# Лицедеи

Владимир Алексеевич Тихонов

## Владимир Алексеевич Тихонов


## Лицедеи


Лет пять тому назад мне пришлось посетить один из бойких сибирских уездных городков. Грязная гостиница с "номерами для г-д приезжающих", куда завёз меня мой ямщик, выходила своим фасадом в городской общественный сад, разбитый на берегу глубокого заводского пруда.

Содержатель гостиницы, пожилой еврей, встретил меня довольно приветливо, с большою ловкостью помог вылезть из брички и даже покушался поддерживать "под локоток". Пока я поднимался по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, он клялся и божился, что примет все меры сделать моё пребывание в их городишке наиболее приятным и весёлым, и в конце концов отвёл мне очень грязную и вонючую комнату. Когда же я сделал ему на этот счёт соответствующее замечание, он, не обращая внимания на мои слова, бросился к окну, распахнул раму и, показывая рукой куда-то вдаль, воскликнул с большим пафосом:

-- Но вы пошмотрите зато какой вид!

Вид был, действительно, недурён. Вдали темнели голубовато-серые уральские горы. Под самыми окнами расстилался сверкавший на солнце пруд. Густые аллеи тянулись по его берегу. По аллеям, по случаю воскресенья, гуляла разношёрстная публика. Доносились звуки гармоники и весёлый праздничный говор толпы. Делать было нечего -- я примирился с комнатой и попросил, чтобы мне дали умыться. Хозяин исчез, а вместо него появился босой малый, в пёстрой ситцевой рубашке. Он, тяжело сопя носом и встряхивая непослушными волосами, принялся поливать мне на руки.

-- Тебя как зовут? -- спросил я его.

-- Трифон.

-- А знаешь ли ты, где живёт инженер Александр Иванов Ламзин?

-- Гы! -- осклабился малый во всю ширину своей сияющей физиономии. -- Чего спрашиваете!

-- Как чего спрашиваю? Спрашиваю: где Ламзин живёт? -- повторил я, не понимая его глуповатой улыбки.

-- Так нешто я не знаю? -- расхохотался Трифон.

-- А знаешь -- так скажи!

-- Вот! Да у нас всякий в городе знает, где Лександра Иваныч живёт.

-- Ах ты шут гороховый, да понимаешь ты, что я-то не знаю.

-- Ну?! Неужто не знаете? -- удивился малый и, сделав сейчас же серьёзную физиономию, принялся объяснять мне, что Александр Иваныч живёт за прудом, в доме Бушуевых, что возле заводских казарм, а что в настоящее время его в городе нет -- уехал на ревизию, вернётся же дней через пять, не раньше.

Это меня очень огорчило: перспектива прожить лишних пять дней в этом городишке, а главное -- прожить безо всякого дела, не представляла из себя ничего привлекательного. Знакомых у меня здесь не было ни души, развлечений тоже никаких не предвиделось, и я положительно не знал, чем наполнить предстоящее одиночество.

Умывшись, я принялся за поданный мне тем же Трифоном самовар. Не успел я налить себе ещё первый стакан, как дверь из коридора тихо скрипнула, и в комнату ко мне, робко переступая босыми ножками, вошёл мальчуган лет пяти с типичной жидовской мордочкой. В руках он держал какой-то лист серой печатной бумаги.

-- Тебе что? -- спросил я.

-- Афиса... -- пролепетал мальчуган, протягивая мне бумагу.

-- Афиша! Какая афиша? -- не сообразил я сразу. -- Ну, ну, давай твою афишу... Что тут такое?

И, развернув поданный мне лист, я так и ахнул от удивления: на афише, крупным, хотя и очень грязным шрифтом, значилось:


"Гамлет".


Как? Гамлет?! Здесь, за Уралом -- Гамлет?! И я внимательно принялся за чтение: "С дозволения начальства сегодня, в воскресенье, 16 июня (слова "в воскресенье", 16 июня, были вписаны чернилами), труппою драматических артистов под управлением и при участии известного столичного артиста М. И. Глумова-Карпинского, а также и знаменитой провинциальной артистки Ладо, представлено будет: "Гамлет, принц Датский", трагедия В. Шекспира". Затем уже следовало перечисление действующих лиц и фамилий участвовавших артистов. Фамилии были всё очень громкие, преимущественно двойные, а одна -- артиста, исполнявшего роль Полония -- даже тройная: Грош-Петров-Загибин. На самом низу афиши было написано чернилами, что "билеты можно получать в доме купца Валенкова, где будет происходить и самое представление".

"Вот так сюрприз!" -- подумал я, опуская афишу... и тут только заметил, что маленький жидёнок ещё в комнате и стоит в той же самой позе с протянутой ко мне ручонкой.

-- Чего же тебе ещё?

-- Гостинца... -- прошептал он.

Я сунул ему какую-то медную монету, он торопливо сжал кулачок, быстро юркнул из номера, и по коридору пронеслось дробное топанье его босых ножонок.

Вот уж подлинно: "Голенький ох! А за голеньким Бог!" Думал, что здесь никаких развлечений, ан оказывается, что тут подвизается целая труппа артистов, да ещё с такими громкими, хотя и никому неизвестными фамилиями. Одно меня смущало: по силам ли будет величайшее произведение величайшего поэта разным Глумовым-Карпинским, Ладо и Грош-Петровым-Загибиным? Но вспомнив остроумное замечание одного старого театрала, что Гамлет -- такая роль, в которой ни один актёр провалиться не в силах, -- решил немедленно отправиться за билетом.

