# Записки маркёра

Лев Николаевич Толстой

## Лев Николаевич Толстой. Записки маркера


---------------------------------------------------------------

Рассказ. (1853-1855)

---------------------------------------------------------------


Так часу в третьем было дело. Играли господа: гость большой (так его

наши прозвали), князь был (что с ним все ездит), усатый барин тоже был,

гусар маленький, Оливер, что в актерах был, Пан были. Народу было порядочно.

Гость большой с князем играли. Только вот я себе с машинкой круг

бильярда похаживаю, считаю: девять и сорок восемь, двенадцать и сорок

восемь. Известно, наше дело маркерское: у тебя еще во рту куска не было, и

не спал-то ты две ночи, а все знай покрикивай да шары вынимай. Считаю себе,

смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел, посмотрел да и сел на

диванчик. Хорошо.

"Кто, мол, это такой будет? из каких, то есть", думаю про себя.

Одет чисто, уж так чисто, что как с иголочки все платье на нем: брюки

триковые клетчатые, сюртучок модный, коротенький, жилет плюшевый и цепь

золотая, а на ней всякие штучки висят.

Одет чисто, а уж из себя еще того чище: тонкий, высокий, волоса завиты

наперед, по-модному, и с лица белый, румяный, - ну, сказать, молодец.

Оно известно, наше дело такое, что народу всякого видим; и самого что

ни есть важного, и дряни-то много бывает, так все хотя и маркел, а к людям

приноровишься, то есть, в том разе, что в политике-то кое-что смыслишь.

Посмотрел я на барина, - вижу, сидит тихо, ни с кем не знаком, и

платье-то на нем новехонько; думаю себе: али из иностранцев, англичан будет,

али ив графов каких приезжих. И даром что молодой, вид имеет в себе. Подле

него Оливер сидел, так посторонился даже.

Кончили партию. Большой проиграл, кричит на меня:

- Ты, - говорит, - все врешь: не так считаешь, по сторонам смотришь.

Бранится, кий шваркнул и ушел. Вот поди ты! По вечерам с князем по

пятидесяти целковых партию играют, а тут бутылку макону проиграл и сам не в

себе. Уж такой характер! Другой раз до двух часов играют с князем, денег в

лузу не кладут, и уж знаю, денег нет ни у того, ни у другого, а все форсят:

- Идет, - говорит, - от двадцати пяти угол?

- Идет!

Зевни только али шара не так поставь - ведь не каменный человек! - так

еще норовит в морду заехать.

- Не на щепки, - говорит, - играют, а на деньги.

Уж этот пуще всех меня донимает.

Ну, хорошо. Только князь и говорит новому барину-то, как большой ушел:

- Не угодно ли, - говорит, - со мной сыграть?

- С удовольствием, говорит.

Сидел он, так таким фофаном смотрит, что ну! Куражный то есть из себя;

ну, а как встал, подошел к бильярду, и не то: заробел. Заробел, не заробел,

а видно, что уж не в своем духе. В платье, что ли, в новом неловко, али

боится, что смотрят все на него, только уж форцу того нет. Ходит боком

как-то, карманом за лузы цепляет, станет кий мелить - мел уронит. Где бы и

сделал шара, так все оглядывается да краснеет. Не то, что князь: тот уж

привык - намелит, намелит себе руку, рукава засучит, да как пойдет садить,

так лузы трещат, даром что маленький.

Сыграли две ли три партии, уж не помню, князь кий положил, говорит:

- Позвольте узнать, как ваша фамилия?

- Нехлюдов, - говорит.

- Ваш, - говорит, - батюшка корпусом командовал?

- Да, - говорит.

Тут по-французски что-то часто заговорили; уж я не понял. Должно, все

родство вспоминали.

- А ревуар, - говорит князь: - очень рад с вами познакомиться.

Вымыл руки и ушел кушать; а тот стоит с кием у бильярда, шарики

поталкивает.

Наше дело, известно, с новым человеком что грубей быть, то лучше: я

взял шары да и собираю. Он покраснел, говорит:

- Можно еще сыграть?

