# Русалка

Аноним Тэффи

Н. А. Тэффи


Русалка


Тэффи Н. А. Собрание сочинений.

Том 2: "Неживой зверь"

М., Лаком, 1997.


Слуг в нашем большом деревенском доме было много. Жили они подолгу, особенно главные, основные: садовник -- ведун, кучер, поражавший наши детские души тем, что ел редьку, старичок-повар, ключница, лакей Бартек и горничная Корнеля. Это все были основные, жившие годами.

Лакей Бартек был фигура довольно живописная. Маленький, чубастый, манерами и походкой очень напоминающий Чарли Чаплина и, вероятно, тоже немалый комик, жил он у нас, наверное, лет десять, потому что во все воспоминания моего детства всегда входит этот облик. Да, жил он не меньше десяти лет, несмотря на то, что аккуратно каждый год в Духов День его выгоняли.

-- Это у него journée fatale! {Фатальный день (франц.).} -- говорила старшая сестра.

Не мог от этого фатального дня пережить благополучно.

Времена были строгие и требования большие, и не всегда за крупные прегрешения вылетал бедный Бартек.

Помню, один раз бухнул он на пол целое блюдо котлет. Другой раз вылил весь соусник за шиворот нарядной даме. И еще раз, помню, подавал он цыплят толстому важному гостю. Тот, очевидно, человек не опрометчивый, долго вглядывался в нарезанные куски, не зная, что выбрать. И вдруг Бартек, деликатно вытянув средний палец, обтянутый белой нитяной перчаткой, указал ему этим перстом на аппетитный кусочек.

Гость поднял на него негодующий взгляд.

-- Ты это что же, болван? Учишь меня?

Это было в Духов День, и Бартека выгнали. Выгонялся он, положим, ненадолго. Кажется, даже продолжал жить где-то в закутке за флигелем. Потом приходил и просил прощения, и все шло гладко до следующего Духова Дня.

Знаменит он был еще тем, что из чисто научного интереса, застрелив ворону, ощипал ее, зажарил и съел.

Об этом любил он рассказывать старой нашей нянюшке, вероятно, именно потому, что уж очень ее от этого мутило.

-- И такое это, нянюшка, воронье мясо емкое, столько в нем сытости, что аж не дай Бог. Боки у ей кисловатые, а филейчики вроде человечьего. Ну, зато лапа такая плотная, рассыпущая, что после нее месяц не ешь и не проголодаешься. Я вот с тех пор уже три недели не ем.

-- Да неужто ты и вправду ворону съел? -- охала нянька.

-- Зъел, нянюшка, зъел и водичкою запил.

Среди постоянных, основных слуг была и героиня этого рассказа, горничная Корнеля. Была она благородного роду из шляхтянок, держала себя манерно и за свои деликатные фасоны получила насмешливое прозвище "панночка".

С лица она была очень белая, пухлая, с глазами очень выпуклыми, желтыми с черным ободком, рыбьими. Брови над ними резали лоб тонкой прямой стрелкой, давая лицу строгое выражение.

Волосы у Корнели были удивительные. Длинные косы, ниже колен. Она укладывала их тугой короной на голове. Было это и некрасиво и странно, да и цвет ее волос был тусклый, безрадостно русый.

По натуре была Корнеля тиха, медлительна, скрытно горда, молчалива, то есть неразговорчива. Но все время что-то про себя напевала с закрытым ртом.

-- Корнеля носом поет, -- говорили дети.

Утром она приходила в детскую расчесывать нам волосы. Почему-то именно эту специальность взяла она на себя. Драла гребенкой отчаянно.

-- Ой, больно! Больно! Корнелька, пусти! -- визжала жертва.

Корнеля все так же медленно и спокойно водила гребенкой и тихо, раздувая ноздри, сжав губы, напевала. Раз, помню, нянька сказала ей:

-- Экая ты, право, копунья! Все у тебя медленно, делаешь не делаешь, будто спишь.

И тут Корнеля повернула к няньке свое строгое лицо и многозначительно сказала по-польски:

-- Тихая вода бжеги рве. (Тихая вода берега рвет.)

Повернулась и вышла.

Нянька, хотя, наверное, ни слова не поняла, но почему-то очень обиделась.

-- Уж-жасно, подумаешь, испугала! Работать не хотят, а туда же брекеке!

