# Франко-прусская война 1870-1871 гг

Евгений Викторович Тарле

Происхождение войны.

Франко-прусская или франко-германская война 1870--1871 гг. -- Происхождение войны. С 1866 г. Наполеон III сильно опасался Пруссии и был раздражен тем, что Бисмарк после австро-прусской войны не дал Франции "компенсации", на которую сильно рассчитывал император. Со своей стороны Пруссия деятельно готовилась к войне; целые тучи ее агентов рыскали по восточным провинциям Франции. При таких условиях не доставало лишь предлога к вооруженному столкновению, -- и предлог не замедлил представиться. 2-го июля 1870 г. совет испанских министров решил предложить испанскую корону принцу Леопольду Гогенцоллерну, с которым еще раньше велись об этом переговоры испанскими уполномоченными, специально за тем приезжавшими в Зигмаринген. 3 июля известие об этом было напечатано в газетных телеграммах, -- и тотчас же в парижских официальных кругах поднялось сильное волнение. 4 июля в прусское министерство иностранных дел явился представитель уехавшего из Берлина французского посланника Бенедетти и заявил, что французское правительство недовольно принятием испанской короны принцем Леопольдом, родственником прусского короля. Принявший французского уполномоченного Тиле ответил, что Пруссия не имеет никакого отношения к этому делу. Едва ответ Тиле был по телеграфу передан в Париж, как (того же 4 июля) министр иностранных дел герцог Граммон экстренно пригасил к себе барона Вертера, прусского посланника, и потребовал, чтобы прусский король повелел Леопольду отказаться от испанской короны и не выезжать из Германии; в противном случае, говорил Граммон, угрожает катастрофа. Вертер спросил, не нужно ли понимать под "катастрофой" войну? Ему был дан утвердительный ответ, и на другой же день он выехал в Эмс, где находился тогда король Вильгельм. 4, 5 и 6 июля в парижских газетах появился ряд самых запальчивых и угрожающих статей по адресу Пруссии, имевших довольно явственно выраженный официозный характер. 6 июля Олливье, глава кабинета, произнес в законодательном корпусе речь, в которой сказал, между прочим: "Мы не можем допустить, чтобы иностранная держава посадила одного из своих принцев на престол Карла V. Мы надеемся, что план этот не будет приведен в исполнение; мы полагаемся на мудрость германского народа и на дружбу к нам народа испанского. В противном случае мы, сильные вашей поддержкой и поддержкой всего французского народа, исполним нашу обязанность без малейшего колебания и с должной твердостью". Официозная пресса превозносила до небес мудрость и твердость Олливье и Граммона, не желающих предоставить "южную границу Франции восточному врагу". Напрасно испанские министры сделали всем дворам категорическое заявление, что король Вильгельм решительно ни при чем во всей истории с кандидатурой принца Гогенцоллерна. Парижская пресса, за вычетом немногих и невлиятельных органов, продолжала, под явным официальным давлением, готовить публику к предрешенной войне. Дело в том, что хотя Наполеон III в начале еще несколько противился разрыву с Пруссией, но императрица и министры, твердо убежденные в необходимости войны и совершенно не знакомые с соотношением реальных сил обеих стран, уже наперед отожествляли войну с победой и требовали ее. "Война нужна для того, чтобы это дитя царствовало", -- сказала Евгения, указывая на своего сына. Официозы толковали уже о тех требованиях, которым должна будет подчиниться разгромленная Пруссия, загнанная в "Кавдинское ущелье" (слова Кассаньяка). 8 июля герцог Граммон разослал французским посланникам при иностранных дворах циркуляр, в котором извещал их о твердом намерении Франции воспротивиться кандидатуре Гогенцоллерна. Левая законодательного корпуса несколько раз прямо заявляла (устами Жюля Фавра и Араго), что правительство только ищет предлога к войне, искусственно раздувая пустой политический инцидент; но министерство, при полном одобрении большинства, уклонялось даже от ответа оппозиции. Во Франции начались демонстративно-поспешные военные приготовления. Английский посол в Париже, лорд Лайонс, пытался успокоить Граммона, но тот объявил, что нужно быть ко всему готовым, пока нет определенного ответа от прусского правительства. Во многих органах германской печати стали также появляться чрезвычайно резкие и раздраженные статьи. Бисмарк, Мольтке, Роон желали войны, ибо были уверены в перевесе военных сил Пруссии; но король был настроен сравнительно миролюбиво. 7-го июля французский посланник при прусском дворе, Бенедетти, получил по телеграфу от герцога Граммона приказание ехать в Эмс и требовать там личных переговоров с королем Вильгельмом. 9 июля Бенедетти был принят королем. Вильгельм отнесся к нему очень радушно и сказал: "Мы ссориться из-за гогенцоллернской кандидатуры не станем". Бенедетти выразил желание французского правительства, чтобы король приказал принцу Леопольду отказаться от кандидатуры на испанский престол. Вильгельм отвечал, что он этого не может сделать, ибо все это дело его совершенно не касается. 11 июля Бенедетти вторично был принят королем и опять получил ответ, что все зависит от решения самого принца Гогенцоллерна, которого местопребывание в данный момент Вильгельму неизвестно. Вместе с тем, барону Вертеру, прусскому посланнику, велено было вернуться в Париж. 