# Поэтические переводы

Иван Иванович Тхоржевский

Стефан Малларме. Лебедь ("День, ослепительный по белизне и смелый...")

Анатоль Франс Старый дуб ("Жаркий день, ласкающий и томный...")

Тристан Корбьер. Моя надгробная надпись ("Он был довольно странной смесью...")

Макс Жакоб. Лисица ("Лисице нужен от вороны сыр?..")

Марсель Пруст. Шуман ("В саду, счастливый звонким щебетаньем...")

Ватто ("Сумерки. Плащ голубой. В полумаске...")

Франсуа Мориак. Давид ("Бегу, свободный. Жаром беспредметным...")

Франсис Карко. Монмартр ("Монмартр! Охрипшее веселье...")

Эмиль фон Шёнайх-Каролат. Разлука ("Когда полюбишь, а она...")

Старая картина ("Звучит, сияет дом святого Марка...")

Горе пустыни ("Закат был красен, как огонь...")

Осень в Цюрихе ("Усталый клен горит огнем...")

Уоллес Стивенс. Сусанна ("Коснулись пальцы клавиш полусонных...")

## Иван Тхоржевский. Поэтические переводы


## Стефан Малларме. (1842--1898)


Лебедь

День, ослепительный по белизне и смелый,

Взмахнул крылом. Но цел упрямый снег высот!

В зеркальном озере сияет жесткий лед,

И горы в отблесках: венец полетов белый.

И снится Лебедю его былой полет,

В сияньи царственном мечты обледенелой.

Он не певец Земли. Надежда не блеснет.

Но зимней скуки сон блеснул, оцепенелый.

Предсмертный, белый сон! И чудится изгиб

Упрямой шеи... боль... В плену, он не погиб:

Зиме он странно-свой нарядом лебединым;

Бесцельно искрится и льнет к пушистым льдинам;

Безмолвно холоден, надменно озарен,

Белеет, девственный, в изгнаньи Лебедь... Сон...


## Анатоль Франс. (1844--1924)


Старый дуб

Жаркий день, ласкающий и томный,

Искрами чудес -- кому не люб?

В панцире заржавленном, огромный,

Греется на солнце дряхлый дуб.

Сотни лет в его тени угрюмой

Задыхались юные дубки.

Зрели в нем волнующие думы,

Сон его ласкали ветерки.

Но уже худой, зловещий остов

Зачернел под зеленью ветвей;

На коре не сосчитать наростов,

Под корой не сосчитать червей.

"Бред весны" -- и тихо плачет гнилью

Застарелый шрам от топора.

Душным мохом, ржавчиной и пылью

Сдавлена, приплюснута кора.

Ссохшиеся ветви поминутно

Вниз роняют палочки и лом...

Первая гроза -- и, вздрогнув смутно,

Рухнет дуб со стоном о былом.

Гусеница сонным изумрудом

По коре уже сползает вниз;

Еле слышно, беспокойным гудом,

По коре букашки затолклись;

Третий день, как улетели пчелы:

Улей их колышется пустой.

За стоянкой, более веселой,

Разлетелись осы вперебой.

Ящерица острый взор метнула

Из дупла -- и соскользнула прочь.

Стынет дуб! Вот плесень протянула

Бледную косынку... Скоро Ночь.


Тристан Корбьер

(1845--1875)


Моя надгробная надпись

Он был довольно странной смесью:

Широк -- и вечно без гроша;

Беспомощен, а с буйной спесью;

Прямая -- с вывихом душа!

Сердечен? слишком! добр? нисколько,

А, выпив, делался сухим;

Дружил -- чтоб ссориться, и только.

К себе -- упрямо был глухим.

Пресыщен? да! но жаден к чувствам.

Ласк -- не ценил; ловил -- их тень!

И портил жизнь с большим искусством,

Ленив, но занят целый день.

Все ждал: что завтра? Не терпелось!

А с верой -- не умел смотреть.

Он умер; жить -- еще хотелось;

А жил -- хотелось умереть.


## Макс Жакоб. (1876--1944)


Лисица

Лисице нужен от вороны сыр?

Льсти! В мире -- женщин много разных,

Но все -- вороны! беден мир

В своих приемах и соблазнах.

Усы, движения, наряд

Полны изящества?

Причину

По Дарвину вам объяснят:

"Полезен пышный хвост павлину".

Одни монахи, в похвалах,

Восторженны -- без грешной лести,

Но, если говорить по чести,

Кому пример -- монах?

А я, в любви, к луне прикован.

Сорвешься, -- хлынет кровь из ран...

Мне лунный ангел, очарован,

Влил в душу голубой туман.

Но к вам -- без всякого усилья

Спущусь на землю! Коротка,

Жаль, лестница...

Но для прыжка

Вы сами мне дадите -- крылья!


## Марсель Пруст. (1871--1922)


Шуман

В саду, счастливый звонким щебетаньем

И криками детей и тишиной,

Стоит, -- измучен ранами, скитаньем,

Солдат, обманутый войной.