- Известно, - говорю, - на то бильярд стоит, чтоб играть. А сам на него

не смотрю, кии уставляю.

- Хочешь со мной играть?

- Извольте, - говорю, - сударь!

Шары поставил.

- На пролаз угодно?

- Что такое значит, - говорит, - на пролаз?

- Да так, - я говорю, - вы мне полтинничек, а я под бильярд пролезу.

Известно, ничего не видамши, чудно ему показалось, смеется.

- Давай, - говорит.

Хорошо. Я говорю: - Мне вперед сколько пожалуете?

- Разве, - говорит, - ты хуже меня играешь?

- Как можно, - я говорю, - у нас против вас игроков мало.

Стали играть. Уж он и точно думает, что мастер: стучит так, что беда; а

Пан сидит да все приговаривает:

- Вот так шар! Вот так удар!

А какой!.. ударишка точно был, да расчету ничего не знает. Ну, как

водится, проиграл я первую партию: полез, кряхчу. Тут Оливер, Пан с местов

пососкочили, киями стучат.

- Славно ! Еще, - говорят, - еще !

А уж чего "еще" ! Особенно Пан-то за полтинник рад бы не то под

бильярд, под Синий мост пролезть. А то туда же кричит:

- Славно, - говорит, - пыль не всю еще вытер.

Петрушка маркел, я чай, всем известен. Тюрин был да Петрушка маркел.

Только игры, известно, не открыл: проиграл другую.

- Мне, - говорю, - с вами, сударь, так и так не сыграть.

Смеется. Потом как выиграл я три партии - у них сорок девять было, у

меня никого

- я положил кий на бильярд, говорю:

- Угодно, барин, на всю?

- Как на всю? - говорит.

- Либо три рубля за вами, либо ничего, - говорю.

- Как, - говорит, - разве я с тобой на деньги играю? Дурак!

Покраснел даже.

Хорошо. Проиграл он партию.

- Довольно, - говорит.

Достал бумажник, новенький такой, в аглицком магазине куплен, открыл,

уж я вижу, пофорсить хотел. Полнехонек денег, да все сторублевые.

- Нет, - говорит, - тут мелочи нет.

Достал из кошелька три рубля.

- Тебе, - говорит, - два, да за партии, а остальное возьми на водку.

Благодарю, мол, покорно. Вижу, барин славный! Для такого можно

полазить. Одно жаль: на деньги не хочет играть; а то, думаю, уж я бы

изловчился: глядишь, рублей двадцать, а то и сорок потянул бы.

Как Пан увидел деньги у молодого барина-то: - Не угодно ли, говорит, со

мной партийку? Вы так отлично играете. - Такой лисой подъехал.

- Нет, - говорит, - извините: мне некогда. - И ушел.

И чорт его знает, кто он такой был, Пан этот. Прозвал его кто-то паном,

так и пошло. День деньской, бывало, сидит в бильярдной, все смотрит. Уж его

и били-то, и ругали, и в игру ни в какую не принимали, все сидит себе,

принесет трубку и курит. Да уж и играл чисто... бестия!

Хорошо. Пришел Нехлюдов в другой раз, в третий, стал часто ходить. И

утром, и вечером, бывало, ходит. В три шара, алагер, пирамидку - все узнал.

Смелей стал, познакомился со всеми и играть стал порядочно. Известно,

человек молодой, большой фамилии, с деньгами, так уважал каждый. Только с

одним с гостем с большим раз как-то повздорил.

И из-за пустяков дело вышло.

Играли алагер князь, гость большой, Нехлюдов, Оливер и еще кто-то.

Нехлюдов стоит около печки, говорит с кем-то, а большому играть, - он же

крепко выпимши был в тот раз. Только шар его и придись как раз против самой

печки: тесненько там, да и любит он размахнуться.

Вот он, не видал, что ли, Нехлюдова, али нарочито, как размахнется в

шара, да Нехлюдова в грудь турником ка-ак стукнет! Охнул даже сердечный. Так

что ж? Нет того, чтоб извиниться - грубый такой! Пошел себе дальше, на него

и не посмотрел; да еще бормочет:

- Чего, - говорит, - тут суются? От этого шара не сделал. Разве нет

места?