Разыскать дом купца Валенкова было нетрудно -- он оказался почти напротив моей гостиницы. Какая-то облезлая дама с подвязанною щекой сидела за маленьким ломберным столиком и штопала белый чулок. При моём входе она быстро спрятала работу и сделала умильную физиономию.

-- Вам билет-с?

-- Да, пожалуйста, на сегодняшний спектакль.

-- В первом ряду?

-- Зачем же в первом, я думаю, что это будет слишком близко от сцены -- неудобно смотреть.

-- Нет, ничего-с... между сценой и креслами оркестр -- так что не очень близко; а то сзади, знаете, здесь публика очень простая, вам неприятно будет...

-- Ну что ж -- давайте хоть в первом! -- согласился я.

-- Рубль пятьдесят копеек.

Я вручил деньги.

-- А на вторник не желаете взять билетик? -- заискивающе посматривая мне в глаза, снова предложила кассирша. -- Очень интересное представление будет: "Фальшивый монетчик", драма в пяти действиях.

-- Нет, благодарю вас.

-- Отчего же? Возьмите, пожалуйста! А то, право, никто не ходит...

Я решительно отказался.

Возвратясь в гостиницу, я наткнулся на маленькую сценку: в буфетной комнате два каких-то юных оборванца резонились с жидом-содержателем.

-- Ей-Богу же сегодня отдадим! -- уверяли юноши.

-- Ладно сегодня! А откуда вы сегодня возьмёте? -- сомневался еврей.

-- Из сбора. Сегодня воскресенье, и сбор наверное будет хороший, -- Матвей Ильич обещал сегодня раздать жалованье.

-- Пхе! Ваш Матвей Ильич имеет деньги и без сбора, отчего он вам не даёт, когда вы у него служите артистами?

-- Да полноте, у него самого нет, а вот сегодня из сбора... Ей-Богу же! Вы нам хоть одних щей отпустите... Ну хоть щей только! -- упрашивали артисты.

-- Щей! И щи деньги стоят!

Но в конце концов хозяин смилостивился и крикнул стоявшей за буфетом нестарой ещё и очень недурненькой еврейке:

-- Соня, вели им отпустить одну порцию щей.

Соня что-то недовольно пробурчала под нос и вышла в другую комнату.

День провёл я в прогулке по городишку и в осмотре разных его достопримечательностей, которых, к слову сказать, было немного. Еврей-хозяин угостил меня, к удивлению моему, очень вкусным обедом и порядочным вином, уверяя при этом, что завтра ещё лучше будет.

-- Завтра я подам вам нельму, настоящего сибирского нельму... Ах, что это за рыба! -- патетически восклицал он.

-- А что?

-- Такого вкусного рыбу вы уф целом свете не будете кушать!

В половине восьмого я отправился в театр. Низенький и узкий зрительный зал, слабо освещённый тремя висячими лампами, был уже битком набит. Было душно, а между тем окна оказались наглухо закрытыми деревянными ставнями, вероятно в ограждение от любопытных и бесплатной публики, толпившейся перед фасадом дома купца Валенкова. Я пробрался в первый ряд. Передо мной помещался оркестр, ничем, впрочем, не отгороженный от партера. Оркестр весь состоял из четырёх инструментов: скрипки, кларнета, контрабаса и гуслей. Публика была сбродная. Чуйки, поддёвки, смазные сапоги, ситцевые кофточки и цветные платочки, по преимуществу. Изредка попадались "интеллигентный" сюртучок и два-три горных мундирчика; была дама с турнюром, была барышня без турнюра, одна особа явилась даже в какой-то вылинявшей бархатной накидке, подбитой мехом (это летом-то!). Публика сидела чинно, разговаривала вполголоса и усердно грызла кедровые орешки. В задних рядах кто-то было заиграл на гармонике, но его тотчас же остановили.

Но вот появился капельмейстер. Появился он почти совершенно так же, как и во всех благоустроенных театрах, т. е. из-за кулис, но только не из-под сцены, как это бывает, а прямо со сцены, отодвинув для этого угол грубо размалёванного полотна занавеси и неуклюже спрыгивая с подмостков на пол. В публике раздался сдержанный смех. Но г-н chef d'orchestre, нисколько не смущаясь этим, достал откуда-то из-под стула свою завёрнутую в красный платок скрипку (явившуюся таким образом пятым инструментом), бережно развернул её и принялся настраивать, перебрасываясь со своим оркестром отрывочными фразами на чистейшем еврейском жаргоне. Затем, немного спустя, со сцены раздались какие-то сигнальные стуки, и музыканты, переглянувшись между собой, грянули польку.

Но, Боже, что это была за музыка! Даже слоны и гиппопотамы едва ли решились бы танцевать под неё. Отрадное исключение представляли одни только гусли, которые с необычайной ловкостью выделывали свои замысловатые пассажи. Гусляр, единственный русский артист из всего оркестра, кажется, сам заслушивался своего инструмента; зажмурив глаза и вдохновенно откинув голову назад, он с необычайной ловкостью скользил по струнам своими грубыми и костлявыми пальцами. Я сидел напротив него и был несказанно доволен, что он хоть несколько отвлекал моё внимание от несносной какофонии остального оркестра.

Но вот на сцене снова раздались три зловещих стука, и музыканты замолкли, впрочем не все сразу: кларнет ещё попробовал взять две каких-то гнусливо-визгливых ноты. Размалёванное полотно заколыхалось и как-то боком наискось поползло вверх и... перед нами явился тронный зал во дворце короля Клавдия... [В провинции "Гамлета" обыкновенно играют со второй картины.]