Взлет голубя; и вздох. Зачем жасмином

Орешник старый опьянен, грустит?

О счастьи дети шепчутся с камином,

О смерти ветер тучам шелестит...

Давно ль, под шум огнистый Карнавала,

Под бешеный восторг чужих удач,

Непримиренный, плакал он, бывало?

"Она с другим, ей мил соперник," -

-- Плачь!"

И слез поток, быстрей и глубже Рейна,

Катился вдаль. Давно ли берега

Звенели смехом, ласково, затейно?

Но и печаль упрямцу дорога:

"Не может быть! Кем грех ее придуман!

Она со мной! Забыт измены час..."

И молния! И вечно "в первый раз"

Опять сражен, опять рыдает Шуман.

Душистый сумрак; Свежий, полный звезд!

Поток любви: задумчив, звучно-строен.

Сад в лунном блеске: полный лилий, гнезд.

-- Как женщина в слезах, он беспокоен;

В мечтах ребенок; но душою воин!

Глубок и мужественно прост.

Ватто

Сумерки. Плащ голубой. В полумаске,

В тающей дымке деревья и даль.

Пыл поцелуев. Изнежены ласки,

Губы устали, воздушна печаль.

Пестрая, томная ложь маскарада

Манит улыбкой, притворно-нежна.

Прихоть ли это? Иль Мудрость? -- и надо

Страсть украшать обольщеньем наряда?

Музыка. Барки. Огни. Тишина.


## Франсуа Мориак. (1885--1970)


Давид

Бегу, свободный. Жаром беспредметным

Меня томит бунтующий порыв.

У дерева, тянусь к плодам запретным,

И жадно слеп руки моей извив.

Но видит все и не прощает Тайна!

Едва дотронусь к гибельным плодам,

И кто-то близкий для меня (случайно?)

Сражен -- и мертвый падает к ногам.

Неумолим, следит за каждым мигом,

Господь, мой Враг! Мой Друг... Мой Властелин!

Я голову склонил под грешным игом?

Ты сбрасываешь, иго, Исполин!

Ты -- Голиаф... А я -- Давид ничтожный!

Но камня нет в пустой праще моей.

Сам, на коленях, я молюсь тревожный:

"В борьбе со мной, Великий, одолей!"


## Франсис Карко. (1886--1958)


Монмартр

Монмартр! Охрипшее веселье,

И буйный пляс, и пьяный вздор...

Но льет оранжевое зелье

В окно заря, немой укор.

Любовь обманутая плачет:

Синеет грусть в ее пирах!

И тщетно Время правду прячет

На остановленных часах.

А где пропавшие гуляки?

Тот -- у камина, у огня;

Тот -- у рояля, в полумраке

Еще сиреневого дня...

Мими, Жермэна, Бланш устали;

И как накрашены смешно!

Лучи злорадней заблистали

Сквозь побледневшее окно.

А это кто? моя малютка?

В слезах, покинута? Позволь,

В чем дело? Для тебя не шутка

И вспышка нежности, и боль.

Нет! ран воспоминаний, жёлчи,

Во мне напрасно не смущай:

Я был с тобою мил, но молча;

Ты надоела, -- и прощай!

Моро! поэт! утешь голубку!

А я -- как зимний день: суров,

И желт, и бледен, и лилов...

Спускаюсь я, без дальних слов,

В дверях раскуривая трубку.


## Эмиль фон Шёнайх-Каролат. (1852--1908)


Разлука

Когда полюбишь, а она

Женой другого станет,

Скорее в путь! пока весна

Нас манит.

Так много женщин, -- мир широк! -

Светлы, темноволосы;

Там розы мая, ветерок

И росы.

Так исцелялся не один!

Но часто безнадежней,

Вгоняет глубже новый клин

Тот, прежний.

Все хуже боль? Монахом стань,

Молись благоговейно.

Не лечит исповедь? Достань

Рейнвейна.

Продуйся в кости, в драку лезь

Из-за любых объятий.

Ножом пырнули в сердце здесь!

Вот было б кстати.

А жив, так выпей, все равно!

Но торгашей за фразу

"Любовь пройдет" -- бросай в окно

Всех сразу.

Когда полюбишь, а она

Женой другого станет, -

Хоть мир широк, а смерть одна

Нас манит.

Старая картина

Звучит, сияет дом святого Марка,

Раскрыты двери. Блеск бежит по сводам.

Пред алтарем, где свечи дышат жарко,

На троне дож, увенчанный народом.

И с ним -- как утро, солнечным восходом,

Его жена, склонясь, сияет ярко.

В воротнике -- придворным верен модам -

И в буфах паж. Обвита дымом арка:

К ней ладан льнет. Конец уж близок мессы;

Свежей румянец юной догарессы.

Но бархат платья царственно-лиловый

От глаз скрывает нежное мгновенье:

Ее руки с рукой пажа сплетенье.

Склонил, молясь, колена дож суровый.