Тот подошел к нему, побледнел весь, а говорит, как ни в чем не был,

учтиво так:

- Вы бы прежде, сударь, должны извиниться: вы меня толкнули, - говорит.

- Не до извинений мне теперь: я бы, - говорит, - должен выиграть, а

теперь, - говорит, - вот моего шара сделают.

Тот ему опять говорит:

- Вы должны, - говорит, - извиниться.

- Убирайтесь вы, - говорит. - Вот пристал!

А сам все на своего шара смотрит.

Нехлюдов подошел к нему еще ближе да за руку его.

- Вы невежа, - говорит, - милостивый государь!

Даром что тоненький, молоденький, как девушка красная, а какой

задорный:

глазенки горят, вот так съесть его хочет. Большой-то гость мужчина

здоровый, высокий, куда Нехлюдову!

- Что-о? - говорит, - я невежа!

Да как закричит, да как замахнется на него. Тут подскочили, кто был, за

руки их поймали обоих, растащили.

Тары да бары, Нехлюдов говорит:

- Пусть он мне удовлетворенье даст, он меня оскорбил, дескать, - т. е.

дуэль хотел с ним иметь. Известно, господа: уж у них такое заведение...

нельзя!.. Ну, одно слово, господа!

- Никакого, - говорит, - удовлетворенья знать не хочу! Он мальчишка,

больше ничего. Я его за уши выдеру.

- Ежели вы, - говорит, - не хотите драться, так вы не благородный

человек. А сам чуть не плачет.

- А ты, - говорит, - мальчишка: я от тебя ничем не обижусь.

Ну, развели их, как водится, по разным комнатам. Нехлюдов с князем

дружны были.

- Поди, - говорит, - ради Бога, уговори его, чтобы он, то есть, на

дуэль согласие сделал. Он, - говорит, - пьян был; может, он опомнится.

Нельзя, - говорит, - этому так кончиться.

Пошел князь. Большой говорит:

- Я, - говорит, - и на дуэли, и на войне дрался. Не стану, - говорит, -

с мальчишкой драться. Не хочу, да и шабаш.

Что ж, поговорили, поговорили, да и замолчали; только гость большой

перестал к нам ездить.

Насчет этого, то есть канфузу, какой петушок был, амбиционный был... то

есть, Нехлюдов-то... а уж что касается чего другого прочего, так вовсе не

смыслил.

Помню раз:

- Кто у тебя здесь есть? - говорит князь Нехлюдову-то.

- Никого, - говорит.

- Как же, - говорит, - никого?

- Зачем? - говорит.

- Как зачем?

- Я, - говорит, - до сих пор так жил, так отчего же нельзя?

- Как: так жил? Не может быть!

И заливается-хохочет, и усатый барин тоже хохочет. Совсем на смех

подняли.

- Так никогда? - говорят.

- Никогда.

Помирают со смеху. Я, известно, сейчас понял, что они так над ним

смеются.

Смотрю: что, мол, будет из него?

- Поедем, - говорит князь, - сейчас.

- Нет, ни за что! - говорит.

- Ну, полно! это смешно, - говорит. - Выпей для куражу, да и поедем.

Принес я им бутылку шампанского. Выпили, повезли молодчика.

Приехали часу в первом. Сели ужинать, и собралось их много, что ни есть

самые лучшие господа: Атанов, князь Разин, граф Шустах, Мирцов. И все

Нехлюдова поздравляют, смеются. Меня позвали. Вижу - веселы порядочно.

- Поздравляй, - говорят, - барина.

- С чем? - говорю. Как бишь он сказал? с посвещением ли, с просвящением

ли, не помню уж хорошенько.

- Честь имею, - говорю, поздравить.

А он красный сидит; улыбается только. То-то смеху-то было!

Хорошо. Приходят потом в бильярдную, веселы все, а Нехлюдов на себя не

похож:

глаза посоловели, губами водит, икает все и уж слова не может сказать

хорошенько. Известно, ничего не видамши, его и сшибло. Подошел он к

бильярду, облокотился, да и говорит:

- Вам, - говорит, - смешно, а мне грустно. Зачем, - говорит, - я это

сделал; и тебе, - говорит, - князь, и себе в жизнь свою этого не прощу.

