# Первая ложь

Валериан Яковлевич Светлов

Рассказ.

## Валериан Светлов


## Первая ложь


Рассказ


## I


В будуаре Ольги Степановны, где она имела обыкновение доканчивать свой туалет, пахло духами и дорогой пудрой. Ольга Степановна нервничала -- как всегда, прежде чем выехать из дому: не находилась на определённом месте нужная брошка, а уж перчатки почему-то всегда исчезали бесследно; тщетно перерывались шкафы, шифоньерки, ящики и картонки, на что тратилось, по положению, добрых полчаса времени. Когда отчаяние доходило до зенита, оказывалось: перчатки, мирно приютившись, лежали в углу дивана.

-- Кому только могла придти идиотская мысль засунуть их в такое место! -- нервно восклицала Ольга Степановна. -- Это, наверно вы, Берта! -- обращалась она к горничной.

Берта, чрезвычайно выдержанная горничная, два года тому назад взятая из евангелической общины и хорошо изучившая свою барыню, с обычным своим предупредительным видом молчала.

-- Вы не слышите? -- нервничала барыня. -- Я говорю: это вы их сюда положили?

-- Nein, Frau, -- спокойно отвечала Берта.

-- Ну, так значит святой дух.

Петя, сын Ольги Степановны, лет одиннадцати, сделавший себе дурную привычку присутствовать при сборах матери из дому, фыркал.

-- Так это значит ты! -- накидывалась на него мать.

-- Я? Бог с тобой, мама! Я их и не видел.

-- Так чему же ты смеёшься?

-- Ты говоришь "святой дух"... Мне смешно.

-- Ничего смешного нет! У перчаток ног нет, и они не могут сами передвигаться.

Петя заливался смехом. Вообще, он был очень смешлив. В нервные минуты матери это её раздражало.

-- Ты только и делаешь, что смеёшься, -- сердито проговорила она.

-- Да как же не смеяться, мама? У перчаток -- ноги! У перчаток -- пальцы, и они могли дойти на пальцах как клоуны в цирке.

-- Перестань болтать глупости. И пожалуйста, в десять часов ложись спать. С тобой побудет дядя Гриша; я просила, чтобы он не уходил до десять часов вечера.

Мальчик сделал гримасу.

-- Что ещё?

-- Дядя Гриша всегда сердится, когда ты просишь его оставаться со мной. Пусть лучше Берта останется.

-- Берта уходит. Сегодня её день.

-- Ну, Настя.

-- Настя и без того останется дома. Но, пожалуйста, не торчи на кухне, а ложись в десять часов спать. Теперь -- семь без двадцати... Ай, как поздно! Юбилейный банкет назначен в семь, и мы только-только успеем доехать. Всё ты со своими разговорами! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не торчал здесь всё время... Берта, узнайте, подана ли карета, и готов ли барин.

Берта исчезла, потом вернулась.

-- Карета ist fertig.

-- А барин?

-- Schon lange.

-- Ну, матушка, какой дикий вопрос! -- показавшись в дверях, проговорил Пётр Николаевич. -- Когда же я бываю не готов! Я уж часа полтора как сижу во фраке с Гришей в кабинете.

-- Отлично, отлично... сейчас едем.

-- Сомневаюсь.

-- Ах Боже мой, разве ты не видишь -- я готова?

-- Не вижу, потому что на тебе нет ещё лифа.

-- Это одна минута. Берта, дайте лиф. Нет, постойте... Принесите зеркало и подержите, чтоб я видела с трёх сторон -- хорошо ли причёсана голова?

Пётр Николаевич, махнув рукой, вышел:

-- Ежели бы я курил сигары, то успел бы выкурить две.

-- Однако твоя сестрица одевается! -- войдя в кабинет, сказал он, обращаясь к Григорию Степановичу.

-- Если бы у нас в училище собирались так на парад...

Юнкер засмеялся и звякнул шпорами.

-- Так ты останешься с Петькой? Сегодня, как нарочно, такой день, все исчезли из дому -- madame ушла с утра, Берта уходит, одна Настя...

-- Я уж обещал Ольге, -- недовольным тоном ответил юнкер. -- Что за принц такой ваш Петя, что не может один побыть два-три часа?

-- А что? Ты хотел идти куда-нибудь...

-- Конечно. Вот удовольствие сидеть на праздниках дома! Мне это и в училище надоело. A propos. Es-tu assez riche pour me prêter?..

