# Птичий день

Аноним Тэффи

Н. А. Тэффи


Птичий день


Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 3: "Городок".

М., Лаком, 1998.


Какие ужасы бывают в восточных сказках!

Калиф Багдадский и его великий визирь были злым волшебником обращены в птиц. Это еще было бы с полбеды, если бы они не забыли чародейного слова "Мутабор". Если бы не забыли, могли бы через год вернуть себе человеческий облик.

И калиф, и визирь страшно горевали. В те времена быть птицей считалось обидным.


* * *


В прошлую пятницу был самый модный день в Париже.

Разыгрывался большой приз на скачках. Весь Париж был на ипподроме. Лучшие "maisons" лансировали {дома мод показывали (от фр.: "lancer" -- впервые показывать).} новые модели, устанавливали моду на весь будущий сезон.

Азартные игроки ревели и свистели, огромные трибуны дрожали от нетерпеливого топота десятков тысяч ног.

Англичане, специально переплывшие для этого дня свой пролив, лезли друг другу на плечи и тыкали полевыми биноклями в спину соседей.

Париж был пуст. Все были там, на скачках.


* * *


Вечером "monde" {свет, высшее общество (фр.).} был в Bois de Boulogne.

Весь день суетились лакеи Pre-Catelan, устраивали длинные столы, принимали заказы по телефону, считали стулья, засовывали карточки в бокалы.

К девяти часам начался съезд.


* * *


Распахнулись дверцы мотора. Вытянулась лапка, ярко-розовая.

-- Чукишш! -- зашуршали какие-то перья.

Вытянулась вторая лапка, и гигантская пестрая птица вылезла и отряхнулась.

Она была голенастой породы, потому что лапы ее были длинны и тонки. Вроде цапли. На головке пестрый хохолок. Оперение -- черное с золотом и длинный алый хвост.

Птица, осторожно вытягивая лапы, сделала несколько шагов, остановилась и, повернув хохолок, пискнула.

К ней тотчас подбежал ее самец -- черный с коротким хвостом, вроде трясогузки или человека во фраке.

-- Мадам Санвиль, -- сказал кто-то в толпе.

Птица, вытягивая розовые лапки и шевеля хохолком, вошла в ресторан.

Из другого мотора вытянулась зеленая лапка и выпорхнула маленькая полевая курочка. Закружилась, побежала не в ту сторону.

-- Кэ-кэ-кэ-кэ...

Две трясогузки, с трудом поспевая, загнали ее в ресторан.

-- Квик! Квик!

Сердито поворачивая клювом, вылезла старая цесарка и, перебирая серыми, ввернутыми внутрь лапами, пошла по желтой дорожке.

-- Квик!

Золотые цапли, с оранжевыми крапинками, зеленые какаду с черными хвостами, голубые колибри с серебряными лапками, райские птички с тысячецветным оперением вылезают, выпархивают, выпрыгивают.

Сопровождающие их самцы как будто слегка смущены.

У них ведь почти человеческий вид. Человеку выступать рядом с птицей все-таки немножко совестно. Но они оглядываются кругом и быстро успокаиваются. Лица из смущенных делаются гордыми.

-- Моя коноплянка не хуже любого какаду.

Золото, изумруды, бриллиантовые лапки, жемчужные шейки, сапфирные крылышки, серебряные хвостики.

-- Курлык!


* * *


Сколько было хлопот, приготовлений, разговоров, стараний, сколько было пролито настоящих, человеческих слез и потрачено человеческого труда, чтобы к этому великому моменту, к этому самому модному дню Парижа переделать человеческую самку в птичью.

Сколько отдано за счастье быть птицей. Гарун Аль Рашид! Старый дурак! Радуйся, что забыл "Мутабор".

Вот эта розовая фламинго с золочеными крылышками и самоцветным хохолком наверное изменила унылой трясогузке с печальными человеческими глазами, которая устало провожает ее на заплетающихся лапах. Изменила с красноклювым, седоперым снегирем. Снегирь, может быть, пошел на подлог или шантаж, чтобы позолотить ей крылышки, и круглые глаза его озабочены, как бы все это дельце не выплыло наружу.

Райская птичка весело подпрыгивает, отряхая шуршащие перышки. Женщина всегда держит себя так, как того требует ее туалет, и райская птичка распушила веером пестро-сверкающий хвост и тихо, чуть слышно, вопросительно курлычет изумрудным горлышком:

-- Eh bien? Eh bien? {Ну и? Ну и? (фр.).}

Она подбила на какую-нибудь крупную гадость тоскливо бредущую за ней черноносую ворону.

-- Что поделаешь! Должен же кто-нибудь заплатить за этот момент, за это счастье быть хоть один вечер птицей.

Суетятся распаренные лакеи, с трудом протискиваются между голыми женскими спинами и пестрыми птичьими хохлами, льют рыбный соус на трясогузкину плешь и звякает оркестр новый любимый фокстрот.

Розовая фламинго с золочеными крылышками клюет и переворачивает на тарелке подсунутого ей (сегодня все слопают!) гнилого рака. Седоперый снегирь кормит ее, как настоящий птичий самец, сам только изредка опуская клюв в тарелку. Унылая трясогузка смотрит на самоцветный радостный хохолок своей фламинго печальными человеческими глазами, сдвигает брови, хочет что-то понять, что-то сказать, что-то вспомнить -- и не может.

Хоть бы кто-нибудь напомнил ему!

Перья, хвосты, клювы... Звякает фокстрот... и болит сердце и не может вспомнить чародейного слова.

-- Му-та-бор!

Вот сейчас... сейчас еще минута и он может быть вспомнит:

-- Му-та-бор...