12 июля Вертер приехал в Париж и тотчас же был приглашен к герцогу Граммону. Как раз во время этого визита явился к Граммону испанский посланник (Олосага) и вручил полученную им от отца принца Гогенцоллерна копию с телеграммы, посланной в Мадрид; в этой телеграмме отец, от имени своего сына, отказывался от кандидатуры последнего на испанский престол. Для лиц, не посвященных в тайны французской (а отчасти и бисмарковской) дипломатии, казалось несомненным, что инцидент исчерпан. Сначала французское правительство было, действительно, несколько смущено, ибо оно все время твердило, что желает добиться лишь отказа принца от испанской короны. Олливье даже заявил (12 июля), что дело улажено. В том же духе высказалась официозная газета "Constitutionnel". Граммон, однако, почти тотчас же выразил свою неудовлетворенность исходом дела. Он сказал барону Вертеру, что император Наполеон был бы доволен, если бы теперь прусский король написал ему письмо, в котором изъяснил бы, что одобряет отречение принца и надеется, что причина ссоры между Францией и Пруссией устранена. Вертер отправил в Берлин донесения об этом новом требовании, но Граммон ответа не ждал. 13 июля он заявил в законодательном корпусе, что инцидент еще продолжается, а когда ему заметили, что накануне Олливье назвал инцидент исчерпанным, Граммон сухо заметил, что ему нет дела до толков в кулуарах (Олливье сделал свое заявление не с трибуны). Получив известие о новом требовании Граммона, Бисмарк категорически заявил английскому послу лорду Лофтусу (13 июля), что дальнейшие уступки со стороны Пруссии невозможны, и что французы явно придумывают предлоги для войны. Вечером 12 июля Бенедетти получил из Парижа инструкцию потребовать у Вильгельма гласного одобрения отказа принца Гогенцоллерна от кандидатуры, а также обещания, что и в будущем принц не примет этой кандидатуры. 13 июля Бенедетти, во время прогулки короля у эмсских источников, подошел к нему и передал парижские требования. Король, ссылаясь на отказ принца, сказал, что им прекращено все дело; что же касается до гарантий для будущего, то король заметил, что принц под его начальством вовсе не находится, и ручаться за него он не может. Король закончил рекомендацией обратиться в прусское министерство иностранных дел. Бенедетти настаивал, чтобы король лично объявил ему окончательное свое решение; король отказывался и, наконец, раздражившись, сказал шедшему рядом графу Лендорфу: "Скажите этому господину, что я больше ничего не имею передать ему". В тот же день король три раза посылал к Бенедетти своего адъютанта (князя Радзивилла), повторяя в смягченном виде слова, сказанные ему утром; но Бенедетти все добивался новой аудиенции, в чем ему было отказано. Когда король телеграфировал Бисмарку о происшедшем, последний был в Берлине. Как он сам рассказал впоследствии, он, Мольтке и Роон, прочтя депешу, пришли в некоторое уныние, ибо на образ действий короля смотрели как на уступку французским притязаниям. Но Бисмарк не потерялся; он переделал депешу так, что подчеркивался оскорбительный для французского посланника смысл утренней встречи ("Его Величество, -- стояло в конце бисмарковской переделки, -- отказался принять вторично французского посланника и приказал сообщить ему через своего дежурного адъютанта, что больше он ничего не имеет сказать ему"). Совсем не упоминалось то, что меняло характер события: слова короля, что переговоры будут продолжаться в Берлине, в министерстве иностранных дел. Выходило так, как будто король не просто нашел неудобным продолжать переговоры в Эмсе, куда он приехал отдыхать и лечиться, -- а французскому посланнику "указали на дверь". Переделанная депеша была сообщена прессе, и 14-го французское правительство получило уже не только донесения Бенедетти, но и телеграммы о документе, составленном и опубликованном Бисмарком. Как и рассчитывали Бисмарк, Мольтке и Роон, эта фальсификация оказалась, действительно, "красивым платком для галльского быка" и произвела в Париже потрясающее впечатление. Война была решена окончательно. Французские министры ничего не знали о полной неподготовленности армии к борьбе; военный министр (маршал Лебёф) заявлял, что все готово, вплоть до пуговиц. Огромные толпы расхаживали по Парижу, крича: "Ю Berlin!". В час дня 15 июля собрались сенат и законодательный корпус. В законодательном корпусе Олливье изложил ход переговоров с Пруссией, выразил "изумление" по поводу нежелания короля принимать Бенедетти, и заявил, что будут приняты неотлагательно меры для защиты Франции и ее чести. Напирал Олливье также и на то, что барон Вертер вдруг уехал в отпуск. Оппозиция (особенно Тьер) возражала, называя войну неразумной и все предлоги к ней пустыми и искусственными; Фавр, Араго, Греви, Гамбетта требовали, по крайней мере, предъявления подлинных документов, касающихся "оскорбления", но получили отказ. Кредит на войну был вотирован большинством 245 голосов против 10, а другие предложения правительства -- большинством всех против одного (Глэ-Бизуэна). В сенате дело прошло единогласно, с самыми льстивыми приветствиями по адресу Граммона. В 2 часа дня в Берлин была послана телеграмма, извещавшая об объявлении войны Пруссии Францией. Лихорадочно поспешно шла мобилизация в обеих странах. 19 июля произошло заседание северогерманского рейхстага, на котором Бисмарк сообщил о получении формального объявления войны. Рейхстаг разразился громовыми криками в честь короля.