-- Ah, voilà, je m'y attendais! Но что у тебя за несоответственные слова... Prêter? Prêter предполагает отдачу. А тебе нужно без отдачи. Ведь так?

-- Ну... так, -- улыбнулся юнкер. -- Но это приличнее.

-- Enfin... сколько?

-- Mon Dieu, pas grand'chose. Une misère...

-- Ладно, ладно -- сколько?

-- Ну пятьдесят, что ли.

-- Ого! Хорош misère... На прошлой неделе...

-- Ах, какая у тебя манера вести бухгалтерию!

-- Да, но и на позапрошлой неделе...

-- Ну да! Так что же такое? Enfin est-ce oui ou non?..

-- C'est oui, отстань.

-- A la bonne heure! Ты ведь знаешь мою милую мамашу, свою почтенную тёщу. Le terme -- c'est tout. Avant le terme tu pourrais crever que tu ne toucherais rien.

-- А зачем тебе такая уймища денег?..

-- Какой нелепый вопрос! Разве я выдумал деньги? Охотно обходился бы без них, честное слово. Но они выдуманы, que veux-tu? Что ж мне делать?..

-- La petite danseuse d'Aquarium?

-- Tu n'y est pas, mon cher. Avec tes miserables cinquante roubles -- la petite danseuse? Tu n'y songe guère.

-- Ну... пятьдесят да пятьдесят делают сто, да ещё двадцать пять -- ça fait toujours quelque chose!

-- Ах, опять бухгалтерия. Принести счёты?

-- Нет, merci. Enfin qui est la petite en question?

-- Ты не боишься состариться... C'est Jenny l'ouvrière, -- засмеялся юнкер и, ловко приняв пятидесятирублёвку, небрежно скомкал её и опустил в карман брюк.

-- Ты готов? -- крикнула у дверей кабинета Ольга Степановна в длинном сорти-де-баль, окончательно готовая.

Пётр Николаевич засмеялся.

-- Конечно, -- сказал он. -- Не только готов, а перепёкся.

Она сделала гримасу.

-- Однако ты во фраке, а не в шубе.

-- В шубе?! Но не мог же я сидеть в шубе час и три четверти!

-- Удивительная манера всё преувеличивать. Держу пари, что ты у него просил денег, -- обратилась она к брату.

-- Почему?

-- По лицу. Так, пожалуйста, Гриша, не уходи до десяти часов.

-- C'est entendu. Будь покойна.

Супруги уехали.


## II


Юнкер прошёл по гостиной, звеня шпорами.

-- Вот ещё, торчать здесь до десяти часов вечера! -- возмущённо ворчал он, измеряя гостиную. -- И ради чего? Ради Петьки! Что такое Петька? Шиш, с которым ровно ничего не может сделаться дома.

Он заглянул в детскую.

-- Эй ты, шиш!

Мальчик высунулся из двери.

-- Я не шиш, дядя Гриша.

-- Разговаривай!.. Ты что, боишься один дома сидеть?

-- Не боюсь.

-- Ну так что же? Для чего тебе непременно нужна нянька?

-- Мне скучно.

-- Ах, скажите пожалуйста, какой принц! А мне не скучно здесь с тобой околачиваться? Тётка ты, а не мальчик! Другой бы обрадовался свободе, а ему непременно надо, чтобы мадам при нём торчала.

Петя фыркнул.

-- Какая же madame -- в шпорах!

-- Остри ещё!

Юнкер снова зашагал по гостиной, а Петя уселся на диване с ногами. Ему всегда запрещали делать это, чтобы не пачкать обивки, но теперь он очень обрадовался отсутствию матери и madame и с удовольствием поджал под себя ноги.

-- Дядя Гриша?

-- Что тебе?

-- Скажи, пожалуйста, что такое банкет?

-- Банкет, -- протянул юнкер. -- Мне, брат, надоело отвечать на это и в училище, а ещё ты тут пристаёшь с глупостями. На какого рожна тебе знать это?

Однако он припомнил из курса фортификации значение этого слова и недовольным голосом ответил:

-- Банкет -- это насыпь для помещения стрелков, на внутренней крутости бруствера. Всё равно ничего не понял! Так только, чтобы язык чесать...

Мальчик сделал изумлённое лицо и спустил ноги с дивана.

-- Разве там будут стрелять? -- спросил он.

-- Где? -- огрызнулся юнкер.

-- Куда мама поехала с папой. Она сказала -- на банкет.