Описывать самый спектакль я не буду, да это и невозможно: слишком уже неожиданно гадко и позорно было это представление! Скажу только, что ни костюмы, ни декорации, ни артисты не оставляли желать ничего худшего. Наиболее приличный костюм был на Гамлете, которого изображал сам Глумов-Карпинский, антрепренёр и премьер труппы; но зато что это был за принц Датский! Толстая и обрюзглая физиономия этого артиста как нельзя более гармонировала с его пьяным и хриплым голосом. Бессмысленная читка, перевирание стихов, какие-то несуразные жесты делали его до такой степени отвратительным, что я решил в первый же антракт удалиться из театра, тем более, что и остальные артисты достойно поддерживали ансамбль. Полоний, например, не стесняясь, подпускал "отсебятину"! Королева напоминала какую-то прачку; Офелия... Ах, эта Офелия! Известная (по заявлению афиши) артистка Ладо оказалась настоящей трактирной арфисткой с нижегородской или ирбитской ярмарки. Смотреть было не только нечего, но даже и стыдно: чувствовалось, что делаешься и сам невольным участником этого отвратительного кощунства, и я с нетерпением стал ожидать занавеса, чтобы бежать из театра... Занавес, наконец, опустился, а я... остался и просидел даже весь спектакль до конца.

Меня удержал Лаэрт.

Сколько раз мне приходилось видеть "Гамлета", но я ни разу не встречал ещё мало-мальски сносного исполнителя роли Полониева сына. Все они были напыщены, или крикливы, или не в меру развязны, но никогда -- вполне приличны. На этот раз Лаэрт заинтересовал меня чем-то оригинальным, ещё до сих пор мною не встреченным.

Актёр, игравший эту роль (какой-то Горич-Забайкальский), очевидно, был полный новичок на сцене. Он совсем ещё не умел ходить по подмосткам, не знал, куда девать руки и в своём "гишпанском" костюме чувствовал себя, очевидно, до крайности неловко. Мало того, с уверенностью можно было сказать, что он никогда в своей жизни не видал представления Гамлета на сцене и, следовательно, не имел образчика для подражания. Позаняться с ним, вероятно, тоже было некому, и вот он читал Шекспировские стихи (в переводе Полевого) по своему уразумению, т. е., как Бог на душу положит, и читал, надо отдать ему полную справедливость, хорошо, а местами даже и прекрасно. Может быть, он даже не понимал их, но он их чувствовал, -- а это главное. В первый раз передо мной Лаэрт явился не самим по себе, а братом, родным братом нежной, задумчивой Офелии, -- не той, конечно, Офелии, которую безбожно коверкала перед нами ярмарочная артистка Ладо, -- а той, которая создана титаническим творчеством великого драматурга.

Я старался не смотреть на жалкие отрепья, которые покрывали стройную фигуру юного артиста, я забывал его непослушные ещё руки, я не улыбался, когда он неуклюже, как-то боком передвигался по сцене, но я ни на минуту не отрывался от его прекрасного и вдохновенного лица, обрамлённого светло-каштановыми кудрями, и с наслаждением слушал его молодой и бархатный голос.

Он был один и нарушал весь ансамбль этого позорища. Остальные артисты всеми силами старались портить ему его сцены (едва ли, впрочем, умышленно), но правда поэта торжествовала, и я любовался им. Необычайно просто и трогательно были произнесены им слова, обращаемые к сестре перед отъездом:


"Уж всё моё на корабле. Прощай,

Сестра! Попутный веет ветер,

И путь мой будет недалёк. Смотри же,

Не поленись писать мне"...


С этих-то слов он и приковал моё внимание. Затем случился маленький инцидент: появляется Полоний и говорит:


"Да что ж ты медлишь?

Попутный дует ветер -- добрый путь!"


Почтенный г-н Грош-Петров-Загибин счёл нужным подпустить тут лёгенький фарс и вместо слов:


"Попутный дует ветер"...


с явным подчёркиванием произнёс:


"Попутный дутер веер"...


а потом поправился:


"Пудутный деер вутер"...


Публика наградила потешного артиста громким хохотом и аплодисментами, и тот начал стараться в этом направлении с удвоенной силой.

В четвёртом действии, после того, как Офелия-Ладо два раза на бис провизжала песню безумной, врывается Лаэрт. Самый выход его был неудачен, и первые фразы, очень сильные и горячие, он как-то скомкал, но зато стихи:


"Иссохни мозг мой, лейтесь мои слёзы!

Сестра моя! Твоё безумство будет

Заплачено злодею -- друг сестра,

Офелия! Да, лучше быть безумным,

Когда нам всё, что было драгоценно,

Всё изменило -- счастье и любовь!"


произнесены были им с таким искренним и сильным чувством, что за сердце схватили.

До самого конца спектакля Лаэрт приковывал моё внимание, и с дальнейшим развитием его роли всё чаще и чаще дарил моменты настоящего вдохновения. Артистов вызывали после каждого акта, особенно много выпало аплодисментов на долю потешного Полония и полупьяного Гамлета. Лаэрт же был всеми забыт, и имя Горича-Забайкальского ни разу не было произнесено в зрительном зале. Да оно и понятно: самая трагедия, благодаря безобразным сокращениям и перестановкам, очевидно, осталась совершенно непонятной для большинства, если почти не для всех зрителей. Восторги же их вызывали или безобразное рычание и выкрики Гамлета, или пошлые и плоские "отсебятины" Полония, или же, наконец, хриплое пение Офелии. Лаэрт ничего подобного себе не позволял и потому, естественно, остался незамеченным.