Да как зальется, заплачет. Известно, выпил, сам не знает, что говорит.

Подошел к нему князь, улыбается сам.

- Полно, - говорит, - пустяки!.. Поедем домой, Анатолий.

- Никуда, - говорит, - не поеду. Зачем я это сделал?

А сам-то заливается. Нейдет от бильярда, да и шабаш. Что значит человек

молодой, непривычный.

Таким-то родом езжал он к нам часто. Приезжают раз с князем и с усатым

господином, который все с князем ходил. Из чиновников или из отставных каких

он был, Бог его знает, только Федоткой его все господа звали. Скуластый,

дурной такой, а ходил чисто и в карете езжал. За что его господа так любили,

Бог их ведает. Федотка, Федотка, а глядишь - его и кормят, и поят, и деньги

за него платят. Да уж и шельма же был! проиграет - не платит; а выиграет,

так не бось!

Уж его и ругали-то, и бил в глазах моих гость большой, и на дуэль

вызывал... все с князем под ручку ходит.

- Ты, - говорит, - пропадешь без меня. Я Федот, - говорит, - да не тот.

Шутник такой! Ну, ладно. Приехали, говорят;

- Давай алагер втроем составим.

- Давай, - говорит.

Стали играть по три рубля ставку. Нехлюдов с князем тары да бары.

- Ты, - говорит, - посмотри, какая у нее ножка. Нет, - говорит, - что

ножка! у нее коса, - говорит, - хороша.

Известно, на игру не смотрят; только все промеж себя разговаривают. А

Федотка свое дело помнит: знай с накатцем сыграет, а те промах али вовсе на

себя. И зашиб по шести рублей с брата. С князем-то у них Бог знает какие

счеты были, никогда друг другу денег не платили, а Нехлюдов достал две

зелененьких, подает ему.

- Нет, - говорит, - я не хочу с тебя денег брать. Давай простую

сыграем:

китудубль, то есть: либо вдвое, либо ничья.

Поставил я шаров. Федотка вперед взял, и стали играть. Нехлюдов-то

бьет, чтоб пофорсить; другой раз на партии стоит: нет, - говорит, - не хочу,

легко, мол, слишком; а Федотка свое дело не забывает, знай себе подбирает.

Известно, игру скрыл, да как будто невзначай и выиграй партию.

- Давай, - говорит, - еще на все.

- Давай.

Опять выиграл.

- С пустяков, - говорит, - началось. Я не хочу у тебя много выигрывать.

Идет на все?

- Идет.

Оно как бы ни было, пятидесяти-то рублей жалко. Уж Нехлюдов просит:

"давай на всю". Пошла да пошла, дальше да больше, двести восемьдесят рублей

на него и набил. Федотка сноровку знает: простую проиграет, а угол выиграет.

А князь сидит, видит, что дело в серьез пошло.

- Асе,<<1>> - говорит, - асе.

Какой! все куш прибавляют.

Наконец тому дело вышло, за Нехлюдовым пятьсот с чем-то рублей. Федотка

кий положил, говорит:

- Не довольно ли? я устал, - говорит.

А сам до зари готов играть, только б денежки были... политика,

известно. Тому еще пуще хочется: давай да давай.

- Нет, - говорит, - ей Богу, устал. Пойдем, - говорит, - наверх; там

реванш возьмешь.

А наверху у нас в карты играли господа. Сначала преферансик, а там

глядишь - любишь не любишь пойдет.

Вот с того самого числа так его Федотка окрутил, что начал он к нам

каждый день ездить. Сыграет партию-другую, да и наверх, да и наверх.

Уж что там у них бывало, Бог их знает; только что совсем другой человек

стал, и с Федоткой все пошло заодно. Прежде, бывало, модный, чистенький,

завитой, а нынче только с утра еще в настоящем виде; а как наверху побывал,

придет взъерошенный, сюртук в пуху, в мелу, руки грязные.

Раз этаким манером приходит оттуда с князем, бледный, губы трясутся, и

спорит что-то.

