Больше ему нечего было сказать, и он прибавил:

-- Непременно... слышишь...

Коля молча поцеловал её щёку. Лизанька нарочно отстала. И, когда они повернулись, чтобы идти к двери, с силой нагнула к себе Ольгу Николаевну, обхватила её шею руками и, не целуя, прижалась щекой.

Ольга Николаевна с трудом разжала ей руки и с удивлением посмотрела в большие, полные слёз глаза.

-- Ты что?.. разве тебе жалко маму? -- сказала она; губы её задёргались. -- Ступай, ступай... папа будет беспокоиться...

Она повернула Лизаньку за плечи и тихонечко толкнула к двери.


--------


Дорога утомила Ольгу Николаевну, но всё-таки ей казалось, что она приехала почти здоровая. Не хотела идти к доктору: "Что я ему скажу? Он велит ехать домой..."

Пошла только для того, чтобы написать мужу, какие скверные врачи у них в городах: из-за всякого пустяка посылают на юг...

Но доктор нисколько не удивился, что Ольга Николаевна приехала лечиться. Посоветовал ей остаться месяца на два в санатории.

Он очень понравился ей. У него серые, близорукие глаза и большие, красивые руки. "Похож на музыканта, -- почему-то подумала она. -- Всё равно надо искать комнату, брать обеды, хлопотать, а здесь, в санатории, всё устроено".

Ольга Николаевна осталась.

В санатории жило человек десять. Познакомилась со всеми в первый же день, но невольно сторонилась, как здоровый сторонится больных. На расспросы о болезни отвечала:

-- Я совершенно здорова. Приехала отдохнуть.

Про себя она думала: "Вся моя болезнь от мужа, от детей, от дома, от скучной, бестолковой жизни... Как они не могли понять этого. Запугивали. Мучили лекарствами".

Здесь всё прошло сразу. И как хорошо, что можно жить совершенно одной...

Жаль только, что доктор запретил купаться. И усталость не проходит с дороги.

Какие бы неприятные ощущения ни испытывала Ольга Николаевна, ей казалось, что всё это от усталости. От усталости противно говорить с больными, особенно утром, когда даже голоса раздражают и хочется поскорей уйти от всех на море. От усталости тяжело и несвободно в груди; от усталости не хочется есть, а когда съешь насильно, тошнит и кружится голова. От усталости неприятный, горький вкус во рту и озноб вечером от малейшей сырости, и холодный, липкий пот ночью.

Только вечером проходило всё. Трудно было усидеть на месте. Хотелось двигаться и смеяться. И щёки горели. Каждый раз ей казалось, что вот теперь прошло всё окончательно. За ночь отдохнёт ещё больше и встанет совершенно здоровая.

Но приходило утро. И опять то же. Точно она не отдыхала, а работала всю ночь тяжёлую работу.

Она сказала доктору. Ей было легко говорить с ним. Он всегда слушал её, как будто бы каждое её слово имело какое-то особенное значение.

Велел внимательно записывать температуру. Смерила: тридцать семь и несколько десятых. Даже не посмотрела, сколько: вечером и у здоровых всегда немного повышенная температура. Через несколько дней дала ему бумажку. Но потом, смеясь, призналась, что всё написала из головы: они мерила только один раз. Доктор не рассердился. И она чувствовала, что он не может рассердиться на неё.

При мысли об этом Ольга Николаевна улыбалась и опять почему-то подумала, что он непохож на доктора.

"Надо спросить, не играет ли он на чём-нибудь? А впрочем, зачем мне это? не всё ли равно?.."

Ольга Николаевна встретила доктора на море. Они первый раз виделись не в санатории, а как простые знакомые.

Ольга Николаевна удивилась: он всегда принимает больных до двух. Должно быть, изменил часы.

Доктор остановился и сказал:

-- Я шёл по шоссе и издали узнал вас по синему шарфу.

-- Я не знала, что вы гуляете утром, -- проговорила Ольга Николаевна, почему-то чувствуя неловкость.

-- Сегодня такой день особенный. И не жарко, и тихо. У нас редко выдаются такие дни, я и сбежал, -- улыбнулся он.

Первый раз он говорил с ней не о болезни, и всё казалось в нём новым. На нём мягкая серая шляпа, которая очень идёт к нему. В руках тонкий стебель розы с белым бутоном. Он, оказывается, очень высокого роста. Ольга Николаевна раньше не замечала этого.

