# Чудное мгновенье

Владимир Алексеевич Тихонов

## Владимир Тихонов


## Чудное мгновенье


Гости съезжались. Все парадные комнаты дома были освещены. Тихий, мягкий свет карселевских ламп смешивался с трепещущим нервным светом парафиновых свечей. Старик дворецкий в последний раз уже прошелся по зале с раскаленной конфоркой, которую он поливал какою-то благоухающею жидкостью.

В гостиную, где сидели дамы, время от времени вступал новый посетитель. Его приветствовали сдержанными возгласами и вводили в общий разговор. Мужчины не засиживались там долго; они проходили в большой кабинет хозяина, где можно было курить и где пышные кринолины дам 1) не стесняли их движений.

Молодежь проскальзывала в темно-зеленую угловую комнату, откуда доносился веселый, заразительный смех.

Вечер у графини С. обещал быть, по обыкновению, многолюдным и оживленным. Все знали, что готовился очень интересный сюрприз в лице заехавшего в город известного московского певца Ф. Комиссаржевского. Он дал слово быть на вечере и, конечно, его уговорят спеть что-нибудь.

Молодежь, дамы, да многие и из мужчин в кабинете с нетерпением ждали его прибытия. То и дело кто-нибудь выскакивал в прихожую, чтобы справиться, не приехал ли желанный гость. Но певец что-то запоздал, и у многих уже являлось сомнение в обещанном сюрпризе.

-- Господа! Попросим его спеть партию Руслана! -- предложил кто-то из молодежи.

-- Вот это мило! Как же тенор будет петь баритонную партию?

-- Ну, в таком случае пусть он нам споет балладу Финна.

-- О, нет! Лучше всего романс! Он их так чудно поет.

-- Приехал! Приехал, -- крикнул кто-то, и молодежь шумной толпой через зал бросилась к прихожей.

Все ожидали увидать там прославленного певца, известного не только своим голосом, но и красотой и изящными манерами. Каково же было общее разочарование, когда в прихожей, вместо этого феникса, они натолкнулись на полную, среднего роста старушку, закутанную в громадный салоп и необъятный капор. Два рослых гайдука почтительно освобождали ее от этих верхних одежд, причем один, стоя на коленях, стаскивал с ее старческих ног теплые бархатные сапоги, а другой бережно раскутывал обмотанные вокруг ее шеи меховые хвосты.

-- Ну, вот это мило... вот это мило! -- шамкала она, кивая головой. -- Я люблю, когда меня так встречают. Это доказывает, что вы любите меня. Ведь, любите, а?

-- Любим, Анна Петровна, любим! -- раздалось несколько смущенных и разочарованных голосов.

-- Ну, и спасибо... Ну, и спасибо... А где мои очки? Сейчас, сейчас вот только очки надену.

И, вооружив свой нос очками, старушка перецеловалась с двумя-тремя барышнями и, покивав головой остальным, тяжело переваливаясь, поплыла в гостиную. А молодежь опять отхлынула в зеленую угловую.

-- Ну, господа, теперь ходите осторожно и смотрите себе под ноги, -- заметил юный графчик С., племянник хозяина дома. -- Анна Петровна косточки от персиков всегда на пол выплевывает. Того и гляди, поскользнешься и сломаешь себе голову.

-- Фи, какие вы вещи говорите, Поль! -- остановила его молоденькая барышня.

-- Нет, в самом деле, -- настаивал графчик. -- Она ужасная неряха. Вот, посмотрите, за ужином сколько она вокруг себя накрошит.

-- Да, покушать любит старушка! -- вставил кто-то другой.

-- Грешно смеяться над старостью, господа! -- остановила их молоденькая Бетси, дочь хозяйки дома.

-- А правда, господа, говорят, что Анна Петровна была очень хороша?

-- Воображаю! -- расхохотался молодой граф.

-- Совершенно напрасно ты смеешься, -- серьезно заметила ему кузина Бетси. -- Несомненно, что Анна Петровна была хороша.

-- Почему? Почему?

Молодая девушка замялась.

-- Потому что, вероятно, у нее была целая толпа поклонников и вздыхателей, -- договорил за нее высокий, статный молодой человек с бледным лицом и с черными, небрежно падавшими на лоб кудрями.

Молодежь расхохоталась.

-- Как не стыдно! И вы тоже! -- укоризненно обратилась к нему графиня Бетси и, передернув плечиками, вышла из комнаты.

-- Простите, графиня, но разве это неправда? -- не то извинялся, не то настаивал последовавший за ней молодой брюнет.

-- Не знаю... Но, во всяком случае, говорить об этом не надо.

Они проходили через залу, где большой, раскрытый рояль как будто ждал уже начала концерта.

-- Простите меня! Я забыл, что при вас нужно быть очень осторожным в выражениях, -- продолжал брюнет.