- Я, мол, не позволю ему говорить мне (как бишь он сказал?)... что я не

великатен, что ли, и что он моих карт не будет бить. Я, - говорит, - ему

десять тысяч заплатил, так он мог бы при других-то быть осторожнее.

- Ну, полно, - говорит князь: - стоит ли на Федотку сердиться?

- Нет, - говорит, - я этого так не оставлю.

- Перестань, - говорит, - как можно до того унижаться, что с Федоткой

иметь историю!

- Да ведь тут были посторонние.

- Что ж, - говорит, - посторонние? Ну, хочешь, я его сейчас заставлю у

тебя прощенья просить?

- Нет, - говорит.

И забормотали что-то по-французски, уж я не понял. Что ж? тот же вечер

с Федоткой вместе ужинали, и опять дружба пошла.

Хорошо. Придет другой раз один.

- Что, - говорит, - хорошо я играю?

Наше дело, известно: потрафлять каждому надо; скажешь: хорошо, - а

какой хорошо, стучит дуром, а расчету ничего нет. И с того самого время, как

о Федоткой связался, все на деньги играть стал. Прежде не любил ни на что, -

ни на кушанье, ни на шампанское. Бывало, князь скажет:

- Давай на бутылку шампанского.

- Нет, - говорить - я лучше так велю принести... Гей! дай бутылку.

А нынче все на интерес стал играть. Ходит, бывало, день деньской у нас,

или с кем в бильярд играет, или наверх пойдет. Я себе и думаю: что же

другим, а не мне все будет доставаться?

- Что, - говорю, - сударь, со мной давно не играли?

Вот и стали играть.

Как набил я на него полтинников десять, - на квит, - говорю, - хотите,

сударь?

Молчит. Не то что прежде дурака сказал. Вот и стали играть на квит да

на квит. Я на него рублей восемьдесят и набил. Так что ж? Каждый день со

мной играть стал.

Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно, при других

стыдно ему с маркелом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за ним

с шестьдесят было.

- Хочешь, - говорит, - на все?

- Идет, говорю.

Выиграл я.

- Сто двадцать на сто на двадцать?

- Идет, - говорю.

Опять выиграл.

- Двести сорок на двести на сорок? - Не много ли будет? - говорю.

Молчит. Стали играть: опять моя партия.

- Четыреста восемьдесят на четыреста на восемьдесят?

Я говорю:

- Что ж, сударь, мне вас обижать. Сто-то рубликов пожалуйте; а то пусть

так будут.

Так он как крикнет! А ведь какой тихий был.

- Я, - говорит, - тебя исколочу. Играй или не играй.

Ну, вижу, делать нечего.

- Триста восемьдесят, - говорю, - извольте.

Известно, хотел проиграть.

Дал я сорок вперед. У него пятьдесят два было, у меня тридцать шесть.

Стал он желтого резать, да и положи на себя восемнадцать очков, а мой - на

перекате стоял.

Ударил я так, чтоб выскочил шар. Не тут-то было, он дуплетом и упади.

Опять моя партия.

- Послушай, - говорит, - Петр (Петрушкой не назвал), я тебе сейчас не

могу отдать всех, а через два месяца хоть три тысячи могу заплатить.

А сам весь кра-асный стал, дрожит ажно голос у него.

- Хорошо, - говорю, - сударь.

Да и поставил кий. Он походил, походил, пот так с него и льет.

- Петр, - говорит, - давай на все.

А сам чуть не плачет.

Я говорю:

- Что, сударь, играть!

- Ну, давай, пожалуйста.

И сам кий мне подает. Я взял кий да шары на бильярд так шваркнул, что

на пол полетели: известно, нельзя не пофорсить; говорю:

- Давай, сударь.

А уж он так заторопил, что сам шар поднял. Думаю себе: "Не получить мне

семисот рублей; все равно проиграю". Стал нарочно играть. Так что же?

- Зачем, - говорит, - нарочно дурно играешь?

А у самого руки дрожат; а как шар к лузе бежит, так пальцы растаращит,

рот скривит да все к лузе и головой-то и руками тянет. Уж я говорю:

- Этим не поможешь, сударь.