Чтобы скрыть чувство неловкости, она говорит:

-- Я давно хотела спросить вас: можно ли мне ходить в горы?

-- Можно, только не надо уставать.

-- Ах, я так рада. Мне надоело сидеть на одном месте.

-- Пройдёмтесь немного по шоссе, -- предложил он.

-- Пойдёмте, -- сказала Ольга Николаевна и, быстро нагнувшись, подняла две большие белые раковины.

-- Вы знаете, доктор, я не могу равнодушно видеть белые раковины. У меня скоро будет полон ящик.

Доктор взял раковины, положил их бережно на свою большую ладонь и неожиданно сказал:

-- Ольга Николаевна, пожалуйста, не зовите меня доктором...

Он беспомощно покраснел. И, чтобы она не обиделась на его замечание, поспешно прибавил:

-- Это моё больное место... Я ведь совершенно не на своём месте. Терпеть не могу медицины. И если доктор, то поневоле.

Он говорил это так стремительно-откровенно, что Ольга Николаевна сразу не нашлась, что сказать ему.

Прошли несколько шагов молча.

-- Вас зовут Андреем Владимировичем?

-- Да...

-- Мужа моего тоже зовут Андреем, -- почти машинально произнесла она вслух. И, снова помолчав, сказала: -- Вы знаете, мне всё время казалось, что вы непохожи на доктора. Я почему-то считала вас музыкантом.

Он очень удивился:

-- Представьте себе, это так и есть. Больше всего я музыкант. По крайней мере, ничего не люблю так сильно, как музыку.

-- А сами играете?

-- Играю, но... на всех инструментах.

-- Почему "но"?

-- Потому что это самый дурной признак для музыканта...

И оба они смеялись, и этот разговор сразу сделал их ближе друг к другу.

-- Почему же вы сделались доктором, а не музыкантом? -- спросила она, чувствуя, что теперь может спросить о чём угодно и это не будет неловко.

-- Да как вам сказать. Кажется, больше всего из-за денег, -- просто сказал он. -- У отца большая семья. Надо было выбирать такой факультет, который дал бы сразу верный заработок. На семейном совете решили: быть мне доктором. И стал я доктором.

Ей хотелось на откровенность ответить откровенностью. Она сказала:

-- Я тоже не на своём месте. Только между мною и вами большая разница: вы, по крайней мере, знаете, что любите по-настоящему, а я нет.

-- А что не любите, знаете? -- спросил он. Повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.

-- Да, знаю. Я не люблю мужа, -- отчётливо выговорила она, -- и... вас, может быть, удивит, не люблю детей... Я вышла замуж очень рано -- семнадцати лет. Мне хотелось жить самостоятельно и быть совсем взрослой. Теперешний мой муж знал меня с детства. Я привыкла считать его своим человеком. Он сделал мне предложение -- я вышла. С первых же дней поняла, что не люблю его. А детей... знаете, это ужасно странно... я любила, только покуда они были совсем маленькими, лет до пяти... потом всё меньше и меньше... А теперь мне безразлично, есть они или нет... и что с ними... Иногда тяжело это. Я бы так хотела любить их... да не любится, -- с горечью вырвалось у неё, и, чтобы скрыть это, она шутливо прибавила: -- Лучше быть доктором и не любить медицины, чем быть женой и не любить мужа: так что вы всё-таки счастливее меня... А потом ещё одна разница между нами...

Она не договорила. Он подождал и спросил её:

-- Какая?

-- Вы здоровы, а я больна...

Андрей Владимирович осторожно взял её руку и сказал:

-- Вы будете здоровы... вы скоро поправитесь. Я, может быть, плохой доктор; но я верю в это...

Ольга Николаевна чувствовала, какая у него большая и сильная рука: по сравнению с ним у неё как у маленькой девочки. И он держит её, точно взрослый ведёт гулять.

По обе стороны шоссе яркой лентой тянется молодая, ещё не запылённая зелень. Горы стоят близкие, ясные. Море, небо, воздух -- всё пронизано тёплыми солнечными лучами.

Теперь они шли почти молча. Перекидывались отдельными фразами. Но каждое, самое незначительное, слово имело какое-то отношение к тому главному, что знали они оба.