По воскресеньям, после раннего обеда, Корнеля наряжалась в парадное шерстяное платье, всегда затейливое, с какими-нибудь оборочками, рюшечками, бантиками, с зеленым галстучком, долго тщательно причесывалась и подкалывалась шпильками, накидывала на плечи кружевную вылинялую косыночку, завязывала на шею черную бархотку с серебряным образком, брала молитвенник и четки и шла на скамейку около ледника. Там она торжественно рассаживалась, расправляла юбки и начинала молиться.

Нас, детей, очень занимало, как Корнеля молится. Мы всегда приходили к леднику и долго, беззастенчиво, как могут только дети и собаки, смотрели на Корнелю.

Она набожно закатывала под самые брови свои выпуклые глаза, шептала и перебирала пухлыми короткими пальцами продолговатые зерна четок.

Рядом хлопотливо кудахтали куры, клевал петух сердитым носом у самой ноги "панночки", обутой в праздничный прюнелевый ботинок, проходила в ледник ключница, гремя ключами, громыхая кувшинами, -- она, гордая, белая, пухлая, густо распомаженная, не замечала ничего. Тихо потрескивали четки, беззвучно шевелились губы, подкаченные глаза, казалось, зрели неземное.

Ела Корнеля отдельно от прочих слуг. Приносила себе из кухни в девичью, подносила ложку ко рту с правой стороны и выгибала шею, как пристяжная.

Как-то, приехав на лето из Москвы, застали мы, как всегда, всех наших слуг в сборе, в том числе и Корнелю, но теперь жила она уже не в девичьей, а в белом флигеле, рядом с прачечной у самого пруда. И узнали мы, что Корнеля вышла замуж и с ней живет ее муж, пан Перкавский, человек без должности пока что.

Корнеля по-прежнему приходила по утрам драть нам волосы, по-прежнему молилась по воскресеньям, но уже не около ледника, а у своего флигелька. Росла там старая верба, развалила стволы один над прудом, другой низко вдоль берега. Вот на этот ствол садилась теперь Корнеля, с бархоткой на шее, с молитвенником в руках, чинно расправив юбки.

Пан ее был так себе, "михрютка", вроде Бартека. Серенький, рябенький. Мотался без дела, курил табачок, завел себе курицу и купал ее в пруде. Курица билась у него в руках, вопила истошным голосом, брызгала на него, но пан непоколебимо, как человек, поклявшийся выполнить до конца тяжелый долг, кряхтя и жмурясь, окунал ее в воду.

Больше пан ничем себя не проявлял.

Это лето было шумное и веселое.

В соседнем городке стоял гусарский полк. Офицеры постоянно бывали у нас в доме, где было много молоденьких барышень -- моих старших сестер, кузин и их гостящих подруг. Устраивались пикники, катанья верхом, игры, танцы.

Мы, маленькие, во всем этом непосредственного участия не принимали, и всегда на самом интересном месте нас отсылали прочь. Тем не менее, мы были вполне согласны с ключницей, что эскадронный командир совсем молодчина. Он был маленький, кривоногий, хохлатый, усатый, с баками, как у Александра Второго. Приезжал он на тройке лихих серых коней, разукрашенных длинными разноцветными лентами. На расписной дуге красовалась надпись. С лицевой стороны: "Радуйтесь, невесты, жених едет". С обратной: "Плачьте, он женат".

Но женат он не был, а пребывал в состоянии перманентной беспредметной влюбленности. Всем девицам по очереди предлагал руку и сердце и, ничуть не обижаясь отказом, устремлялся дальше.

Да и не он один был влюблен. Влюбленность была господствующим настроением. Молодые офицеры вздыхали, привозили букеты и ноты, декламировали, пели и, щуря глаза, говорили барышням: "Зверок". Не "зверек", а почему-то через "о" -- "зверок". Барышни все сплошь стали загадочными натурами. Они нервно смеялись, говорили только намеками, гуляли при луне и ничего не ели за ужином.

Как жаль, что нас гнали в детскую в самые интересные моменты. Многое из этих моментов запомнилось на всю жизнь.

Я помню, как высокий рябой адъютант переводил кузине какое-то английское стихотворение:


Облака, склонясь, целуют горы...

Отчего же мне не поцеловать тебя.


-- Что вы скажете о последней строчке этого стихотворения? -- спрашивал адъютант, склоняясь к кузине не хуже облаков.

Кузина обернулась, увидела меня и сказала:

-- Надя, иди в детскую.