Хорошо. Как выиграл он эту партию я говорю:

- Сто восемьдесят рубликов за вами будет да полтораста партий; а я,

мол, ужинать пойду.

Поставил кий и ушел.

Сел я себе за столик против двери, а сам смотрю: что, мол из него

будет? Так что ж? Походит, походит - чай думает: никто на него не глядит -

да за волосы себя как дернет, и опять ходит, бормочет все что-то, да опять

как дернет.

После того дней с восемь не видать его было. Пришел в столовую раз,

угрюмый такой, и в бильярдную не зашел.

Увидал его князь:

- Пойдем, - говорит, - сыграем.

- Нет, - говорит, - я больше играть не буду.

- Да полно! пойдем.

- Нет, - говорит, - не пойду.

Тебе, - говорит, - добра не сделает, что я пойду, а мне дурно от этого

будет.

Так и не ходил дней с десять еще. А потом на праздниках как-то заехал,

во фраке, видно в гостях был, и целый день пробыл: все играл; на другой день

приехал, на третий... Пошло по-старому. Хотел я было с ним еще поиграть, так

- нет, - говорит, - с тобой играть не стану. А сто восемьдесят рублей, что я

тебе должен, приди ко мне через месяц: получишь.

Хорошо. Пришел к нему через месяц.

- Ей-Богу, - говорит, - нет, а в четверг приди.

Пришел я в четверг. Славную такую квартерку занимал.

- Что, - говорю, - дома?

- Почивает, - говорят.

Хорошо, подожду.

Камердин у него из своих был - старичок такой седенький, простой,

ничего политики не знал. Вот и поразговорились мы с ним.

- Что, - говорит, - мы тут живем с барином! Совсем замотались, и

никакой им ни чести, ни пользы нет от Петербургу от этого. Из деревни ехали,

думали: будем как при покойнике барине, царство небесное, по князьям, по

графам да по генералам ездить; думали: возьмем себе какую из графинь кралю,

с приданым, да и заживем по-дворянски; а выходит на поверку, что мы только

по трахтирам бегаем - совсем плохо! Княгиня-то Ртищева ведь нам тетка

родная, а князь Воротынцев тятенька хресный. Что ж? только на Рождество был

раз, да и носу не кажет. Уж ихние люди и то смеются мне: что, мол, ваш

барин-то, видно, не в папеньку пошел. Я раз и говорю ему:

- Что, сударь, к тетеньке не изволите ездить? Они скучают, что вас

давно не видали.

- Скучно, - говорит, - там, Демьяныч!

Поди ты! только и веселья нашел, что в трахтире. Хоть бы служил что ли,

а то нет: занялся картами да прочим, а уж евти дела никогда к добру не

поведут...

Э-эх! пропадаем мы, так, ни за грош пропадаем!.. У нас от

барыни-покойницы, царство небесное, богатейшее именье осталось: тысяча душ

слишком, тысяч на триста лесу было. Все заложил теперь, лес продал, мужичков

разорил, и все нет ничего. Без господина, известно, управляющий сам больше

господина... дерет с мужика последнюю шкуру, да и шабаш. Ему что? набить бы

только карман, а там хоть с голоду все помирай. Намедни пришли два мужичка,

жалобы принесли от всей вотчины.

- Разорил, - говорят, - в конец мужиков.

Что ж? прочитал жалобы, дал по десяти рублей мужичкам. - Я, - говорит,

- сам скоро буду. Получу деньги, - говорит, - расплачусь, тогда уеду.

А где расплатиться, когда мы все долги делаем! Ведь много ли, мало ли,

тут зиму прожили, тысяч восемьдесят спустили; а теперь в доме рубля серебром

нету! А все от добродетели своей. Уж такой простой барин, что и сказать

нельзя. От этого самого и пропадает, так вот ни за что пропадает.

И сам чуть не плачет, старик-то. Такой старик смешной.

Проснулся часу в одиннадцатом, позвал меня.

- Не прислали мне, - говорит, - денег, только я виноват. Затвори, -

говорит, - дверь.