-- Не при мне, -- горячо заговорила она. -- А вообще, везде и всегда нужно быть осторожным в осуждениях.

-- Да разве я осуждаю?

-- Конечно. И мне это не нравится в вас. Я бы хотела, чтобы вы немножко побольше любили людей, чтобы вы относились к ним снисходительнее... Ах, Боже мой! Чтобы просто вы их получше понимали, потому что, вы знаете, "понять -- простить".

Молодой человек, сконфуженно опустив голову, стоял перед ней.

-- У вас прекрасная душа, графиня, и чем больше узнаю я вас, тем больше... проникаюсь я чувством благоговения, -- тихо промолвил он.

Бетси вспыхнула и быстро пошла дальше.

В гостиной, куда они вошли, между других дам сидела и Анна Петровна. Бетси остановилась за креслом матери, молодой человек прислонился к косяку двери.

-- Ах, Боже мой! Какие левашники сделал сегодня повар! -- громко рассказывала Анна Петровна сидевшей рядом с ней даме. -- Вы знаете, я ведь люблю все мучное: пирожки, левашники, пышки... Но таких левашников, как сегодня, я, кажется, и не едала.

-- А у нас сегодня, Анна Петровна, будет пение, -- обратилась к ней хозяйка дома. -- Из Москвы приехал Комиссаржевский. Он обещал петь.

-- Ну, и чудесно, пускай попоет, -- совсем равнодушно откликнулась Анна Петровна и, обратившись опять к своей собеседнице, продолжала: -- Я и рыбу люблю... например, тельное из судака, но тесто предпочитаю всему. Вы едали Бутурлиновские ватрушечки? Нет? Ах, попробуйте, пожалуйста! Это не с творогом делают, а с семгой, с соленой семгой... Сначала фарш надо приготовить...

"Неужели эта старая, неопрятная женщина, мысли которой поглощены все пирожками да ватрушками, была когда-нибудь молода, хороша, увлекательна? -- думал брюнет, внимательным и брезгливым взглядом рассматривая Анну Петровну... -- Неужели кто-нибудь восторженно целовал эти красные, лоснящиеся, покрытые старой кожей руки? Что бы сказали ее бывшие поклонники, взглянув на нее теперь, с головой ушедшую в таинство приготовления Бутурлиновских ватрушек?.. И неужели мы все состаримся, сморщимся или расплывемся, потеряем память, сделаемся неряшливыми? Неужели и она будет старухой? -- И он устремил почти испуганный взгляд на Бетси, задумчиво стоявшую возле кресла матери. -- Неужели это прекрасное личико покроется морщинами? Неужели эти серьезные, по добрые губки ввалятся во внутрь, когда выпадут их естественные подпорки, зубы?" -- Дрожь пробежала по всему его телу, и он, потерев свой белый, красивый лоб рукою, вышел из гостиной.

-- А что же, в карты-то мы будем играть? -- расслышал он за собой громкий и несколько шамкающий голос Анны Петровны.

"И неужели я и тогда буду любить ее так же сильно, как люблю и теперь?" -- продолжал он думать, минуя залу и сворачивая в небольшой зимний садик. "Буду, буду, буду!" -- твердил какой-то голос внутри его.

В зимнем саду никого не было, и он был слабо освещен одним большим светло-синим фонарем, изображавшим, вероятно, луну. Запах теплой, мокрой земли охватил молодого человека, и он лениво опустился на деревянный диванчик. Здесь было тихо; расслабляющая атмосфера как бы сковывала все движения, и он, облокотившись на спинку и положив голову на руку, весь ушел в свои смутные думы.

А между тем, уже в двух комнатах расставили карточные столы, и люди почтенные и пожилые, чтобы не терять золотого времени, принялись за свое обычное дело. За одним из столиков играла и Анна Петровна. Она брюзжала, ворчала на партнеров, путала карты и неопрятно ела виноград, выплевывая кожу и косточки на стоявшее, возле нее блюдечко.


* * *


Приехал певец. И сразу общее внимание приковалось к нему. Он, действительно, был очень красив собой, прекрасно держался и производил на всех самое приятное впечатление. Молодежь посматривала на него с чувством нескрываемого восторга. Дамы сделались вдруг остроумнее, и даже почтенные люди за карточными столами обменивались о нем короткими фразами. Только Анна Петровна видимо оставалась ко всему этому совершенно равнодушна. А когда ее партнер, заговорившись о певце, сделал какой-то ренонс, она даже не на шутку разворчалась:

-- Ну, батюшка мой, -- брюзжала она, -- или делом заниматься, или об операх говорить.

Отдохнув немного, певец не заставил себя долго упрашивать, и сам направился к роялю.

-- Кто будет аккомпанировать? -- спросил он.