-- Ты глуп! -- окончательно рассердился юнкер. -- Банкет -- это обед в честь кого-нибудь...

-- А ты говоришь -- для стрелков.

-- Отстань.

Мальчик помолчал, но не мог сидеть долго, не разговаривая, и снова спросил:

-- Дядя Гриша?

-- Ну?

-- А что такое "рожна"?

-- Отстань.

Юнкер начинал неистово скучать.

Он прощупал в кармане пятидесятирублёвку, и ему захотелось поскорее отделаться от скучной обязанности изображать madame.

Он велел немедленно подавать обед.

За обедом он ел торопливо и соображал, как бы высвободиться из дому под достаточно приличным предлогом. В то время как Петя усиленно занимался уничтожением крема, пользуясь отсутствием необходимого надзора, и рисковал расстроить себе желудок, дядя Гриша, быстро сообразив что-то, вышел в переднею, отворил двери на лестницу и позвонил, затем с такой же быстротой запер их и снова с шумом открыл.

-- Что вам надо? -- громко заговорил юнкер, ни к кому не обращаясь, так как никого на лестнице не было.

Затем произнёс неразборчиво несколько слов и опять нарочито громко произнёс:

-- Требуют немедленно? Хорошо. Скажи, пообедаю только. Или лучше ничего не говори. Я -- сейчас.

Он быстро захлопнул двери, так что прибежавшая на звонок Настя ничего не успела увидеть.

-- Ну, брат, надо ехать в училище, ничего не поделаешь! -- недовольным тоном сказал он мальчику, возвращаясь в столовую. -- Требуют в училище.

Петя надулся.

-- Вот так всегда! -- сказал он. -- Обещаешь посидеть и уходишь.

-- Я чем виноват? Слыхал, ведь, не глухой?

-- Слыхал.

-- Ну, так и скажи своей маме. Приходил, мол, посыльный, дядя Гриша очень сердился, мол, а ты ложись раньше спать, вот тебе и не скучно будет.

-- Не скучно! У всех Рождество, ёлка, а мне -- спать.

-- Ну, пореви ещё, тётка! У других была ёлка, и у тебя будет. Не всё ли равно? Какая разница?

Мальчик готов был заплакать, но удержался.

"Буду с Настей играть в шашки, -- в утешение себе подумал он, -- и уж так сделаю, что непременно запру её".

-- Дядя Гриша?

-- Чего тебе?

-- Ты не можешь мне сказать, Бессарабия в Африке?

-- В Африке.

-- В северной или южной?

-- Посредине.

-- А мыс Гаттерас?

-- Что мыс Гаттерас?

-- Где он?

-- В Гренландии.

-- А кого больше: людей или птиц?

-- Отстань. Что ты мне репетицию по географии делаешь, что ли? Мне, брат, и свои-то надоели. Ну, так прощай, мне некогда, веди себя хорошенько, а главное, -- заваливайся спать.

-- Мне не хочется спать.

-- Глупости! -- важно заметил юнкер. -- В твои годы я спал. Повернись носом к стене и заснёшь.

-- Не засну.

-- Ну, так проговори сто раз "мыс Гаттерас" -- и заснёшь.

Мальчик обиделся.

-- Сам говори, коли хочешь.

-- Ну-ну, не дерзи. Скажи-ка маме, что меня потребовали, и я мол очень жалел. В другой раз посижу.

-- Не посидишь.

-- Посижу. Прощай!

И юнкер скрылся.

Петя ушёл к себе в комнату, пошевелил солдатиков, которые ему опротивели, рассыпал бирюльки и, собрав их, спрятал в коробку. Ко всему он потерял вкус. Потом открыл "Обитателя лесов" и стал читать. Но чтение не удавалось. В окнах надворного флигеля, приходившихся как раз против его окна, засветилась многоцветными огнями ёлка, и за морозным стеклом мелькнули тени детей. Петя прильнул лицом к окну своей комнатки и не мог оторвать глаз от соблазнительного зрелища.

Настя гремела посудой в столовой.

Петя позвал её.

-- Чего вам? -- спросила она.

-- Настя -- вон ёлка, видите?

-- Вижу.

-- А у меня нет.

-- Нет, так будет. Ёлку можно делать до Крещения.

-- А мама не заказывала вам ёлку?

-- Нет.

-- А дядя Гриша ушёл.

-- Знаю. Они завсегда уходят.

-- Настя, давайте играть в шашки. Я вас запру.

