# Нет!

Алексей Николаевич Толстой

"Деготь или мед": Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917--1923).

М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2006.


## НЕТ!58


Когда читаешь в левых французских газетах, как настойчиво и упрямо стараются они найти в советской российской республике некоторые достоинства, и даже не достоинства, а хотя бы признаки чего-либо человеческого, и эти признаки отмечают и ими восторгаются, и, затем, делают жест, полный негодования, в сторону Колчака и Деникина как темной силы, намеревающейся уничтожить эти, с таким трудом найденные, человеческие признаки, то невольно приходит в голову, что здесь, на Западе действительно не знают, что такое большевизм и русские большевики.

О большевиках писали много, рассказывали об их зверствах, расстрелах, терроре, о днях бедноты, когда каждый (рабочий, бедняк или вор) мог войти в любой дом и взять все, что ему понравилось, описывали их тюрьмы, разорение крестьянства и ужасы вторжения в Крым китайских войск, когда красные разыскивали офицеров, убивали детей головой о стену, и т. д., и т. д.

Все это ужасы, и на все это у сочувствующих большевикам есть ответ: либо рассказы преувеличены, либо, -- что же поделаешь, такова революция, ее не делают в перчатках, и тысячами невинных смертей покупается счастье целых поколений в грядущем.

Нет, ужас большевизма и абсолютная невозможность примириться с ним заключается даже и не в этой крови. Великая французская революция пролила ее не меньше и вырастила гениальный девятнадцатый век. Ужас и абсолютная невозможность примириться с большевизмом -- в том, что большевики смотрят на Россию (а так они будут смотреть на всякую страну, где утвердятся), только как на бульон для приготовления коммунистической бациллы. Человек, личность, люди, счастье вот именно этих самых Иванов и Петров их не интересует и не тревожит.

Им важна проверка их теоретических построений и, затем, их собственное честолюбие, гипертрофированное за долгие годы эмиграции.

До конца дней моих не забуду разговора, прошлого весною в Москве, с одним видным большевиком из Центрального Комитета:

"... Вы говорите, что все население России страдает? Верно. Но мы ничего поделать не можем, -- в наши планы не входит счастье этих Иванов и Петров. Вы говорите, что все население против нас. Тоже верно, за небольшим исключением, -- но в это исключение входит 75% профессиональных воров, убийц и любителей легкой жизни. Но мы не должны руководствоваться сантиментальным принципом! Правительство для народа. Если нас не хотят -- мы заставим их захотеть нас. Те же, кто не покорятся, так или иначе погибнут. Надо понять, что мы не правительство и не власть, -- это лишь наши необходимые функции. Мы производим опыт над страной, к сожалению, слишком мало и дурно приспособленной для этого. Но мы надеемся, года через два, через три, перенести нашу работу в более культурные страны".

Когда я сказал, что Россия, измученная войной и революцией, не хочет опытов над живым своим телом, он пожал плечами и проговорил с усмешкой:

-- Да, я тоже думаю, что коммунизм не доставляет этой стране большого удовольствия.

-- Но если вы ошибаетесь? Если все, что вы делаете, утопия?

-- Вот для этого-то мы и производим опыт.

Я бы спросил любого французского, английского или итальянского социалиста, с такою страстью требующего от своего правительства невмешательства в русские дела, что бы он сделал, если бы к его родной матери пришел господин в очках и, сообщив, что ему нужно открыть какую-то там связку или железу, стал бы резать живот у бедной женщины и копаться в нем во имя человечества? А вы бы, мой английский, французский, итальянский товарищ-социалист, смотрели бы на эту возню спокойно, во имя человечества? Нет, -- я думаю, что вы побежали за полицейским при одном появлении господина в очках.

Я знаю -- потому что видел и пережил это, -- что большевики, не задумавшись ни на секунду, согласились бы, во имя какой-нибудь третьей или четвертой главы, или даже, на плохой конец, примечания в будущем томе "Великой Истории Коммунистического Движения" уничтожить все население России. Такое происшествие было бы отмечено ими как печальный и в будущем маложелательный случай в общем ходе революции, на спасение и углубление которой они такими лисьими голосами призывают европейский пролетариат.

Я вспоминаю одно место из Достоевского, в "Братьях Карамазовых", когда Иван Карамазов, сидя в трактире с братом своим Алешей, спрашивает его, -- согласился ли бы он, Алеша, для счастья всего человечества, для будущего золотого века, -- если бы это, скажем, нужно, -- замучить маленького ребеночка, всего только одного ребеночка замучить до смерти, и только? Согласился ли бы он для счастья всего человечества в жертву принести эти детские муки?

На это Алеша, твердо, глядя брату в глаза, отвечает:

-- Нет!

Большевики говорят:

-- Да!

Но кто им дал это право? И почему мы должны преклонить голову перед этим правом? Даже если бы мы, скажем, были уверены, что они дадут счастье какому-нибудь десятому или пятнадцатому поколению, мы твердо должны сказать:

-- Прочь окровавленные руки от матери моей!

Статья "Нет!" написана уже в Париже для бурцевского "Общего дела". Толстой включился в антибольшевистскую объяснительную кампанию, которая велась Мережковским, Гиппиус, самим Бурцевым. Вскоре к ней присоединится и Бунин.

Разговор с видным большевиком из Центрального Комитета весьма напоминает главу "Великий инквизитор" в романе Эрен-бурга "Хулио Хуренито" (1921): у писателей, очевидно, имелись общие впечатления. Обращение к Достоевскому как парадигме русской революции носилось в 1917--1919 гг. в воздухе. Главным автором, вызвавшим дух Достоевского, был Н. Бердяев в статьях 1918 г. в "Русской мысли" и других газетах (частично включенных в сборник "Из глубины"),

К главе "Бунт" из "Братьев Карамазовых" как парадигме для морального осуждения большевизма ранее уже апеллировал А. Ветлугин в своей статье "Возвращение билета" в московской газете "Жизнь"59; см. ниже в специальной главе, посвященной их отношениям с Толстым.


## Примечания


58 Газета: Общее дело [Париж]. 1919. No 54. 20 авг. Перепечатано в: Одесский листок. 1919. No 119.17 (30) сент.

59 Жизнь [Москва]. 1918.4 июля.