Я затворил.

- Вот, - говорит, - возьми часы или булавку брильянтовую и заложи их.

Тебе, - говорит, - за них больше ста восьмидесяти рублей дадут, а когда я

получу деньги, то выкуплю, - говорит.

- Что ж, - я говорю, - сударь, коли денег у вас нет, нечего делать:

пожалуйте хоть часы. Я для вас могу уважить.

А сам вижу, что часы рублей триста стоят.

Хорошо. Заложил я часы за сто рублей, а записку ему принес.

- Восемьдесят, - говорю, - рублей за вами будут; а часы сами извольте

выкупить.

Так и по сие время восемьдесят рублей моих денег за ним осталось.

Таким-то родом стал он к нам опять каждый день ходить. Уж не знаю,

какие у них промеж себя расчеты были, только все вместе с князем езжали. Или

с Федоткой наверх пойдут играть. И тоже какие-то у них втроем мудреные счеты

были: тот тому дает, тот тому дает; а кто кому должен, не разберешь никак.

И бывал он таким манером у нас два года, почитай, что каждый день,

только вид уж свой потерял: бойкой стал и другой раз до того доходил, что у

меня по целковому занимал извозчику отдать; а по сту рублей с князем партию

играли.

Скучный, худой, желтый стал. Приедет, бывало, абсинту сейчас рюмочку

велит подать, канапе закусит, да портвейном запьет; ну, и повеселей как

будто.

Приезжает раз перед обедом, на маслянице дело было, и стал с каким-то

гусаром играть.

- Хотите, - говорит, - заинтересовать партию?

- Извольте, - говорит. - На что?

- Бутылку Клодвужо, хотите?

- Идет.

Хорошо. Гусар выиграл, и пошли кушать. Сели за стол; только Нехлюдов и

говорит:

- Simon! бутылку Клодвужо; да смотри, согреть хорошенько.

Simon ушел, приносит кушанье, бутылки нет.

- Что ж, говорит, вино?

Simon побежал, приносит жаркое.

- Подавай же вино, - говорит. Simon молчит. - Что ты с ума сошел! мы уж

кончаем обедать, а вина нет. Кто ж его пьет с десертом?

Побежал Simon.

- Хозяин, - говорит, - вас просит.

Покраснел весь, выскочил из-за стола.

- Что, - говорит, - ему надо?

А хозяин стоит у двери.

- Я, - говорит, - не могу вам больше верить, коли вы мне по счету не

заплатите.

- Да я, - говорит, - вам сказал, что я в первых числах отдам.

- Как вам угодно, - говорит, - будет; а я в долг не могу беспрестанно

давать и ничего не получать. У меня и так, - говорит, - десятки тысяч в

долгах пропадают.


- Ну, полно, моншер, - говорит, - уж мне-то можно поверить. Пришлите

бутылку, а я постараюсь вам поскорее отдать.

И убежал сам.

- Что это, вас зачем вызывали? - гусар говорит.

- Так, - говорит, - просил меня об одной вещи.

- А славно бы, - говорит гусар, - теперь винца тепленького стакан

выпить.

- Simon, что же?!

Побежал мой Simon. Опять нет ни вина, ничего. Плохо. Вышел из-за стола,

прибежал ко мне.

- Ради Бога, - говорит, - Петруша, дай мне шесть целковых.

А на самом лица нет.

- Нету, - говорю, - сударь, ей-Богу, да ужи так за вами моих много.

- Я тебе, - говорит, - сорок целковых за шесть через неделю отдам.

- Коли бы были, - говорю, - я бы несмел отказать, а то, ей-ей, нету.

Так что же? выскочил, зубы стиснул, кулаки сжал, как шальной по

колидору бегает, да по лбу себя как треснет.

- Ах! - говорит, - Господи! Что это?

Даже не зашел в столовую, вскочил в карету и ускакал.

То-то смеху было. Гусар говорит:

- Где, мол, барин, что со мной обедал?

- Уехал, - говорят.

- Как уехал? Что ж он сказать велел?

- Ничего - говорят, - не велели сказывать: сели, да и уехали.

- Хорош, - говорит, - гусь!