-- Некогда мне, Петя, надо со стола убрать.

-- А потом?

-- А потом видно будет.

Настя ушла, а Петя опять подошёл к окну.


## III


Настя возилась в кухне, перемывая посуду, потому что служившая в доме для этой цели девочка тоже ушла со двора.

Настя знала, что когда уходили со двора мадам, Берта и девочка, то ей надлежало оставаться дома, чтобы сторожить Петю. Уходу юнкера она ничуть не удивилась, потому что это стало уже обычным явлением.

Она была не в духе. В квартире старшего дворника была в этот вечер ёлка, на которую была приглашена и она. Старший дворник был вдов и имел сына Броню. Дворник давно и безуспешно ухаживал за Настей, но Настя только в последнее время стала "отвечать" ему. Их роман достаточно уже подвинулся, и на сегодняшний вечер она очень рассчитывала, как вдруг вспомнила утром, что сегодняшний день принадлежит Берте.

"Палки с неба будут валиться, а немка не уступит своего дня", -- подумала Настя. И хотя палки с неба не валились, но Берта своего дня, действительно, не уступила и, как только господа уехали, исчезла из дому.

-- Вот и сиди с Петей и играй в шашки! -- проворчала Настя. -- Эх жизнь! Кто там?

Это вошёл старший дворник.

-- Это я-с, краля моя.

-- Ничего я вам не краля, а Настасья Егоровна.

-- Тэк-с...

-- Да, уж с тем возьмите. Чего тебе?

-- Так, что у меня ёлка, Настасья Егоровна, и желательно было бы, чтобы вы осветили праздник своим присутствием.

Настя фыркнула.

-- Я не фонарь, чтобы светить тебе.

-- Благоволите, Настасья Егоровна.

-- Не проедайся. Все слова твои по пустому.

-- Что так-с? Завсегда оказывали внимание...

-- И врёшь, вовсе не завсегда.

Дворник взял у неё тарелку, мочалку и стал помогать ей в мытье посуды.

Настя нисколько не препятствовала ему в этом; вымыла под краном руки, сняла передник, пригладила перед зеркалом волосы и заговорила:

-- Человек-то вы хороший, Семён, хотя и бывший солдат, а уж бывший солдат, известно, к женщинам никакого уважения не имеет...

-- Напрасно-с изволите говорить, я к вам со всяким уважением.

-- То и говорю: человек вы будто хороший, и я к вам завсегда пошла бы в гости, особливо в такой вечер, а только наш маленький барин один оставшись и потому невозможно.

-- А господа-то ваши?

-- Удрамши.

-- А мадама?

-- С утра задрала хвост.

-- И никого дома нету?

-- Никого.

-- Это действительно...

Семён задумался и чуть не разбил тарелку, которую вытирал полотенцем.

-- Однако без вашего присутствованья моей ёлке никак невозможно, Настасья Егоровна. О6думайте-с.

-- Обдумала уж. Не выходит, Петя скажет, ежели уйду.

Семён вдруг быстро положил на стол тарелку и крикнул:

-- А я придумал!

-- Как это? -- с оттенком надежды в голосе сказала Настя.

-- Так что значит в доме вы и Летя?

-- Да, сказано уж.

-- И оба скучаете?

-- Натурально.

-- Ну так забирайте мальчугана с собой и -- айда! Мы, стало быть, развлекаться будем, а он с Бронькой моим повозится. Кухню запрём на ключ. Вот тебе и весь сказ, всем весело будет.

Настя отрицательно покачала головой. Это было похоже на дело, и ей очень показался соблазнительным проект Семёна; ничего невозможного в нём не было, хотя было страшновато.

-- А как мальчик-то проболтается? -- с сомнением спросила она.

-- А вы ему внушите: мол так и этак... И коли ежели что, то не тово... Ну и прочее.

-- Попробую, -- пожав плечами, проговорила Настя и отправилась в комнаты.

Петя строил на столе какую-то чудовищную пирамиду и в качестве материала для постройки пошли у него и кубики, и оловянные солдатики, и бирюльки, и шашки, и даже "Обитатель лесов" со "Всадником без головы" и "Молодым буром из Трансвааля". Но "Молодой бур из Трансвааля" оказался тяжелее всего, и под его тяжестью рухнула грандиозная пирамида.

Петя сначала очень рассердился, но, увидя входящую Настю, чрезвычайно ей обрадовался.