Хотя мне, может быть, тоже было интересно узнать ее мнение.

Загадочные диалоги других пар тоже интриговали меня немало...

Она (обрывая лепестки маргаритки): -- Любит, не любит, любит, не любит, любит! Не любит... Не любит!

Он: -- Не верьте цветам! Цветы лгут.

Она (скорбно): -- Мне кажется, что нецветы лгут еще искуснее.

И тут же, заметив меня, живо переделала поэтично-печальное лицо на сердитое, будничное и прибавила:

-- Надежда Александровна, пожалуйте в детскую, вас давно там ждут.

Но ничего, с меня было и того довольно. И вечером, когда младшая сестра расхвасталась, что может три дня простоять на одной ноге, я ловко срезала ее:

-- Неправда! Ты всегда врешь, как нецветок.

Любимым развлечением того лета была верховая езда.

Лошадей было много, и барышни постоянно бегали в конюшню, нося сахар своим любимцам.

Вот при этих обстоятельствах была замечена исключительная красота конюха Федько.

-- У него голова святого Себастьяна! -- ахала экспансивная институтка, подруга сестры. -- А какой цвет лица! Надо непременно узнать, чем он моется, что у него такая кожа.

Я помню этого Федько. Лет ему, вероятно, было не больше восемнадцати. Лицо белое, румяное, брови что кисточкой выведены, темные волосы стрижены в скобку с челкой. Глаза веселые. Весь, что называется, писаный красавец. И, по-видимому, сознавал свою неотразимость: поводил бровями, шевелил плечом, презрительно усмехался, словом, держал себя как модная ведетта.

Так вот, пошли выпытывать у Федька секрет его красоты.

-- Скажите, Федько, -- спросила институтка, -- чем вы моетесь, что у вас такой цвет лица?

Вопрос ничуть его не удивил:

-- А зямлею, панночка. Завсегда зямлею.

-- Как так землею? -- ахали барышни. -- Ведь она же не жидкая?

-- А мне все одно! -- красовался Федько. -- Натрусь зямлею, рушником вытрусь и пошел.

Хотел как будто еще что-то придумать поразительное, да не сумел, и только проговорил:

-- Да, я уж такой завсегда.

Спохватились, что забыли сахар. Послали меня кликнуть Корнелю, чтобы принесла.

Корнеля, очевидно, только собралась сооружать свою сложную прическу, потому что прибежала с наскоро скрученными волосами, которые сразу же и рассыпались у нее по спине.

-- Ах, Иезус Мария! -- жеманно ахнула она.

-- Корнеля! -- воскликнула институтка. -- Да вы настоящая русалка! Правда, Федько, у нее замечательные волосы?

-- Волосы? Волосы у ей такие, что четырем кобылам на хвосты хватит.

И тут же, заметив, что слова его не особенно понравились, прибавил, томно вздохнув:

-- Эх, и бувает же красота на свете!

Думал он при этом, вероятно, все-таки о своей собственной красоте.

Тут я обернулась на Корнелю. "Панночка" выкатила прямо на Федько свои рыбьи глаза, и -- рот полуоткрытый, щеки бледные -- вся застыла в каком-то напряженном, удивленном вопросе. Потом тихо ахнула, уронила тарелку с сахаром и, не поднимая ее, повернулась и медленно вышла.

-- Корнеля обиделась! -- шептали барышни.

-- Какая дура! Чего же тут? Наоборот...


Бывают мгновения, когда вдруг переламывается линия судьбы. И ничем иногда эти мгновения особым не отмечены, нет у них знаков, нет на них печати, и скользят они мимо равнодушных глаз, среди простых обычных явлений повседневного обихода, и только потом, когда свершатся намеченные ими сроки, оглядываясь назад, различаем мы их роковой удар.

Также приходила по утрам Корнеля драть нам волосы, такая же она была тихая и медленная. Только по воскресеньям садилась на свою старую вербу не с молитвенником и четками, а с большим гребнем и расчесывала волосы. И расчесывая, напевала уже не "носом", а голосом, мелодией и словами какую-то всегда ту же польскую песню.

"Злоты влосы, злоты влосы..."

Пела тихо и очень невнятно, так что только эти "злоты влосы" и можно было разобрать.

-- Да ведь это песня про Лорелей! -- удивленно сказала старшая сестра. -- Эта дура, кажется, действительно вообразила себя чем-то вроде русалки!