Что касается отношения к войне южно-германских государств, то Наполеон ошибся в своих расчетах на нейтралитет и даже союз южно-германских государств. Эти расчеты основывались на том, что последние после войны 1866 г. подверглись различным стеснениям со стороны Пруссии. Между тем, незадолго до войны были обнародованы документы, из которых было видно, что Наполеон предлагал Пруссии союз, в ущерб Бельгии и южно-германским государствам; первая должна была сделаться добычей Франции, а последние поступить во владение Пруссии. Помимо этого, Наполеон III стремился к округлению своих владений со стороны Рейна. Когда южно-германское население прониклось убеждением, что дело идет не о Гогенцоллерне, а о захвате немецкой земли, что война объявлена не из-за династических соображений, но потому, что французский император противится объединению Германии и стремится обратить Рейн во французскую реку, то оно охвачено было всеобщим возбуждением. В Баварии только ультрамонтанская партия старалась убедить соотечественников, что в споре между Францией и Пруссией вовсе нет немецкого вопроса. Раздражение против ультрамонтанов среди народа дошло до того, что главный представитель этой партии в журналистике, Зигль, принужден был бежать в Австрию. Парламентский вождь ультрамонтанов, Йерг, настаивал на объявлении Баварией вооруженного нейтралитета, утверждая, что война между Францией и Пруссией возникла из-за нарушений придворного этикета. Первый министр, граф Брай, указывал на то, что договор с северогерманским союзом обязывает Баварию идти вместе с северогерманцами всякий раз, когда неприятель вступает на немецкую землю, т. е. когда война ведется из-за интересов всей Германии. Предложение министерства было принято большинством 101 голоса против 47. Решение Баварии оказало влияние на Вюртемберг, где тоже господствовала вражда против пруссаков. Здесь представитель демократического "Международного общества" Бехер предложил передать чрезвычайный военный бюджет министерства на рассмотрение особой комиссии, но, уступая настояниям главы правительства Варнбюлера и известного в то время публициста Карла Майера, редактора демократической газеты "Beobachter", Бехер взял свое предложение назад, и проект министерства был утвержден единогласно. Гессен-Дармштадт, также враждебно настроенный против Пруссии, не мог не приступить ко всеобщему вооружению после того, как вся Германия заявила себя против Франции. Саксонское правительство отозвало немедленно своего посла из Парижа и просило допустить саксонские войска в авангард союзной армии (саксонцы действительно составили авангард корпуса принца Фридриха-Карла). Именно там, где французское правительство ожидало найти сторонников -- в Ганновере и Голштинии, -- учащаяся молодежь оказалась воодушевленной патриотизмом: студенты кильского и геттингенского университетов стали поголовно в ряды волонтеров. Точно так же поступили студенты эрлангенского университета в Баварии и гиссенского в Гессен-Дармштадте.