Ольга Николаевна удивилась, когда он спросил её:

-- Вы не устали?

И сказала:

-- Я даже не заметила, сколько прошли.

-- А всё-таки пойдёмте домой.

-- Но я же совсем не устала, -- радуясь, повторяла она.

-- Для первого раза довольно.

-- Вы мне говорите это как доктор? -- смеялась Ольга Николаевна.

-- Да, как доктор.

-- А что мне скажет Андрей Владимирович?

-- Андрей Владимирович скажет: будем ходить весь день и всю ночь; взойдём на высокую гору и будем сидеть там и смотреть на море. Но вы Андрея Владимировича не слушайте: он очень неблагоразумный... особенно сегодня.

-- Значит, я должна слушать скучного доктора?

-- Да, скучного доктора.

Они говорили всё это, уже повернув назад по шоссе.

Ольге Николаевне хотелось идти быстро и говорить всё, что приходило в голову. Она не задумывалась ни над одним своим словом и не вслушивалась в то, что он говорил ей.

Когда они подходили к белому забору санатория, Андрей Владимирович сказал:

-- Поставьте эту ветку в воду -- бутон распустится.

Он подал ей розу, которую нёс в руках.

Она взяла молча. Забыла поблагодарить и, пока шла до своей комнаты, держала её около губ...

Долго стояла Ольга Николаевна около открытого окна: смотрела в сад.

Пусто и тихо было кругом, но она прислушалась к себе, как будто бы хотела понять что-то.

Бесцельно прошлась по комнате. Увидала зеркало. Остановилась -- посмотрела как в постороннего человека: "Лицо немного усталое... но ещё совсем не старое... никто не даст и тридцати лет".

Подошла к столу, взяла ветку розы и долго вдыхала запах бутона. Поставила назад и только тут заметила на столе письмо. Прочла адрес на конверте. Не распечатывая, положила назад: "Это потом... А сейчас пусть всё будет другое..."

Она пропустила время обеда. Не хотелось встречаться с больными и идти в столовую. В светлой маленькой комнате с гладкими белыми стенами тесно. Теперь хорошо сидеть на берегу моря, у самого прибоя, и слушать, и смотреть вдаль, ни о чём не думая.

Она взяла синий шарф, как будто бы эта вещь принадлежала теперь не ей, а ему, потому что он узнал её по синему шарфу. Повязала им голову вместо шляпы и, боясь встретить кого-нибудь из больных или из служащих, пошла к морю, опять на то место, где встретились они утром.

Это было в стороне от купален, около невысоких скал, куда обыкновенно никто не ходил гулять, и можно было сидеть одной целыми часами.

Ольга Николаевна села к самой воде, так что белые зубцы прибоя почти касались ног.

Посмотрела вдоль берега -- видно далеко: никого нет. Нагнулась и попробовала воду рукой. Тёплая, прозрачная волна мягко обхватила её руку по локоть.

"Сегодня я совсем здорова. Даже усталости нет. Искупаться бы. Уплыть далеко-далеко... Возьму и искупаюсь... один только разочек... И никому не скажу... Сегодня такой день. Сегодня мне можно", -- оправдывалась она. И быстро стала расстёгивать ботинки.

Солнце ещё высоко, но в воздухе пахнуло вечерней свежестью. Должно быть, потому по спине и плечам прошёл легкий озноб, когда она скинула рубашку.

На минуту остановилась. Почему-то стало жутко: море такое большое, далеко видно изогнутую линию прибоя. На берегу несколько лодок, и безлюдный берег кажется от этого ещё пустыннее...

Сделала над собой усилие и вошла в воду.

Волна подхватила, подняла её вверх и точно на сильных руках мягко опустила вниз. Сердце дрогнуло, и голова немножечко закружилась; блеснул в глаза ряд зеленовато-розовых от вечернего освещения волн, и так весело стало плыть вглубь моря. Берега не видно: кругом вода, небо, и кажется, никогда не устанешь, потому что волны сами несут вперёд...