Произошло маленькое замешательство.

-- Сергей Александрович! Где же Сергей Александрович? -- послышались голоса, и все бросились отыскивать Сергея Александровича.

Его, т. е. бледного брюнета с кудрявыми черными волосами, нашли в зимнем саду. Когда его позвали аккомпанировать, он, погруженный весь в свои мысли, не понял даже, чего от него хотят. Но потом, вспомнив об ожидаемом певце, встал с дивана и вышел из полутемного зимнего сада в ярко освещенную залу. Свет резнул его по глазам, и он не сразу разглядел стоящего перед ним красавца-тенора, которому его представляли.

Затем, они оба подошли к роялю и стали перебирать ноты. Гости со всех комнат стекались в залу. Молодые люди шумно расставляли дамам стулья; дамы, шурша платьями, рассаживались.

Вот раздались первые аккорды, певец выпрямился, улыбнулся пытливо смотревшей на него публике и -- запел.

Его красивый и могучий голос легко и уверенно понесся по зале. Он пел арию из какой-то итальянской оперы, пел легко, шутя, с каждой новой нотой открывая все новые и новые прелести своего голоса. Когда он кончил, раздались шумные рукоплескания и крики "браво"

-- Еще, еще! бис! -- кричала молодежь.

-- Фора, фора! -- рокотали старики, вышедшие из-за карточных столов и примащивавшиеся на принесенные для них стулья.

Анна Петровна была тут же и, одобрительно кивая головой, делала замечания так громко, что заставляла всех невольно оборачиваться.

Певец продолжал петь, и с каждым номером успех его все рос и рос, и с каждым номером замечания Анны Петровны, которая уже перебралась к самому роялю, становились громче и бесцеремоннее.

-- Кто эта старушка, вот в очках? -- снисходительным, но несколько брезгливым тоном, вполголоса спросил певец графиню Бетси.

Та вспыхнула и нахмурилась. Небрежный тон певца покоробил ее, тем не менее, она ответила, но так тихо, что никто не слыхал:

И вдруг все лицо певца сразу изменилось...

-- Не может быть? Это она? Она? -- прошептал он.

Молодая графиня утвердительно кивнула ему головой.

Глаза певца теперь были устремлены на Анну Петровну. Странное выражение горело в них. Он словно искал что-то в ее старческом лице, словно надеялся найти в нем следы чего-то былого... И вдруг, круто повернувшись к Сергею Александровичу, спросил его взволнованным голосом:

-- Не помните ли вы наизусть романса Глинки на слова Пушкина. "Я помню чудное мгновенье"? У меня, к сожалению, нет с собой нот.

-- Конечно, помню. Кто же не знает этого дивного романса?

-- Так начинайте! -- сказал певец и, повернувшись, стал прямо перед Анной Петровной.


Я помню чудное мгновенье

Как мимолетное виденье,

Передо мной явилась ты

Как гений чистой красоты...


вдохновенно запел он, восторженными глазами глядя на эту женщину, сидевшую в двух-трех шагах от него, и чудное виденье вдохновляло его. Ему казалось теперь, что перед ним сидит прекрасная, молодая женщина, а возле нее два русских гения, два великих творца поэзии и музыки, Пушкин и Глинка, вдохновленные ее красотой, созидают тот перл творчества, который теперь как-то сам льется из его груди.

Вся зала замерла в немом очаровании. Все глаза были устремлены на Анну Петровну, а сама она, сидя на своем стуле, тихо покачивалась из стороны в сторону, и из-под ее рук, закрывавших лицо, катились и, как жемчужины, капали слезы.


И сердце бьется в упоенье.

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь...


спел певец, и когда последнее слово прозвучало по зале, громкие рыдания Анны Петровны раздались вслед за ним.

Все бросились к ней; но она сама встала со стула и, обвив руками шею склонившегося перед ней певца, уронила на его грудь свою голову и продолжала рыдать и рыдать...

Сергей Александрович, быстро поднялся из-за рояля.

-- Что это? Что это? -- спросил он графиню Бетси. -- Кто она?

-- Анна Петровна Керн, -- выговорила взволнованная девушка.

Плакавшая возле него старушка была, действительно, Анна Петровна Керн, урожденная Полторацкая, но теперь носившая уже фамилию своего второго мужа Маркова-Виноградского. Да, это была та самая Анна Петровна, в которую были страстно влюблены сначала бессмертный русский поэт Пушкин, написавший ей это стихотворение, а затем русский гениальный композитор Глинка, создавший музыку для этих стихов. Два гения были вдохновлены этой женщиной, и отблеск их неувядаемой славы теперь ореолом окружал ее, эту шамкающую, опустившуюся старушку.


----------------------------------------------------


Впервые: журнал "Пробуждение" No 1, 1912 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.