Только уже сходя с крылечка дома купца Валенкина, я случайно услыхал за собой кем-то обронённую фразу:

-- Ну уж и позорище! Всех бы их помелом со сцены. Впрочем, вот этот -- Лаэрт, -- приличный мальчик, и из него ещё кое-что может выработаться...

Возвратился я к себе поздно, был уже первый час в начале, но, к удивлению моему, городской сад ещё не совсем опустел, и я мог полюбоваться из окна моей комнаты, как мелькали неясные силуэты запоздавших гуляк, вспыхивали огоньки от закуриваемых папирос. Где-то, на противоположном конце сада, назойливо надрывалась гармоника. По безлюдным улицам лаяли собаки.

Я закрыл окно и улёгся спать. По коридору послышались шаги нескольких человек, потом кто-то пьяным и фальшивым голосом запел:


"Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня"...


и почти вслед за этим же в соседнем номере началась перебранка.

-- А я тебе говорю, что рупь семь гривен! -- уверял кто-то.

-- А вот и врёшь! -- Всего сорок копеек!

-- Зажилить хочешь?

-- И вовсе не зажилить...

-- Да ладно уж! Подавись!..

-- Сам ты подавись, вот что!

В саду в это время пронзительный женский голос отчаянно закричал: "Краул!" Собаки на улице залаяли громче прежнего...

Это мне всё так надоело, что я завернулся в одеяло и заснул.

Утром меня разбудил громкий говор в соседней комнате. Оказалось, что там квартировали артисты труппы Глумова-Карпинского, к которым явился хозяин гостиницы и настойчиво требовал, чтобы они немедленно очистили номер. Перегородка была очень тоненькая, и ко мне ясно доносился весь разговор.

-- Да, позвольте, мы вам сегодня за всё заплатим! -- уверял кто-то.

-- Заплатите? А из каких капиталов? Что вы, золотые россыпи нашли, что ли? -- издевался еврей-хозяин.

-- Да мы сегодня от антрепренёра должны жалованье получить!

-- Ха, ха, ха! Жалованье! От антрепренёра! Ну так я вам скажу, что ваш антрепренёр такой же мазурик, как и все!..

-- Положим, это так; но деньги-то он всё-таки отдаст! -- заметил кто-то голосом, напомнившим мне вчерашнего Полония.

-- Да, пойдите -- поймайте его! Вы вот всё тут спали, а он тем временем отличнейшим образом дал тягу.

-- Удрал?!! -- воскликнуло несколько голосов сразу, и на время у соседей всё затихло.

-- Ну, конечно, удрал! -- первым нарушил молчание еврей. -- А то что вы думаете, вас он что ли дожидаться стал бы?! Как же! Ну так вот что, прошу вас немедленно убираться из гостиницы, а то я пойду за полицией.

Еврей вышел из номера, а артисты притихли. Напоминание о полиции им, очевидно, было не по вкусу: грешки ли кое-какие водились, или, может быть, некоторые за неимением паспорта жили просто "по афишам", но только слово полиция произвело на них удручающее впечатление, и переругиваться они начали уже вполголоса.

В этот день я собирался съездить за город на один из ближайших частных заводов. Лошади были заказаны ещё накануне. Умывшись и напившись чаю, я тронулся в путь, оставив номер за собой и сказав хозяину, что вернусь завтра к вечеру или послезавтра утром.

"А тем временем, может быть, и мой приятель Ламзин вернётся", -- соображал я.

Утро стояло прекрасное, сытая тройка сибирских лошадок легко катила по наезженной дороге маленькую таратайку. Ямщик -- молодой парень с серёжкой в одном ухе, весело покрикивал и встряхивал вожжами.

-- Ты из ссыльных? -- обратился я к нему, когда мы выехали за город.

-- Чего? -- переспросил он, полуоборачиваясь ко мне.

-- Из ссыльных ты, что ли?

-- Нет, мы тутошные, коренные!

-- Раскольник?

-- Чего это?

-- По старой вере?

-- А вам на что?

-- Да так, ни на что, просто спрашиваю...

-- А коли ни на что, так и спрашивать нечего! -- огрызнулся парень и отвернулся от меня.

Я понял, что мой неосторожный вопрос испортил на некоторое время наши отношения.

Налево от меня синели далёкие уральские горы, дорога извивалась с бугра на бугор, по временам впереди начинал обозначаться лесок. Перевалило за полдень, становилось душно.

-- А вы из Рассеи? -- заговорил, спустя некоторое время, мой ямщик.

-- Из России.

-- Чиновник?

-- Нет, -- так, по своим делам езжу...

-- По купечеству, значит... А вы из чьих будете?

Я назвал ему мою фамилию.

-- Таких не слыхали! -- заметил он на это и соскочил с козел, так как перед нами начинался довольно крутой подъём, и лошади пошли шагом.

-- Ну, варнак, пошевеливайся! -- прикрикнул он на коренника, слегка подстёгивая его кнутом по ногам...