Но вода быстро холодеет. Надо плыть к берегу. Она торопится, расстояние сокращается медленней. Белая кофточка и синий шарф на камнях кажутся всё так далеко. Пробует ногой дно: едва достаёт его кончиками пальцев. Плывёт ещё. Не смотрит на берег, чтобы потом сразу увидать его близко. Снова пробует ногой: вода по пояс. Она твёрдо встаёт на скользкие камни. Осторожно ступает, чтобы не поскользнуться. В потемневшей, но всё ещё прозрачной воде ноги кажутся белыми, как фарфор.

Выходит на берег и садится. От неровных камней больно, но так приятно чувствовать об них упругое, влажное тело. Воздух кажется теплей воды, и не хочется одеваться.

Она сидит долго, не двигаясь и не думая ни о чём. И вдруг неожиданное чувство молодости и счастья охватывает её. Точно впервые она ощутила жизнь, и вся отдалась этому ощущению. Не замечает, что солнце стало багрово-красным, почти касается моря и вечерний ветер подул с гор.

Она сидит в забытьи до тех пор, пока холод не заставляет вздрогнуть её всем телом. Она пугается и начинает одеваться, с трудом владея пальцами, потому что и они тоже дрожат от холода.

"Должно быть, я долго сидела. Озябла. Надо скорее домой. В тёплую комнату. Под тёплое одеяло".


--------


Ольга Николаевна захворала.

С утра начался озноб и сильный кашель, а к вечеру жар.

Пришёл Андрей Владимирович и сел около постели.

Она смотрела на него равнодушным, тяжёлым взглядом и называла "доктор"...

Рассказала, что вчера к вечеру пошла на море. Вода была тёплая. Она искупалась; потом долго сидела на берегу раздетая и очень озябла.

-- Мы пришли с вами часа в четыре, -- сказал Андрей Владимирович. -- Когда же вы пошли купаться?

-- Вероятно, около шести... Когда я шла с моря, солнце село уже...

"Зачем это нужно ему... Вернулись в четыре часа... Он узнал по синему шарфу, и мы пошли гулять..."

Она всё хотела вспомнить что-то и не могла. Равнодушно смотрела на Андрея Владимировича и думала: "Почему он не уходит?.. Я же всё сказала ему..."

-- Зачем, зачем вы меня не послушались?! -- говорил он, как-то сгорбившись и сжимая виски большими руками.

-- Я устала, доктор...

Он, казалось, не слышал её. Снова спрашивал. Говорил ей о чём-то. И брал за руку.

Ей было неприятно, что рука у него холодная и влажная, и она сказала:

-- Доктор, у меня голова тёмная... Я не могу больше...

Он ушёл. В комнате стало тихо и всё одного цвета.

"Зачем же закрыли комнату синим шарфом?" -- подумала она.

Больше она ничего не помнила...

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ольга Николаевна пришла в себя к утру. Первая мысль была: "Надо сейчас же ехать домой".

Голова была тяжёлая и руки чужие. За одну ночь она так ослабла, что у неё не хватало сил кашлять, и от этого тупая боль не проходила в боку.

Она попросила позвать к ней доктора.

Андрей Владимирович вошёл почти сейчас же, как будто бы дожидался за дверью.

-- Я хочу ехать домой, -- обратилась она к нему, не здороваясь и точно не узнавая его.

Он наклонился к ней и сказал:

-- У вас тяжёлая форма лихорадки. Это серьёзно, но пугаться нечего.

Ольга Николаевна подняла веки и удивлённо посмотрела на него.

-- Пугаться? разве я сказала? Я хочу ехать домой: к себе... и к детям, -- с трудом докончила она.

Он всматривался в лицо, как будто бы хотел определить, вполне ли она сознаёт свои слова.

-- Сейчас вам ехать невозможно, -- сказал он.

-- Но мне непременно надо... доехать до дому... -- отчётливо сказала она. Хотела сказать: "дожить"...

Но ей неприятно было так прямо говорить при постороннем человеке.

Андрей Владимирович встал. Лицо у него жалкое, растерянное. Ольга Николаевна подала ему руку и слабо улыбнулась.

-- Андрей Владимирович, -- первый раз она снова назвала его по имени, -- вы простите меня... вы не сердитесь... Я вам так благодарна... Это был единственный счастливый день в моей жизни... И больше не надо об этом.

Она устала говорить. Закрыла глаза. Он молча, до боли крепко прижал её руку к губам, и когда она открыла веки, его уже не было в комнате...