-- А... это вы! Ну, садитесь Настя, будем играть в шашки.

Она села.

Мальчик расставил шашки. Они сыграли две партии. Ни Петя, ни Настя не умели играть и передвигали шашки зря; но Петя неизменно уверял, что он запер Настю.

-- Да почему же запер?

-- Да уж запер.

-- А я эту -- съем, вот и не запер.

-- Как же вы её съедите, Настя, когда за ней другая?

-- А что, Пётр Петрович, -- отодвинув шашечную доску, спросила Настя, так как им обоим уже надоело играть, -- без ёлки-то, поди скучно.

-- Конечно, скучно.

-- И сама вижу, что скучно. Да что поделаешь? Оно бы, положим, можно...

-- Что можно? -- встрепенулся Петя.

-- На ёлку-то попасть.

-- Да ну? Правда?

-- Известно, не вру. А только...

-- Что -- только?

-- Опасно. Неравно разболтаете: и вам попадёт, и меня с места сгонят.

-- Я не разболтаю. Я уж не маленький.

-- Кто вас знает? Ещё с места сгонят, а место, нельзя сказать, недурное. И даже хорошее...

-- Не разболтаю, Настя, миленькая... А где ёлка-то? Там, в окне?

-- Нет, у Семёна. Хорошая ёлка, всё так же, что и у господ. Семён-то ведь богатый. Да и все гирлянды, и орехи золотые, и пряники со всех ёлок собрал, что в доме, по квартирам, были. Не хуже, чем у других, стало быть, а может, что и лучше.

У мальчика разгорались глаза. Он слушал Настю, открыв рот. Страстное, необузданное желание видеть ёлку с её праздничными огнями, фонариками, яблоками, золотыми орехами и пряниками овладело им.

-- Настя, Настя, миленькая, поведи меня на эту ёлку. Ещё не поздно, не опоздали?

-- Нет, какое опоздали! Восемь часов только. Спать-то вам в десять. Ещё два часа времени.

-- Настя, поведите...

-- И Броня будет там, -- подливала масла в огонь Настя.

-- И Броня?! Мне мама не запрещала с ним иногда видеться. Так пойдём?

-- А как выдадите?

-- Я-то? Что я фискал, что ли?

-- Аль повести? Что ж, я не для себя! Я для вас доброе дело хочу сделать, удовольствие оказать. Что так зря-то в комнате сидеть. Никакого удовлетворения нету.

-- Никакого, Настя. Так пойдём?

Настя поставила Петю перед собой, зорко взглянула ему в глаза и внушительно проговорила:

-- Ну, пойдёмте. А только помните: ежели проговоритесь -- грех будет на вашей душе. И погонят меня с места -- вы будете виноваты. А Господь не простит этого.

Но Петя уже ничего не слушал. Он только кивал в такт головой и рассеянно смотрел на Настю. Но и мысли, и взоры его были уже далеко. В его воображении быстро выросла рождественская ёлка со всеми её соблазнами и, как необходимая принадлежность к ней -- Броня.

Воспитанный дома, вне общества мальчиков, Петя давно уже чувствовал непреодолимую потребность в мужском обществе, инстинктивную жажду общения с мальчиками, среди которых он мог бы иногда проявить зарождавшиеся в нём позывы к резковатой выходке, грубоватому слову и вольному обращению. Броня импонировал ему именно своей грубостью и резкостью, которая очень нравилась Пете и казалась лихостью и геройством. Он побаивался этого мальчика, завидовал его свободе торчать под воротами, слоняться по двору между сложенными дровами и бегать по улице. Иногда Петя останавливался под воротами и болтал с Броней о всяких детских делах, и Ольга Степановна не мешала ему в этом, потому что у Ольги Степановны бывало обыкновенно семь пятниц на неделе, если не все восемь. И бывали пятницы демократические и бывали аристократические. На первых проповедовалось общение с народом и близость к природе, на вторых -- благовоспитанность и держание себя подальше от "хамов".

-- Ну так идём, Настя?

Настя глубоко вздохнула, потопталась на месте и, наконец, решительно сказала:

-- Идём. Что уж! Для вас только.


## IV


В дворницкой, довольно обширной, но низенькой комнате, было светло и весело. Ёлка, хотя и небольшая, была очень хорошо убрана, и разноцветные восковые свечи ярко освещали её. В углу комнаты стоял стол, накрытый серой скатертью с красной вышивкой в русском стиле по бортам; на столе -- ряд бутылок и яств.