С завода я вернулся дня через три. В гостинице мне сообщили, что Ламзин уже приехал и справлялся обо мне. Я очень обрадовался этому известию и сейчас же, только слегка пообчистив мой запылившийся дорожный костюм, отправился к приятелю. Тот немедленно распорядился, чтобы мои вещи были перенесены из гостиницы к нему на квартиру, так как он не допускал и мысли, чтобы я мог квартировать не у него. С первого же дня он принялся знакомить меня с их разнообразною инженерскою мудростью, не давая мне, что называется, "ни отдыху, ни сроку".

На другой день, под вечер, я, утомлённый заводским шумом и грохотом машин, отправился погулять в общественный садик. Ламзин обещал придти туда попозже, по окончании работ, и просил меня подождать его на террасе гостиницы, в которой я жил первые дни пребывания моего в N.

Солнце стояло ещё высоко, было довольно жарко, и вследствие этого гуляющих в саду встречалось очень мало. Дойдя до гостиницы, я занял, как было условлено, столик на террасе, выходившей в сад, и спросил себе чаю.

-- А что же вы так и не попробовали у меня нельму? -- не то с упрёком, но то с сожалением заметил мне хозяин-еврей, подходя к моему столику.

-- Ну, время ещё не ушло, я не завтра уезжаю! -- отозвался я.

-- Да, время не ушло, а нельма ушла! Сегодня её у меня всю купцы съели, а когда получу свежую -- неизвестно! -- и почтенный Исаак Давидыч сокрушённо склонил голову и развёл руками.

-- И вот таково рыбу, что они ещё до сих пор в себя придти не могут! -- внезапно оживляясь продолжал он. -- До сих пор всё запивают это благородное кушанье шампанским.

-- Это не они ли так и шумят у вас в гостинице? -- осведомился я, намекая на громкие и пьяные голоса, доносившиеся до меня из внутренних комнат.

-- Они самые! Вторую дюжину уж заканчивают. Вы не смотрите, что наш городишко такой маленький... О! В нём такие капиталисты живут, что и для Москвы не стыдно! Хе, хе, хе! Бойкое здесь место... И знаете ли, чем все деньги нажиты? Ну не больше, не меньше, как... -- и еврей наклонился к моему уху, чтобы сообщить должно быть что-нибудь очень таинственное, но как раз в этот момент из гостиницы на террасу выскочил какой-то плохо одетый молодой человек и, громко хлопнув дверью, сбежал в сад.

Почти следом за ним выскочил другой субъект, тоже очень оборванного вида и, остановившись на ступеньках, крикнул убегавшему:

-- Петя! Петя! Да полно ты! Ну что ты ерепенишься?

-- Отвяжись! -- крикнул тот, уходя дальше и потом, приостановившись на минуту и обернувшись к нам лицом, дополнил. -- А им скажи, что все они -- свиньи, и больше ничего!

Лицо и голос молодого человека мне показались очень знакомыми, но только сразу я не мог вспомнить, где я встречался с ним, но когда останавливавший его субъект поднялся на террасу и, обращаясь ко мне и Исааку Давидычу, проговорил пьяненьким и унылым голосом: "Ведь вот горячка-то! Ничего с ними не поделаешь!" -- я догадался, что ушедший был Лаэрт из труппы сбежавшего Глумова-Карпинского, а оставшийся -- потешный Полоний или, вернее, сам г-н Грош-Петров-Загибин.

-- Ну и что такое с ним случилось? -- осведомился еврей.

-- Да что случилось, -- с гонором человек, ну а купцы разбаловались, вздумали над ним пошутить, а он, конечно, и обиделся, -- пояснил Полоний.

-- Вот народец! -- возмутился почтенный израиль. -- Самим кушать нечего, а тоже с гонором! Хо, хо! Да его за полтинник всего купить и продать можно.

-- Ну этого не больно купишь! -- вступился Грош-Петров-Загибин за товарища.

-- Так отчего же он мне за номер и за кушанья должен остался? Если он такой гоноровый человек, почему же он мне не отдаст два рубля пятнадцать копеек?

-- Отчего? Оттого, что денег нет! Очень просто! Карпинский нас надул.

-- А если денег нет, то зачем задирать нос?.. Нужно быть ещё очень благодарным, что господа купцы обедом его кормили, и сидеть с ними тихо и благородно и пить вино.

Из двери в это время высунулась какая-то всклокоченная купеческая голова и, обращаясь к Полонию, прохрипела:

-- Ну что?

-- Да что! Ушёл совсем! -- сокрушённо ответил тот.

-- А ушёл, так и наплевать! Эй, ребята! Идите сюда, здесь на воздухе не в пример чудеснее! -- крикнула голова, поворачиваясь во внутренние комнаты.

Вскоре вся купеческая компания выбралась на террасу. Появились стаканы, недопитые бутылки. Прислуживала купцам сама супруга Исаака Давидовича.

-- Что же этот твой приятель так и не вернётся? -- обратился один из компании к Грош-Петрову-Загибину.

-- Да Бог его знает, он у нас с придурью, -- обидится на что-нибудь, уйдёт, и уж вы его ни за какие шанишки [По-сибирски -- коврижки.] не воротите.

-- Ах, скажите, пожалуйста, форс какой! Обидится! На грош амуниции, да рупь амбиции! Какой прынц иностранный выискался!.. -- издевалось купечество.

-- Да, ведь, он, господа, не из простых, -- вступился за товарища комик, -- он -- княжеский сын. Родился-то он уже здесь, в Сибири, но отец его -- настоящий князь, только лишённый всего, потому что из ссыльных...

-- Ха, ха, ха! -- раскатилась компания. -- Не из простых! Ссыльное сиятельство! Знаем! Видали мы таких! Ты, может, тоже из благородных?