Ольга Николаевна знала теперь наверное, что завтра уедет. Пусть вынесут на носилках, если не хватит сил идти самой. Лучше умереть дорогой, чем здесь: ближе к дому. У неё появилось какое-то физическое ощущение дальности расстояния. Точно она видела перед собой весь путь, до мельчайшей подробности, и в конце его -- её дом с детьми и привычной постоянной жизнью, а в начале -- комната с белыми холодными стенами, в которой лежит она.

"Господи, как далеко... И все они там... А я здесь зачем-то... Какие-то люди, чужие люди около меня..."

Всю ночь она думала о детях. Она видела их маленькими, какими они были лет пять назад, когда, бывало, утром она брала их к себе в постель, и они засыпали около неё, прижимаясь друг к другу. А днём, куда бы она ни шла, бегали за ней, держась за платье, и со звонким смехом кричали:

-- Сама утка ходит... своих детей водит...

И теперь они одни. Маленькие-маленькие. Не за кем ходить им, держась за платье... А она зачем-то здесь. Одна. Совершенно одна... Да как же она могла уехать? оставить их? жить здесь?

Если бы можно было, Ольга Николаевна сейчас же встала бы и поехала на пароход. Но всё равно придётся ждать до утра.

"А вдруг не доеду... умру?"

Мысль о смерти кажется ей совершенно нестрашной: как будто бы к ней не имеет никакого отношения.

"Ну, а всё-таки, вдруг умру?" -- настойчиво спрашивает она себя.

И опять совершенно не страшно.

"Только бы доехать... только бы доехать домой... А там -- всё равно. Там всё хорошо... И умереть, если так нужно..."

Ольга Николаевна успокоилась совершенно. Посмотрела в окно: тёмные ветки качались на звёздном небе. И громадная, как чья-то лапа, тень пробегала по белой стене около кровати. Теперь она не боялась больше ни этих стен, ни чужих людей: она знала наверное, что завтра уедет домой.

Пароход отходил в десять часов утра.

Рано утром Ольга Николаевна позвала сиделку, сказала ей, что сегодня уезжает: надо помочь одеваться и укладывать вещи.

Сиделка перевела её на диван.

На столе стоял пустой стакан с засохшей веткой розы. Белый бутон повял. Несколько коричневых лепестков упало на скатерть. Тут же лежало нераспечатанное письмо из дому. Она забыла о нём.

Разрывает конверт. Торопится. Пропускает целые фразы, написанные мелким, как чёрный бисер, почерком, -- это пишет муж. Это после. В конце, наверно, приписка от детей... Ну конечно! на четвёртой странице сверху Лизанька. Всегда намажет. А заглавные буквы разрисует гирляндами.

Ольга Николаевна читает букву за буквой, точно рассматривает каждую из них, как она написана. Дочитывает до конца. Потом начинает сначала, и так несколько раз...

Лизанька пишет без знаков препинания; заглавные буквы, которые ей нравятся, ставит в середине слова: "Мамочка, миленькая, здравствуй, у меня новая кухня, папа из города привёз. Ощенились котята, очень маленькие. Приезжай скорей. Мы вчера ловили в пруду лягушек с хвостиками. Любящая тебя дочь Елизавета".

Коля совсем внизу, загибая каждую строчку дугой, приписал: "И я тоже ловил, у меня стоптались ботинки. Привези мне большую раковину, чтобы ползала. Я делаю с папой задачки на всякие действия и учу ять стихами. Приезжай скорей. Коля".

Ольга Николаевна сначала улыбается, когда читает эти письма, потом и смеётся, и плачет в одно и то же время.

-- Мы не опоздаем? -- спрашивает она сиделку.

-- Что вы, барыня: до парохода больше двух часов. Скоро доктор придут-с...

-- Разве он приходит так рано?

-- Теперь рано приходят...

Почти всё уложено. Остаётся круглая картонка для шляпы. Сиделка спрашивает:

-- Шарф прикажете уложить?

Она держит в руках синий шарф.

-- Да, уложите... Нет... дайте его сюда...

Она берёт из стакана засохшую ветку и завёртывает её в шарф.

-- Положите осторожней сверху...

-- Теперь всё, -- говорит сиделка, затягивая ремнём картонку.

-- Нельзя ли разбудить доктора и сказать, что я уезжаю?

Сиделка смотрит на неё с любопытством:

-- А разве доктор не знает?