Отношение европейских держав к франко-прусскому конфликту с самого начала оставалось вполне нейтральным. Французский посол в Петербурге, генерал Флери, пользовался расположением императора Александра II, но это не могло повлиять на русскую политику в смысле благоприятного для Франции вмешательства в конфликт. Во-первых, образ действий Франции и Пруссии в критический 1863-й год надолго определил отношение Александра II к обеим державам; во-вторых, большое значение имели родственные связи русского и прусского дворов; в-третьих, император Александр II был раздражен вызывающим поведением французской дипломатии относительно Пруссии. "Вы думаете, что только у вас есть самолюбие", -- сказал он Флери, встретившись с ним после получения телеграммы о разговоре Бенедетти с Вильгельмом в Эмсе. Доброжелательный по отношению к Пруссии нейтралитет России был важен еще и потому, что Россия обусловила его полным невмешательством в войну прочих держав; в противном случае Россия грозила стать на сторону Пруссии. Австрийское правительство, мечтавшее с 1866 г. о реванше и о возвращении влияния на Германию, было этим заявлением совершенно парализовано; резервная прусская армия, в первые месяцы войны стоявшая у Глогау, также произвела на Австрию весьма сильное впечатление, и она сохранила полный нейтралитет. Италия в начале конфликта несколько беспокоила Бисмарка внезапным увеличением своей армии и другими приготовлениями, но уже после первых побед Пруссии обнаружилось, что итальянское правительство воспользуется отозванием из Рима французского отряда, чтобы занять Рим. Английская политика, при некоторой двойственности в критические июльские дни, очень скоро оказалась недружелюбной относительно Франции. 18 июля в палате лордов и палате общин министерство заявило, что Англия будет держаться строжайшего нейтралитета. "Times" называл войну "преступной"; в "Daily News" говорили о "запятнанном кровью" французском императоре. Еще более это настроение усилилось, когда (24 июля) Бисмарк показал лорду Лофтусу проект Ф.-прусского договора (составленный Бенедетти в 1867 г.), по которому Пруссия обязывалась помочь Наполеону "приобрести" Люксембург и Бельгию. Этот никогда не получивший силы проект Бенедетти легкомысленно оставил в руках Бисмарка, который теперь и ознакомил с ним в оригинале иностранных послов. Не только Бенедетти, но и Наполеон III были поставлены этим разоблачением в чрезвычайно невыгодное положение. Пруссия являлась как бы охранительницей Европы от посягательств и алчности Франции. Олливье и Бенедетти пытались опровергнуть прямой смысл и подлинность документа, но это им не удалось. Тем не менее английское правительство относилось, в общем, сочувственнее к Франции, нежели общественное мнение. Пруссия уже в середине августа жаловалась английскому кабинету на то, что английские суда провозят во Францию оружие, уголь, съестные припасы, т. е. занимаются военной контрабандой; но английский кабинет сначала медлил запретить эту контрабанду, а потом, после издания запрещения (в конце ноября), смотрел сквозь пальцы на его нарушения. Соединенные Штаты с полным сочувствием относились к Германии, ибо после мексиканской экспедиции Наполеона III там не любили (да и во время междоусобной войны он старался раздувать и поддерживать раздор между Северными Штатами и Южными, которым покровительствовал). По мере прусских побед настроение, однако, стало двоиться, а когда была провозглашена французская республика, очень многие, сочувствовавшие Пруссии только из ненависти к Наполеону, перешли на сторону Франции. Правительство союза с начала до конца войны соблюдало полный нейтралитет. Второстепенные державы все, подобно первоклассным, остались нейтральны. Больше всего в Пруссии высказывалось опасений по поводу Дании, которая могла сделать попытку вернуть отнятые у нее провинции, но она на это не отважилась. Итак, не запасшись ни одним союзником, с неподготовленной, гораздо меньшей и хуже вооруженной армией, не имея порядочных военных карт своей же страны, Наполеон III начал эту роковую для его династии и для Франции войну.


Е. Т.


Текст издания: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, XXXVIa (1902): Франконская династия -- Хаки, с. 479--486.