Горе пустыни

Закат был красен, как огонь;

В пути на Фивы, мчались мы;

И там, где смуглые холмы,

Где шейх зарыт, -- вдруг пал мой конь.

Уйдя коленом в глубь песка,

Упав, я видел: надо мной

Угрюмо мчались облака,

Как привиденья над землей.

Но вот угас последний свет

Над ложем Нила золотым,

И ночь сошла на Мединет

Спокойным сумраком глухим.

Когда ж, затем, коснулся он

Пустыни бледной, -- в ней возник

Необъяснимый, жуткий стон,

Оледенивший сердца крик.

То был безумный вопль тоски,

Бессильный, полный диких мук;

Как будто треснул на куски

Металл, издав протяжный звук.

Пустыни горе -- без границ!

В ней даже вешний поцелуй

Не судит свежих верениц

Зеленых трав, лукавых струй.

Луна сияет ей всю ночь,

Лаская призраки холмов,

Но караван стремится прочь,

Испуган, трепетно суров.

И озаряет солнца свет

Лишь ребра острые земли,

Гигантский высохший скелет,

Бессильно тлеющий в пыли.

Но где-то скрытая, жива

В пустыне жажда юных сил,

Восторгов, страсти тщетный пыл:

Весь мир живет, -- она мертва.

Как эта мука мне близка!

Пустыни знойное ярмо!

Так выжигает и тоска

Неизгладимое клеймо.

Еще, дорогу затаив,

Душа горит и жаждет вновь;

Но не вернет глухой порыв

Недостижимую любовь.

Ей не цвести: один обман!

И редко песня брезжит в ней,

Как изнуренный караван,

Как привиденье чуждых дней.

Осень в Цюрихе

Усталый клен горит огнем.

Луч солнца. Холодок.

И пахнет молодым вином

Старинный городок.

У ярких вилл, у поздних роз

Стою, чего-то жду:

Вот-вот она, в сияньи грез,

Появится в саду.

Туман над лозами, как сон;

И женский смех певуч,

Как серебристо-дальний звон...

О юность, неба луч!

А ты, с седою головой,

Чужой, -- благослови

Весь этот блеск, когда-то твой,

И радости любви.

И край, где дал тебе Творец

Мужской мечты простор

И счастье гордое сердец:

Обильный жатвы сбор.

Теперь в полях покой везде,

Все сжато; тишина.

О вечном -- в каждой борозде

Немая мысль видна;

И, золотясь, в туманной мгле

Мерцает новый мир...

Но в алых листьях, на земле,

Прощальный сладок пир.

В садах румянец и озноб,

Безмолвных статуй плен;

И, пьяный, украшает лоб

Венком из роз Силен.


## Уоллес Стивенс. (1879--1955)


Сусанна

1

Коснулись пальцы клавиш полусонных,

И музыкой наполнилась душа,

Как роем пчел, звенящих -- и плененных.

Но музыка не звоном хороша,

А тайной властью: оживлять -- что было.

Уют гостиной... Мой порыв к тебе...

Твой синий шелк... И грусть. Но где жи сила?

Изнеможенье в песенной мольбе!

Его Сусанна в старцах пробудила.

Она купалась вечером в саду.

Дымилась зелень -- пламенем заката.

И в красноглазых старцах, на беду,

Зарокотали -- звонкие когда-то! --

Глухие струны... В огненном бреду

Напев восторга ожил -- пиччикато.

2

В воде зеленой

Сквозит сиянье...

Сусанне любо

Ручьев слиянье.

Мечтам капризней

Синеют дали:

От песен жизни

Мечты устали.

Ступив на берег,

Дрожит Сусанна:

В листве прибрежной

Чей шорох странный?

Иль это ветер

Лобзанье сонным

Коснулся ног?

Но обернулась, --

И жутким стоном

Взвыл медный рог.

3

Это бубны забренчали?

иль служанки молодые

Прибежали, роем пленниц

в одеяньях Византии?

Удивлялись и шептались:

"Из-за глупых стариков?

Как? Сусанна даже плачет?

из-за сущих пустяков?"

И звенел, и рассыпался

юный шепот торопливый,

Точно светлый дождь весенний

по зеленым веткам ивы.

Выше подняли фонарик,

чтобы видеть в темноте,

И предстала им Сусанна

в озаренной наготе.

А они расхохотались, --

звоном бубнов --

молодые! --

И умчались

роем пленниц

в одеяньях Византии.

4

В людском уме Прекрасное -- мечта,

Недолгий взмах неверных очертаний.

Но в воплощеньях Мира -- красота

Переживает всё: и увяданье,

И даже смерть! как отблески -- закат,

Как запахи -- давно увядший сад,

Как ропот волн -- безумие прибоя.

Над юным гробом -- древние псалмы...

И лес, под белым клобуком зимы,

Забыть не в силах об усладе зноя.

Но музыка изнеможенья -- стон!

Как больно старцам душу уколола

Сусанна: -- поздний, слишком поздний сон!

А ей дано сиянье ореола.

И льет ей в небе серебристый звон

Воспоминаний нежная виола.