-- Нет. Пожалуйста, пошлите к нему.

-- Да они, кажется, уж пришли, -- прислушивается сиделка и уходит из комнаты.

Ольга Николаевна тоже прислушивается и слышит в коридоре быстрые шаги и низкий знакомый голос.

Андрей Владимирович вошёл в пальто и в мягкой серой шляпе. Видимо, он так поражён был тем, что ему сказала сиделка, что не стал раздеваться.

Он остановился против неё, около стола.

-- Едете?..

-- Да... вчера вечером я решила окончательно.

-- Я как доктор, -- сказал он холодно, почти враждебным голосом, -- должен заявить категорически... что это совершенно невозможно...

Она попробовала пошутить:

-- Арестуйте меня именем закона.

-- Ольга Николаевна... Я, может быть, не имею права... простите мой тон... но о том не думаешь, когда перед тобой человек решается на самоубийство.

-- Почему? -- пожала плечами Ольга Николаевна. -- Не всё ли равно, где лежать: на пароходе, в вагоне или в этой комнате?

-- Но вы можете не доехать до дому, -- вырвалось у него.

Она откинулась на спинку дивана и несколько мгновений, молча, не двигаясь, смотрела на разорванный конверт, валявшийся на столе.

-- Вы сказали это, чтобы убедить меня остаться. Да? -- спросила она.

Он стоял бледный как полотно и молчал.

-- Доктор, я прошу вас сказать прямо: доеду я или умру дорогой?

В глазах Андрея Владимировича было отчаяние. Он не выдержал и растерянно проговорил:

-- Конечно... вы доедете... Но положение настолько тяжёлое... что почти наверное... вы тогда не поправитесь...

-- Я хочу одного, -- очень тихо, но твёрдо сказала Ольга Николаевна, -- умереть дома... Позовите сиделку вынести вещи. Вы проводите меня.

Андрей Владимирович молча кивнул головой. Он как-то сразу понял, что она уедет. И что больше не надо никаких слов.

Сиделка вынесла вещи, и комната стала пустой. Ольга Николаевна сама встала с дивана, сделала несколько шагов, но её качало из стороны в сторону, и она должна была опереться на руку Андрея Владимировича. С лестницы он почти нёс её на руках. Но когда сели на извозчика и душистый, тёплый воздух пахнул в лицо, Ольге Николаевне показалось, что ей сразу стало лучше.

До пристани около часу езды. Дорога ровная, крепкая. Резиновые шины и мягкие рессоры делают экипаж похожим на постель с пружинным матрасом. Справа утреннее, бледно-голубое море, слева сады с густой, влажной зеленью и яркими весенними цветами.

Ольга Николаевна забывает и о слабости, и о тупой боли в боку... Она едет домой... Сегодня четверг. В воскресенье утром она будет дома...

Андрей Владимирович молчит. Ей хочется, чтобы он не сердился, чтобы и ему было хорошо. Но она не знает, что сказать ему.

Но вдруг он сам начинает говорить, не оборачиваясь к ней:

-- Как всё странно складывается в жизни... совсем не так, как ждёшь... без всякой логики... по-своему... и почти всегда наперекор здравому смыслу... Встретишь человека... зачем-то всё в душе перевернётся вверх дном... потом опять... в разные стороны, и никогда больше не увидишься...

Голос его был спокоен, но Ольге Николаевне почему-то казалось, что он плачет.

-- Есть же на свете верующие люди, -- продолжал он, -- а по-моему, вот от одних этих случайностей можно всякую веру потерять... К чему? зачем? отчего? Ничего не понимаю! -- даже пожал он плечами.

Ей не хотелось говорить о таких грустных и серьёзных вещах.

-- Я боюсь, что пароход опоздает, -- сказала она.

-- Нет... Видите, направо -- это стоит ваш пароход.

-- Не опоздать бы...

-- Сейчас приедем... второго свистка не было ещё...

Когда подъехали к пристани, Ольга Николаевна хотела выйти из экипажа сама и ужасно удивилась, что не могла подняться и встать на подножку.

И опять Андрей Владимирович почти на руках внёс её на пароход.

-- Я лягу, -- сказала Ольга Николаевна, -- поезжайте домой.

Он молча стоял около неё, не зная, что делать, что сказать, как уйти и оставить её одну.