-- Нет, я -- что! Я как был просвирнин сын, так просвирнин сын и останусь! -- отбояривался от этих восклицаний сбитый с толку Полоний.

-- Только, знаете, он -- отчаянный! -- начал он опять, когда купцы немного поуспокоились и выпили по стаканчику холодненького.

-- Кто это?

-- Да вот приятель-то мой -- Горич. Он у нас в Омске какую штуку выкинул, -- беда!

-- А что такое?

-- Да что, чуть человека не убил... Была у нас актриска в труппе, молоденькая и очень недурна собой; только, знаете, начал за ней ухаживать один купеческий сынок... Ну та, конечно, ломается, кокетничает, чтобы, значит, покрепче закрутить молодца, -- свою политику девичью выводит...

-- Это что говорить, -- на это они мастерицы!

-- Да-с! Одним словом, приковала его совсем, из-за кулис не выходит, и на репетиции, и на спектакле всё у нас... Сколько мы этого шампанского перепили -- сказать невозможно!.. Только раз вечером -- шла у нас пьеса костюмная, т. е. значит не в русском платье и при шпагах -- купчик этот очень уж увлёкся и вздумалось ему поцеловать свой предмет... Ну та, конечно, не тут-то было... Он её за руку, -- вырывается; он это крепче, а она как крикнет: "Как, -- говорит, -- вы смеете со мной так обращаться?" Известное дело -- дурит, кокетничает... Только вдруг, откуда ни возьмись, Горич: "Негодяй! -- кричит. -- Хам! Забыл, -- кричит, -- где ты!" Да, без дальних рассуждений, выхватил свою шпажонку да как пырнёт купца в бок, мы так все и ахнули!..

Купцы тоже ахнули.

-- Ах, оглашённый! А! Вот Ирод! Да расказнить его за это мало! На купца посмел!.. -- послышались восклицания.

-- Да-с, -- продолжал Грош-Петров-Загибин, -- уж и не говорите! Бросились мы к ним разнимать. Глядим -- поцарапал ведь; положим, незначительно, -- часы у того в жилетке были, так помешали, ну, а всё-таки кровь... Купчик плачет: "Только тятеньке, -- говорит, -- не сказывайте"...

-- Боялся отца-то?

-- Боялся! Ну, конечно, оштрафовал антрепренёр Горича рублей на двадцать -- этим и дело кончилось, затушили.

-- Да что она ему, невеста была, что ли? -- осведомился кто-то.

-- Какая невеста, ничуть не бывало. Он, может, с ней и двух слов не сказал... Да дней через пять она и совсем от нас уехала; с приисков поверенный влюбился -- замуж вышла.

-- Так с чего же это он взбеленился-то?

-- А, значит, вступился за честь женщины.

-- За честь?!

-- Да-с! Он ведь у нас порядочный Дон Кихот.

-- Кто такой?

-- Дон Кихот -- рыцарь, значит.

-- И так ничего ему за это не было?

-- Говорю, оштрафовал антрепренёр на двадцать рублей.

-- Мало! Следовало бы при полиции и посечь маленько.

-- Ну, однако, что же, братцы, за россказнями-то у нас в стаканах паук паутину сплёл! -- спохватился кто-то, и все опять принялись за вино.

Начались шутки и остроты грубые, неотёсанные и неостроумные. Комик Грош-Петров-Загибин с ловкостью опытного прихлебателя юлил и поддакивал разгулявшейся компании и старался смешить её разными анекдотцами и сценками. Исаак Давидович и его супруга довольными, хозяйственными глазками посматривали на возраставшую батарею пустых бутылок.

В саду начали показываться гуляющие.

Я всё посматривал на главную аллею -- нейдёт ли Александр Иванович Ламзин, но очевидно какое-нибудь неожиданное дело задержало моего приятеля. Близкое соседство разгулявшихся купчиков мне уже начинало надоедать, тем более, что они дошли до того градуса, когда русская душа чувствует потребность в музыке, и обыкновенно начинаются попытки спеть что-нибудь хором. Их фальшивые и пьяные голоса резали уши. Пение, конечно, не ладилось, и из-за этого возникали неудовольствия и перебранки.

Вдруг вдали раздался какой-то крик... Потом сейчас же ещё и ещё... Публика в саду заволновалась и бросилась бежать по направлению к озеру... Встрепенулась и купеческая компания.

-- Эй, что там такое? -- крикнул один из них пробегавшему мимо террасы парню.

-- Да утонул кто-то! -- отозвался тот на ходу.

-- Кто? Кто утонул-то?

Но парень был уже далеко.

Через минуту терраса опустела. Событие это заинтересовало и меня, и я, сказав, чтобы мой чай не убирали, тоже поспешно направился вслед за бегущим народом.

На берегу заводского пруда собралась уже целая толпа... Все галдели, кричали, давали советы... Какой-то молодой паренёк, сидя на берегу, медленно раздевался, а саженях в десяти от берега покачивалась маленькая лодочка, в ней сидел какой-то мальчуган лет пяти и пронзительно визжал.

-- Что такое? Кто утонул? -- обратился я к одному из толпы.

-- Да вот мальчонки... влезли в лодку, оттолкнулись от берега, а один-то из них и скувырнулся... двое их было, а теперь один вон остался... -- пояснили мне.

В это время раздался плеск -- это раздевавшийся паренёк бросился в воду и ловко отмеривая руками "по саженки" поплыл к лодке.