Настю с Петей встретили радостно.

Семён встал и низко поклонился ей и Пете:

-- Здравствуйте, Настасья Егоровна. Здравствуйте, барин. Оченно даже хорошо, что пожаловали. Ваш Броня оченно скучал... С праздником...

Он, очевидно, был несколько смущён и не знал, что говорить дальше и следует ли говорить. Петя тоже имел растерянный вид, хотя не сводил глаз с ёлки и с её ярких огней; но в этой небольшой и плохо обставленной комнате ему вдруг стало не по себе.

Семён налил рюмку какой-то удивительно сладкой и тягучей наливки тёмно-красного цвета и поднёс её Пете.

-- Не откажите, с праздничком...

Петя взглянул на Настю нерешительно и отстранился от рюмки.

Настя мигнула ему и проговорила:

-- Ничего, можно. От рюмочки не станется.

Петя выпил и сразу почувствовал себя свободным и развязным. И комната показалась ему лучше.

-- Вкусно, -- сказал он, облизывая языком губы.

-- Тогда ещё не позволите ли? -- предложил Семён.

-- Ну уж это ты брось! -- строго остановила его Настя. -- А то ведь мы и уйдём.

-- Зачем же-с, помилуйте! -- испугался Семён. -- Я ведь от души, а ежели возбраняете, так и не надо.

В комнате было ещё две горничных из соседних квартир, и Настя была знакома с этими горничными. У Семёна как у бывшего военного общество было также военное -- какой-то ефрейтор бравого вида с щетинистыми усами и писарь, пришедший с балалайкой.

Гости уселись у стола, и у них вскоре, под влиянием выпивки и закуски, завязался оживлённый разговор. Дети возились у ёлки, и на них никто не обращал никакого внимания. Но когда Броня чуть не опрокинул ёлку, Семён цыкнул на него и велел им обоим сесть за стол.

Семён нарезал ветчины и наложил на тарелку перед детьми.

-- Кушайте, -- сказал он.

И они покорно начали есть. Семён же не стеснялся присутствием барчука и не обращал на него внимания, весь сосредоточившись на Насте, которой он умильно смотрел в глаза, и даже отважился обнять за её довольно плотную талию. Настя успела уже выпить два стакана пива и стаканчик густой наливки: суровость её прошла, она повеселела и стала очень болтлива.

-- Выкушайте ещё, кралечка, -- сказал ей Семён, -- плюйте на всё, нечего стесняться. Свои всё. Нашего дома горничные со своими супирами.

-- С супирами?

-- Так точно, -- галантно подтвердил писарь.

-- Это что же -- супир?

-- Это, так сказать, ухажёр. Потому, ежели кто ухаживает за таким, примерно, бутончиком, как сия девица Даша из номера четвёртого, так беспременно в её присутствии воздыхает и держит глаза к небу, а в худшем случае жизни -- к потолку. Вот, как по-французски, значит, "супире" это самое воздывание любовно, то и выходит, что ухажёр и есть самый супир. А потому выпьем? Выпьем, Даша, Дульцинея моя Таборская.

-- У вас и без того глаза-то на что похожи от водки?

-- "Не укоряй меня без нужды! Возвратом нежности моей!" [романс на стихи Е. А. Баратынского "Разуверение"] -- фальшиво запел писарь, взяв балалайку. -- Сей простонародный инструмент нынче весьма, можно сказать, в моде. И наш полковой адъютант совместно с батальонным занимаются сим спортом.

Слова писаря о супирах только теперь добрались до сознания ефрейтора, и он вдруг хихикнул.

-- Вы это чего же-с, Филипп Иваныч? -- спросил его писарь. -- Аль приснилось что? -- В его тоне чувствовались насмешка и лёгкое презрение к этому необразованному неучу.

-- Ничего не приснилось. Я о супирах. Занятно. Это стало быть, и мы с Женей -- супиры?

-- Ах, вы вот когда спохватились! Всеконечно-с. Ежели вы за Женей ухаживаете, значит супир. А Семён -- супир Настасьи... Настасьи...

-- Егоровны, -- подсказал дворник.

-- Так-с. А ваш папа -- военный? -- спросил писарь, обращаясь к Пете.

-- Нет.

-- Шпак, значит.

-- Вовсе не шпак, -- обиделся Петя. -- Он служит в министерстве.

-- Я и говорю -- шпак.