-- Ольга Николаевна... вернитесь...

Но он и сам почувствовал, что слова его бессильны и до неё не доходят.

Она отрицательно покачала головой. Ей даже трудно было сказать "нет".

На берегу дважды ударил колокол. Второй свисток.

-- Прощайте, Ольга Николаевна...

Она подняла на него глаза. Посмотрела долгим-долгим взглядом, и на одно мгновение что-то нежное, почти страстное мелькнуло в её лице.

-- Я вас... никогда не забуду, -- сказала она.

Ему хотелось крикнуть от боли. Но он сказал:

-- Прощайте.

И подал ей руку.

-- Я напишу вам о своей болезни.

-- Да... пожалуйста... А когда доедете... если можно... пришлите телеграмму.

-- Хорошо... пришлю непременно...

Но она так устала, что не может больше стоять на ногах.

-- Идите... пора... Не сердитесь, что я непослушная...

Последних слов он не слышит. Он жмёт концы её холодных рук и, как-то странно сгорбившись и не оборачиваясь, идёт к выходу...

На пароходе у Ольги Николаевны опять начался жар.

Всю ночь ей казалось, что она куда-то бежит, задыхаясь, что ей надо кого-то догнать, но кто-то хватает её, она борется, вырывается и снова бежит изо всех сил...

Утром жар прошёл, но всё тело болело и неприятно вздрагивало от липкого пота. Она сделала над собой усилие, встала и посмотрела в окно. Пароход подходил к молу. Надо выходить на пристань и на извозчике ехать на вокзал. Это последний трудный переход для неё: в поезде она будет лежать, как в комнате, до самого дома.

Пассажиры толпятся у дверей и у окон, хватают за рукава носильщиков и говорят зачем-то так громко, что голова кружится от этого крика.

Носильщик подходит к ней сам, даже не спрашивая, берёт вещи. Ольга Николаевна говорит ему:

-- Идите потише, я буду держаться за вас. Я нездорова.

Когда она наконец усаживается на извозчика, в глазах у неё вдруг темнеет, сердце останавливается и грудь кажется совершенно пустой. С трудом она приходит в себя.

"Теперь немного... Надо собрать все силы... скоро конец".

Экипаж прыгает из стороны в сторону, и каждый толчок отдаётся в боку такой болью, точно там разрывается что-то на мелкие, острые осколки. Вся набережная запружена телегами и людьми. Громадные мохноногие лошади везут железо, и в воздухе стоит нестерпимый лязг.

Чтобы не кричать от боли, Ольга Николаевна прижимается к острому краю пролётки и стискивает зубы.

До вокзала недалеко, но она подъезжает к нему почти в обмороке.

Подходит носильщик, высокий, загорелый, в белом фартуке.

-- Помогите мне встать, -- говорит Ольга Николаевна.

Но он почему-то спрашивает:

-- Одни, барыня, едете?

-- Да. Помогите встать, -- снова повторяет она.

Он смотрит на неё и вдруг улыбается доброй и смущённой улыбкой:

-- Лучше я вас донесу...

-- То есть как?..

-- На руках донесу. Лестница большая. Сами не дойдёте, барыня. Верьте слову, не дойдёте...

-- Я не знаю... разве это можно... пожалуй, уроните, -- нерешительно говорит Ольга Николаевна.

Но она чувствует, что сама, действительно, не в силах не только идти, но даже встать с извозчика.

Носильщик молча наклоняется к ней, обхватывает обеими руками и поднимает с извозчика. Одну минуту стоит, поправляется, чтобы ей было удобнее, и медленно несёт к широкой лестнице.

Ольга Николаевна резко подаётся вперед, невольно хватается за его плечо: ей кажется, что он падает вместе с ней.

-- Ничего, барыня, ничего: будьте покойны...

Сильными, твёрдыми шагами, не спеша, подымается он с одной ступеньки на другую. И она чувствует только, как напрягаются у него мускулы на руках и шее.

Ольга Николаевна теперь выше всех. Ей видно далеко кругом. Она невольно пробегает взглядом по всем лицам. И ждёт, что, глядя на неё, будут улыбаться: должно быть, очень смешно, когда взрослого человека несёт носильщик.