Как-то под вечер пошли мы с сестрой и нянюшкой поливать цветы. Спустились с леечками к пруду. Слышим, шлепают по воде. Купаются какие-то бабы. Оказалось -- Корнеля и прачка Марья. Корнеля распустила волосы, они плыли за ней плащом, но когда она поднимала голову, облегали ей плечи, плотные и блестящие, как моржовая кожа.

-- Го-го-го! -- закричали с другого берега. -- Го! Ру-сал-алка!

Это Федько с каким-то парнем купал лошадей.

Прачка взвизгнула и окунулась по уши.

А Корнеля, быстро повернувшись всем телом в ту сторону, откуда звенел зов, вытянула руки, заколотилась прерывистым истерическим смешком. И вдруг стала прыгать, высоко по пояс выскакивая из воды, и ноздри у нее раздулись, и глаза раскрылись круглые, желтые, в дикой звериной радости. Она перебирала пальцами вытянутых рук...

-- Корнеля лошадок манит! -- крикнула сестренка.

Корнеля дернулась на ее крик, испуганно взметнулась и ухнула с головой в воду.

-- Го-го-го! Руса-алка! -- кричали с того берега.

Нянька сердито схватила нас за руки и увела.

Близилась осень.

Снялись шумной стаей и уехали влюбленные офицеры. Их полк куда-то перевели.

Барышни притихли, стали меньше интересоваться верховой ездой, реже говорили намеками, больше ели, хуже одевались.

Учащиеся стали говорить о переэкзаменовках. Вернее, учащимся стали говорить, потому что сами они на эту тему беседовать не любили.

Готовились к отъезду. Становилось тревожно и грустно.

Как-то вечером уже после ужина собралась нянька спуститься в прачечную спросить какую-то недостающую наволочку.

Я увязалась за нею.

Прачечная помещалась в том же флигеле, где жила Корнеля с мужем. У самого пруда.

Пахло водой, сыростью, тиной. Оранжевый квадрат окна выходил на тропинку, боком к воде. Через тусклое стекло я увидела стол, на нем лампочку и тарелку с какой-то едой. Над тарелкой сидел кто-то темный и тихий, не шевелился. Корнелин пан, что ли?

Прачка Марья встретила нас на пороге и сейчас же зашепталась с нянькой.

-- Гос-споди, помилуй! -- ахала нянька. -- Другой бы гнал бы ее хворостиной...

И опять шепот.

-- И сиди-ит? -- снова падает реплику нянька. Это, верно, про того, тихого, над тарелкой. Шепот крепнет. Различаю слова:

-- Ключница грозилась все ихнему ксендзу рассказать... Ночью купается...

-- Таким нельзя причастия давать. То-то замечаю -- от ей окунем пахнет. Барыне бы сказать, да разве господа чему верят!

И снова шу-шу-шу...

-- И как ты тут, Марья, спишь, не боишься? Шу-шу-шу.

-- А крест-то она еще носит?..

Уходя, нянька берет меня за руку и не выпускает до самого дома.

-- О-о... и о-о! -- тихим стоном донеслось с пруда. Не то поет кто, не то плачет.

Нянька остановилась, прислушалась и сердито проворчала:

-- Вой! Вой! Вот как тебя водяник за ноги в пруд стащит, так тогда не так завоешь!

На другое утро Корнеля пришла в детскую заплаканная. Нянька встретила ее грозно и на порог не пустила.

-- Иди, иди! Тебе в детской делать нечего. Иди водяному бороду завивать.

Корнеля ничуть не удивилась, молча повернулась и ушла.

-- Рыбий хвост! -- кинула ей вслед нянька.

-- Нянюшка, -- спросила сестра. -- Корнеля плачет?

-- Плачет! Такие всегда плачут. Попробуй-ка, пожалей, она тебе покажет. И чего только барыня смотрит? Разве господа чему верят! Хуже дур, прости Господи!

Корнеля в детскую больше не ходила.


Помню этот день хорошо. Помню, как с утра болела голова и больно было смотреть на яркое солнце. А рядом скулила и все приваливалась к моему плечу младшая сестра, и глаза у нее были мутные, и обеих нас тошнило. И в мутном тумане ухал и звенел бубенчиками бубен и визжала скрипка -- пришла деревенская свадьба.

Женихом оказался Федько. Он был очень красный, потный, немножко пьяный: Была на нем новая белая свитка, а на шею повязан зелененький Корнелин галстучек, в котором она когда-то по воскресеньям молилась Богу.