Петя, сидя за столом, опять почувствовал неловкость, и его детская гордость проснулась. Он смутно чувствовал, что ему здесь не место, и что если бы об этом узнали его родители, то ему здорово бы попало, и, конечно, ещё больше Насте, приведшей его сюда.

Настя выпила ещё наливки и окончательно осовела.

Теперь и она смотрела масляными глазами на Семёна.

У горничной Жени шёл разговор с Филиппом Иванычем. Она ему сообщила, что хочет уходить с места.

-- Нехорошее разве? -- спросил ефрейтор.

-- Место ничего себе. И даже хорошее -- докторское. Доходы есть. А только с кухаркой нелады.

-- Что ж так?

-- Чухонка она, -- сказала Женя, подняв к верху свой курносый нос, что всегда служило у неё выражением чрезвычайного презрения. -- А известно, все чухонки -- нехристи. Окромя того, колдовством занимается.

-- Колдовством? -- с комическим ужасом спросил писарь. -- Соблаговолите, представить доказательства сему тяжкому обвинению в конце истекающего столетия.

-- Известно, колдовством. У нашего доктора Вагнера ни одна кухарка никогда не живёт дольше двух месяцев, не то чтобы заживаться. А эта пятый год выживает Не колдунья, скажите?

-- На костёр её! -- пошутил писарь. -- За косы и на костёр.

-- Вам бы только зубы скалить, -- обиделась Женя.

-- Совсем даже напротив: пятый год живёт -- это не жук начхал! Я совершенно серьёзно.

Ефрейтор, который только что сообразил, что писарь издевается над его Женей, счёл долгом обидеться.

-- Ты... тово, -- сказал он ему, -- чего липнешь? Она тебя не трогает? Не тронь и ты её. Как погляжу я на тебя -- гусь же ты, брат!

-- Значит тебе не товарищ, -- с той же наглой усмешкой проговорил писарь.

Даша и Семён рассмеялись, первая -- визгливо, второй -- сдержано, но ефрейтор не понял и весьма искренно заявил:

-- Известно, не товарищ. Ты -- писарь, я -- солдат. Какой я тебе товарищ? Моё дело -- строевое, твоё -- бумаги марать...

Но вдруг его словно что осенило, точно луч молнии прорезал его сознание, и он сразу освирепел:

-- Сам ты -- свинья! -- закричал он. -- Строчило проклятое! Не я, а ты, стало быть, свинья, коли такие твои слова к старшему...

-- Дошло! -- прошептал писарь и обнял Женю, которая взвизгнула и покрыла этим визгом протест ефрейтора.

Настя осоловела, и голова её лежала на плече Семёна, который гладил своей могучей дланью её белобрысые волосы.

Дети давно сползли с табуреток и возились около ёлки.

Броня с важным и серьёзным видом что-то рассказывал Пете тоном, не допускавшим сомнения и возражения с его стороны.

-- Сегодня вышел я за ворота и хочу перебежать улицу, вдруг поперёк -- слон! Огромный. Как хватит меня хоботом поперёк тела -- да кверху.

-- Ну? -- протянул Петя.

-- Вот те и ну!

-- А потом что?

-- А потом перекувырнулся я раза два в воздухе, да шлёп оземь.

-- Расшибся?

-- Малость. А из хобота он фонтан выпустил.

-- Ну? -- опять спросил Петя.

-- Чего нукаешь? Правду говорю. Пошёл дальше -- на тумбе сидит преогромная обезьяна.

-- Обезьяна? -- радостно переспросил Петя.

-- Она самая.

-- Откуда же она забралась на тумбу?

-- Надо быть, из Африки.

-- А потом что?

-- Протянула руку и вырвала у меня из головы несколько волосков.

-- Больно было?

-- Стра-асть!

-- Плакал?

-- Что я баба, чтобы плакать?

-- А что же ты сделал?

-- Хватил её по шее. Она кубарем и покатилась. Ну, народ собрался. Городовой её в участок взял.

-- А тебя?

-- Меня-то? Я -- дворницкий сын, -- с некоторой гордостью заявил Броня, -- меня никто не может взять в участок. Это тебя вот -- дело другое.

-- Меня тоже не могут -- я господский сын. Мой папа...

-- А для кого участок-то? Для господ и есть, а не для дворников.

Петя почувствовал себя глубоко оскорблённым. Он понял, что и слон, и обезьяна были издевательствами над ним, и ему стало стыдно, что он так глупо поверил этому. Ему захотелось отомстить.