-- Да кто другой-то был? -- допытывалась какая-то баба.

-- Неизвестно...

-- Другой? Да жидёнок, никак...

-- Какой жидёнок? Исаака Давидыча?

-- Он!

-- Ври больше -- жидёнок! Фершалов сынок!

-- Вот те и фершалов сынок! Фершалов-то сынок в челноке чай сидит! -- раздавались голоса в толпе.

Паренёк в это время доплыл уже до лодки и, схватив за конец верёвки висевшей на носу, хотел было подвести её к берегу.

-- Не тронь! Не тронь лодку-то! -- закричали на него с берега. -- Сведёшь с места, потом и не знатно будет!.. Не найти потом...

-- А ты мыряй! Слышь, мыряй!

-- Да, мыряй! Мырнёшь тут! Тут такая глубина, что и дна не достанешь! Багор надо...

-- Чего багор! -- Кошки бы принесли. Беспременно кошки... За неводом бы послать... Ах ты, Господи! Да что же это никто ничего не делает?! -- галдела толпа, глядя, как паренёк глупо и бестолково плавал вокруг лодки.

Подгулявшие купчики были уж тут, и тоже что-то кричали, и топтались без толку. Народ всё прибывал и прибывал... Вдруг в толпе раздался раздирающий душу женский крик. Это прибежала мать утонувшего ребёнка -- еврейка, жена Исаака Давидовича. Шум и галденье усилились ещё больше. Появился и сам Исаак Давидович, бледный, дрожащий; он что-то непонятно лопотал на своём жаргоне и старался удержать обезумевшую от горя жену, порывавшуюся всё броситься в пруд. Но вот мимо меня мелькнула какая-то знакомая фигура, и через минуту что-то грузное бултыхнулось в воду.

Толпа вскрикнула.

-- Бросился! Бросился! Кто? Кто бросился? Господин какой-то. Вон, вон он плывёт! Одетый! Утонет ведь! Ах! Хоть разделся бы! Да кто такой? Даже сапоги не снял! -- раздавались голоса.

Я пробрался поближе к берегу.

-- Петя! Петька! Сумасшедший! Вернись! Сапоги-то хоть сними! -- надрывался Грош-Петров-Загибин, маша руками вслед уплывавшему.

-- Представьте себе, ведь это Горич бросился! -- обратился он ко мне. -- Ведь вот он всегда такой! Утонет ведь! -- и снова, повернувшись к пруду, принялся кричать. -- Петя! Петька! Утонешь ведь! Вернись, говорю!..

Но Горич был уже у самой лодки и, ухватившись рукой за её борт, приподнялся несколько из воды, вероятно для того, чтобы сделать небольшую передышку.

Толпа на берегу притихла, только бившаяся на земле еврейка продолжала что-то бессмысленно причитать.

Но вот рука Горича отделилась от лодки, и голова его исчезла под водой.

-- Ну, утонет! Ну, конечно, утонет! -- словно сам с собой, проговорил стоявший возле меня комик.

Наступила минута напряжённого молчания... Затихла даже и несчастная мать, глядя какими-то лихорадочными глазами на то место, где колыхалась маленькая лодочка. Мальчуган, сидевший в ней, тоже замолк. Голая спина паренька белела возле кормы. Круги по воде расходились во все стороны...

Тяжёлая томительная минута тянулась невыразимо долго. Но вот снова всколыхнулась лодка, и голова Горича показалась на её поверхности.

-- Ну что? Что? Нашёл? -- раздались на берегу сдержанные вопросы.

Еврейка протянула руки вперёд и снова залилась слезами.

-- Отдохни! Петя! Отдохни! Да сними ты сапоги-то! -- опять заговорил Грош-Петров-Загибин, но так тихо, что слова его, очевидно, не могли долететь до лодки.

Горич отдохнул и снова исчез под водой, и снова напряжённое молчание сковало толпу, стоявшую на берегу.

На этот раз Горич вынырнул гораздо скорее, и все видели, как голый паренёк бросился к нему на помощь...

Толпа на берегу, вся как один человек, радостно вскрикнула: маленький еврейчик был найден!.. Вон, вон они кладут его в лодку, а вот и лодка, подталкиваемая пареньком, направилась к берегу.

Горич плыл сзади.

Шум и галденье началось невообразимое... Все радовались, все весело посматривали друг на друга, и можно было подумать, что не было тут человека, который не оказал какого-либо влияния на спасение маленького утопленника. Вопрос же о том, жив ли ещё он или уже успел задохнуться под водой, никому, кажется, не приходил в голову. Даже на лице матери появилось что-то вроде улыбки.

Грош-Петров-Загибин толкался возле меня и всё бормотал, как-то восторженно размахивая руками:

-- Ах, Петька! Ах, молодчина! Ведь вот -- всегда он такой!..

Лодка подплыла к берегу, и Исаак Давидыч бережно вынес своего сына... Мать бросилась к нему и снова завыла: мальчик казался мёртвым. Началась снова галденье, суетня, советы...

В толпе оказалась мать и другого мальчугана, и когда того, страшно перепуганного и плачущего, вынули из лодки, она быстро схватила его в охапку и бросилась с ним бежать домой.

Паренёк одевался, уже сидя на берегу, и что-то оживлённо рассказывал.

Горич сильно отстал от лодки, но вот и он вышел на берег...

Вода струилась с его намокшего синего пиджачка, мокрые волосы липли к белому и довольно высокому лбу, лицо было утомлено и бледно.