Невеста была молодая, но такая некрасивая, что мы даже удивились. Длинный щербатый нос торчал из-под белой полотняной хустки, которую в тех краях надевали новобрачным на голову вместо великорусского бабьего повойника.

Она рядом с Федько бухала маме в ноги, поднося пупыристый, кисло пахнущий, черный каравай.

Странно было видеть около красавца Федька такую простую рябую бабу.

Началась пляска. Плясали в огромной передней, из которой убрали два гигантских стола карельской березы. Кружились девки и парубки, топотали тяжелыми сапогами деловито и невесело. Наш лакей Бартек, презрительно отставя губу, носил на подносе леденцы и стаканчики с водкой. Взвизгивала скрипка.

Мы, маленькие, забились в уголок дивана. Никто не обращал на нас внимания. Сестра тихо плакала.

-- Чего же ты плачешь, Лена?

-- Мне стра-ашно.

Чужие, грубые люди, скачут, топают...

-- Смотри, вон там еще свадьба.

-- Где?

-- А вон там.

-- Да ведь это зеркало!

-- Нет, это дверь. Там еще свадьба!

И мне тоже начинает казаться, что это не зеркало, а дверь, и вертятся там за нею другие гости, справляют другую свадьбу.

-- Смотри, там Корнеля пляшет! -- говорит Лена и, закрыв глаза, кладет мне голову на плечо.

Я привстаю, ищу глазами Корнелю. Люди на той другой свадьбе какие-то зеленые, мутные...

-- Лена! Где же Корнеля?

-- Там, -- машет она рукой, не открывая глаз. -- Корнеля плачет...

-- Пляшет? Плачет? Что ты говоришь?

-- Я не знаю, что я говорю, -- бормочет Лена.

Я снова смотрю. Голова у меня кружится. И кружатся зеленые злые люди, упорно колотя ногами, словно втаптывают кого-то в землю. Не та ли Корнеля, совсем черная, мутная... смотрит огромными рыбьими глазами... И вдруг подпрыгнула, как тогда в пруду, по пояс голая, руки вытянула и манит, манит, а ниже груди рыбья чешуя... Рот у нее раскрыт, не то поет, не то плачет: "о-о-и-о-о!"

И вся дрожа, кричу я в ответ исступленно и дико:

-- О-о-и-о-о!..

Потом потянулись долгие дни и ночи, мутные, тяжелые. Приходили незнакомые люди, старичок-водяник стукал меня по груди молоточком, приговаривал:

-- Скарлатина, скарлатина, у обеих скарлатина.

Злые старухи шепотом ругали Корнелю:

-- Эдакое над собой сделать!.. Гад ее утянул...

Старух я не узнавала...

Потом говорили, что в пруде воду спускали.

-- Искали, не нашли.

-- А нашли не в пруду, а за мельницей в речке.

На этом обрывается все, что я знала о Корнелиной жизни. Да и то только много лет спустя, вспомнив о ней, я поняла, что слова о пруде и о том, что нашли в речке, относились, по-видимому, к ней. Никто при нас никогда о ней не упоминал, и когда я, выздоровев, стала спрашивать, мне один раз ответили "умерла", а другой раз просто "нету ее".

Едва мы оправились, увезли нас в Москву.


Что это была за история? Любила ли она этого Федька? Может быть. Зеленый галстучек на его свадебном наряде... гибель Корнели именно в день свадьбы...

Или, без всякого романа, она сошла с ума и ушла, как русалка, в воду?

Но когда я бываю больна или просто в предутреннем полусне, если среди смутных видений детства наплывает и этот далекий странный облик, тогда кажется мне, что настоящая правда была та, которую мы, маленькие больные дети, видели в зеркале.


КОММЕНТАРИИ


Русалка. Духов День -- первый понедельник после праздника Святой Троицы.

Шляхтянка -- женщина из сословия мелкого польского дворянства.

...прюнелевый ботинок -- Прюнель -- от франц. "prunelle" -- тонкая плотная ткань для изготовления верха обуви.

"Злоты влосы, злоты влосы..." -- старая польская песня "о том, как ночью в яслях на желтой соломе лежал Младенец Христос".

Как склонялись вокруг Христа Божьи ангелы с волосами из чистого золота, "Злоты влосы! Злоты влосы!.." (рассказ "Новый крест").