Действительно, все смотрят на них. Но никто не смеётся. Молча дают дорогу. И у всех одно и то же странное выражение глаз: точно они боятся её и ждут от неё чего-то...

Ольге Николаевне безразлично, что думают о ней; только поскорей бы уйти от этих упорных, чужих взглядов.

Носильщик подымает к ней загорелое мохнатое лицо и говорит:

-- Я вас, барыня, прямо в вагон отнесу. И потом уж за билетом схожу.

-- Да... отнесите, -- как в тумане отвечает она, -- куда-нибудь... только лечь...

Она почти не сознаёт, что с ней. Достаёт деньги. Говорит, куда брать билет, как положить вещи. Но как будто бы всё это говорит кто-то другой, чужим голосом, и она слышит этот голос издали: такой он глухой и слабый...

И всё стихает. Она остаётся совершенно одна.

"Значит, теперь можно лечь... отдохнуть... до самого дома..."

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бред и действительность спутались в её мозгу.

То видела она себя на берегу голубого озера, через которое были протянуты красные дрожащие нити. То наклонялось над ней чьё-то широкое лицо с рыжими усами, и чей-то голос отчётливо спрашивал:

-- Кипяточку прикажете?

Она отвечала:

-- Нет... принесите холодной воды...

Но это говорила не она, а её старший брат, умерший лет десять назад от тифа...

То чудилось ей, что она тонет и кто-то кидает ей синий шарф. Она хватается за него, но в руках остаются синие клочья. А на берегу Коля и Лизанька машут руками и почему-то покатываются со смеха. И этот смех так страшно врезается в уши. Она хочет сказать им, чтобы они перестали, но вода заливает ей рот, и она не может дышать...

Ольга Николаевна судорожно напрягает грудь, чтобы вздохнуть, и кричит:

-- Не смейтесь... Коленька... Лизанька... Да не смейтесь же вы!..

И снова исчезает всё. И вместо Коленьки и Лизаньки стоит какой-то незнакомый человек и спрашивает:

-- Вас встретит кто-нибудь в Крайнове?

Ольга Николаевна отвечает:

-- Да... я телеграфировала мужу...

И всё это не казалось ей странным, как будто бы так и должно было быть.

И когда она увидала над собой расстроенное, озабоченное лицо мужа, а вместо тёмно-серой верхней койки голубое небо, она долго не могла понять: сон это или она действительно приехала домой...

Наконец решила: "Ну, конечно, я дома... вот и Лизанька... и Коля..."

И первый раз за всю дорогу вздохнула легко, всей грудью.

По-прежнему путались бред и действительность, но теперь всё стало другое.

Вошли какие-то люди.

"Это доктора", -- подумала Ольга Николаевна.

И почему-то сказала:

-- Принесите Лизаньку...

-- Сейчас, сейчас, -- торопливо ответил чей-то голос.

Она узнала голос мужа и поняла, что он чем-то страшно расстроен. Ей стало жалко его. И, чтобы успокоить, она сказала:

-- Мне гораздо лучше...

А вот и Лизанька... Маленькая, полная девочка с мягкими, пушистыми волосами... Тянется к ней худенькими, прозрачными ручками и говорит, говорит что-то на своём смешном детском языке...

-- Милая... любимая моя девочка... опять ты со мной...

Коленька стоит в синей рубашечке рядом и говорит:

-- Мамочка, это навсегда.

"Что навсегда?" -- думает Ольга Николаевна. Но ей хорошо, и она отвечает:

-- Навсегда, конечно, навсегда...

Теперь они с ней. Больше ей ничего не надо. Ольга Николаевна силится вспомнить, почему ей было раньше так плохо и где были её дети... но никак не может...

"Пусть, пусть... не всё ли равно... ведь теперь они со мной... навсегда..."

И вдруг делается так светло... так просторно... тихо...

Ольга Николаевна чувствует, как тёплая волна заливает ей грудь.

Где-то далеко чей-то странный голос глухо выкрикивает:

-- Льду... льду... скорее...

Но она не вслушивается в этот крик.

Лизанька крепко, до боли, сжимает ей шею прозрачными ручками и шепчет над самым ухом:

-- Мамочка... мамочка... милая...

Ольга Николаевна чувствует, как всё светлеет и в ней, и вокруг неё, и едва слышно, одними губами, она говорит:

-- Как... хорошо...