-- Ну что, мальчик жив? -- обратился он с первым вопросом к бросившемуся ему навстречу комику.

-- Ах, Петя! Ах, молодчина! -- лепетал тот, ничего не понимая в пьяном восторге.

-- Я спрашиваю, жив ли мальчик? -- повторил Горич.

-- Жив, жив! -- отозвался кто-то из толпы.

-- Кто сказал?

-- Дохтур! Дохтур! Вон он возле него возится... Эвося! Понесли! Понесли младеньчика-то!..

Доктор, оказавшийся на счастье в толпе, "констатировал", что ребёнок ещё жив, и что его можно привести в чувство, а потому и распорядился, чтобы его осторожно отнесли в гостиницу, т. е. к родителям. Часть толпы двинулась за утопленником.

-- А где моя фуражка? -- спросил Горич, посматривая на землю.

-- А это вот, не ваша ли, господин? -- обратился к нему какой-то мещанин, подавая скомканный и затоптанный ногами картузик.

-- Ах, да, моя! Благодарю вас!

Компания загулявших купчиков окружила Горича.

-- Ну, брат, ты -- молодчина! Одно слово -- артист! Поэтому ты теперь должен беспременно с нами выпить.

-- Оставьте вы меня, пожалуйста, в покое! -- тихо, но с раздражением проговорил Горич.

-- Как в покое? Никак невозможно! Потому ты геройство сделал. Теперь мы этого самого жида Исаака заставим не только твой долг забыть, но ещё тебе на дорогу выдать.

-- Ах, господа-купцы, заставьте пожалуйста! -- заюлил вдруг топтавшийся тут же Грош-Петров-Загибин. -- Помилуйте, он нас с квартиры выгнал, по его милости мы вот третий день без пристанища и без пропитания находимся, и вдруг сейчас мы его сына спасали!.. Неужели и в ознаменование такого геройского факта... -- тараторил он, обращаясь то к одному, то к другому.

-- Не беспокойся -- всё сделаем! Только ты купцов уважай! А мы для вас всё можем... Ну, трогай что ли, ребята! Теперь ещё сутки поканителиться можно... Пойдём, артист.

-- Пойдём, Петя! -- подпрыгнул обрадованный Грош.

-- Не пойду! -- отозвался Горич, выжимая свой пиджак и отряхивая фуражку.

-- Ну, ладно, ладно! Полно ломаться-то! Чего амбицию-то наводишь! Иди уж, пока зовут.

-- Сказал не пойду! Что вы ко мне пристаёте?

-- Да что ты фордыбачишь-то? Да мы, может, теперь в таком расположении, чтобы тебя с ног до головы озолотить за твоё геройство!

-- Пойдём, Петя, пользуйся фортуной! -- искушал комик.

-- А пройдёт наше расположение, так ты от нас медной копейки не увидишь!

-- Ни золота вашего, ни медной копейки мне не надо.

-- Что так?

-- Да вот и так! Потому, что вы себе позволяете такие шутки, которых я выносить не могу.

-- Ах, Боже мой, принц какой! Жрать нечего, а тоже нос дерёт. Пойдёшь что ли?

-- Нет! -- решительно отрезал Горич, натягивая на плечи мокрый пиджак.

-- Петя!.. -- умоляюще прошептал комик.

-- А не пойдёшь, так и наплевать! И без тебя обойтись очень можем. Невидаль какая! -- рассердились окончательно купцы. -- Тоже всякий завалявшийся актёрщик, а нос задирает! Скажите, пожалуйста! Сынок княжеский! Хе, хе, хе!

Горич бросил на них молчаливый, но презрительный взгляд, потом нахлобучил фуражку на свои мокрые волосы и усталой походкой пошёл в противоположную от гостиницы сторону...

При первом же шаге, вода, скопившаяся в его высоких охотничьих сапогах, фонтаном брызнула из-под старых заплат. Купцы это заметили и расхохотались:

-- Сапожки-то, ваше сиятельство, починить нужно!

-- Следовает! -- острили они ему вдогонку.

-- Ну, а ты с нами что ли? -- обратились они к комику.

Тот как будто поколебался немножко, но потом прошептав: "Ведь вот всегда он так!" -- довольно решительно двинулся за купцами в гостиницу.

Толпа окончательно разошлась. Через полчаса я разыскал Ламзина, и мы с ним отправились к занятому мною на террасе гостиницы столику.

Исаак Давидыч, уже значительно успокоенный (мальчика привели в чувство, и он теперь был уложен в постельку) откупоривал новые бутылки для весёлой купеческой компании и выражал намерение не только простить долг, но даже выдать десять рублей на дорогу спасшему его сына артисту.

Немного спустя, в гостиницу явился исправник. Приняв обстоятельный доклад о случившемся, он распорядился разыскать Горича, так как: "Ведь, ему, шельмецу, за это медаль можно выхлопотать".

Но найти Горича нигде не могли, ни в этот, ни на другой день, а потому дело о медали решено было предать забвению...

Грош-Петров-Загибин, всё время моего пребывания в городе -- т. е. около месяца, -- слонялся вокруг гостиницы Исаака Давидовича, пользуясь случайными подачками и угощениями. От него я слышал, что его молодой друг уже далеко: он пешком пробирался в давно манившую его Россию...


------------------------------------


Источник: Тихонов В. А. Военные и путевые очерки и рассказы. -- СПб: Типография Н. А. Лебедева, 1892. -- С. 275.

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, апрель 2013 г.

Оригинал здесь: Викитека.