-- А на меня вчера набросился ягуар! -- сказал он, не желая отставать от Брони. -- Насилу madame оттащила.

Но Броня сделал такие злобные глаза и так грозно взглянул на Петю, что тот сразу осёкся.

-- Правда... ягуар... большой такой... -- беспомощно лепетал он.

-- А костей он не изломал тебе?

-- Не-ет... Мадам оттащила...

-- Ну так я тебе изломаю, ежели ещё про ягуара скажешь...

-- Настасья Егоровна, -- говорил Семён, обращаясь к своей подруге, -- отгадайте загадку?

-- Загадывай.

-- Первое -- я люблю, второе -- вы любите. А всё вместе мы тепереча, значит, оба. Не угадать?

-- Нет.

-- А поцелуете, коли ежели я вам дам отгадку?

-- Там видно будет.

-- Я что люблю? Щи. А вы что любите? Сливы. Вот значит мы с вами оба тепереча щисливы, потому как любим друг друга. А тепереча, значит, поцелуй.

Петя, прислушавшись, расхохотался.

Между взрослыми началась возня, визг, хохот.

Вдруг дверь в дворницкую с шумом отворилась. В комнату вбежал швейцар с парадной.

-- Настасья Егоровна, господа ваши в карете подъезжают. Скорее!

Настя схватила Петю, опрокинула второпях стакан с пивом и бросилась бежать.

Прибежав домой, она быстро помогла Пете раздеться и уложила его в постель, потушив электричество.

Немедленно раздался звонок с парадной.


## V


Ольга Степановна имела обыкновение, вернувшись домой и раздевшись, приходить в комнату Пети, класть на столик около его кровати грушу или гранату и будить его поцелуем. Пётр Петрович был против этого нарушения сна ребёнка и не раз делал замечания жене. Но она уверяла, что не могла бы заснуть, не поцеловав и не перекрестив сына, которого иногда, без всякого ущерба для своего здоровья и сна, не видала целыми днями.

-- Петя, ты спишь? -- тихо спросила она.

Петя притворился спящим, даже храпнул раза два, но потом сделал вид, что сразу проснулся.

-- Спал, -- сказал он. -- Ты что принесла?

-- Дюшес. А ты рано лёг?

Большим достоинством Пети было то, что он никогда не лгал матери, даже в самых мелочных вещах. Но тут он вспомнил просьбу Насти и то, что угрожало бы ему, если бы он сказал правду; он набрался духу и в первый раз в жизни солгал:

-- Давно, мама.

-- Дядя Гриша сидел с тобой?

-- Нет. Его потребовали в училище.

-- Опять!!

-- Да. А я играл в шашки с Настей, а потом лёг.

И вдруг ему захотелось напугать мать.

-- Только что я лёг, мама, вдруг вижу в постели -- змея. Огромная. И жало так стрелкой извивается. Схватил её и удушил. Она под кроватью.

Мать очень испугалась и приложила руку ко лбу Пети. "Не жар ли у него?" -- подумала она.

-- Ты бредишь, Петя?

-- Нет, правду.

-- Ну, значит, это тебе приснилось. Спи мальчик, спокойно. Повернись на другой бок.

Убедившись, что лобик Пети имеет нормальную температуру, она перекрестила его и поцеловала.

-- А я тебе хочу загадку загадать про щи и сливы... -- начал было Петя.

-- Завтра милый, а теперь спи.

И она вышла из комнаты.

Настя, пошатываясь, вошла в детскую, как только Ольга Степановна вышла оттуда. Она нагнулась к кровати Пети и спросила его шёпотом:

-- Ну что, ничего не сказали?

Петя сердито ответил:

-- Ничего.

-- Вот это так молодец! Можно значит вас повести и в другой раз.

-- Я не пойду, -- ещё сердитее ответил Петя.

Настя очень удивилась.

-- Аль не пондравилось?

-- Я не пойду, -- уклончиво, но твёрдо проговорил Петя.

Настя поджала губы, потопталась на месте и сказала:

-- Ну, как знаете. Только уговор лучше денег -- не выдавайте.

-- Не выдам. Я не фискал.

И Петя демонстративно повернулся к стене, притворившись мгновенно заснувшим.


Источник: Светлов В. Я. Все цвета радуги. -- СПб.: Типография А. С. Суворина, 1904. -- С. 473.

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, июнь 2012 г.

Оригинал здесь: Викитека.