Ну, думаю себе, теперь долго ездить не будет, после то есть сраму

такого. Так нет. На другой день в вечеру приезжает. Пришел в бильярдную и

ящик какой-то с собой принес. Снял пальто.

- Давай играть, - говорит. Глядит исподлобья, сердитый такой.

Сыграли партийку.

- Довольно, - говорит, - поди принеси мне перо и бумаги: письмо нужно

написать.

Я, ничего не думамши, не гадамши, принес бумаги, положил на стол в

маленькую комнату.

- Готово, - говорю, - сударь.

Хорошо. Сел за стол. Уж он писал, писал, бормотал все что-то, вскочил

потом нахмуренный такой.

- Поди, - говорит, - посмотри, приехала ли моя карета?

Дело в пятницу на Масляной было, так никого из гостей не было: все по

балам.

Я пошел было узнать о карете, только за дверь вышел:

- Петрушка! Петрушка! - кричит, точно испужался чего.

Я вернулся. Смотрит, он белый, вот как полотно, стоит, на меня смотрит.

- Звать, - говорю, - изволили, сударь?

Молчит.

- Что, - говорю, - вам угодно?

Молчит.

- Ах, да! давай еще играть, - говорит.

Хорошо. Выиграл он партию.

- Что, - говорит, - хорошо я научился играть?

- Да, - я говорю.

- То-то. Поди, - говорит, - теперь, узнай, что карета?

А сам по комнате ходит.

Я себе, ничего не думая, вышел на крыльцо: вижу, кареты никакой нет,

иду назад.

Только иду назад, слышу, кием ровно стукнул кто-то. Вхожу в бильярдную:

пахнет что-то чудно.

Глядь: а он на полу лежит, ве-есь в крови, и пистоль подле брошена. Так

я до того испужался, что слова сказать не мог.

А он дрыгнет, дрыгнет ногой, да и потянется. Захрапел потом, да и

растянулся вот этаким родом.

И отчего такой грех с ними случился, что душу свою загубил, то есть Бог

его знает; только что бумагу эту оставил, да и то я никак не соображу.

Уж чего не делают господа!.. Сказано, господа... Одно слово: - господа.

"Бог дал мне все, чего может желать человек: богатство, имя, ум,

благородные стремления. Я хотел наслаждаться и затоптал в грязь все, что

было во мне хорошего.

"Я не обесчещен, не несчастен, не сделал никакого преступления; но я

сделал хуже: я убил свои чувства, свой ум, свою молодость.

"Я опутан грязной сетью, из которой не могу выпутаться и к которой не

могу привыкнуть. Я беспрестанно падаю, падаю; чувствую свое падение и не

могу остановиться. Мне легче бы было быть обесчещенным, несчастным или

преступным:

тогда было бы какое-то утешительное, угрюмое величие в моем отчаянии.

Ежели бы я был обесчещен, я бы мог подняться выше понятий чести нашего

общества и презирать его. Ежели бы я был несчастлив, я бы мог роптать. Ежели

бы я сделал преступление, я бы мог раскаянием или наказанием искупить его;

но я просто низок, гадок, знаю это - и не могу подняться.

"И что погубило меня? Была ли во мне какая-нибудь сильная страсть,

которая бы извиняла меня? Нет.

"Семерка, туз, шампанское, желтый в середину, мел, серенькие, радужные

бумажки, папиросы, продажные женщины - вот мои воспоминания!

"Одна ужасная минута забвения, низости, которой я никогда не забуду,

заставила меня опомниться. Я ужаснулся, когда увидел, какая неизмеримая

пропасть отделяла меня от того, чем я хотел и мог быть. В моем воображении

возникли надежды, мечты и думы моей юности. "Где те светлые мысли о жизни, о

вечности, о Боге, которые с такою ясностью и силой наполняли мою душу? Где

беспредметная сила любви, отрадной теплотой согревавшая мое сердце? Где

надежда на развитие, сочувствие ко всему прекрасному, любовь к родным, к

ближним, к труду, к славе? Где понятие об обязанности?

"Меня оскорбили - я вызывал на дуэль и думал, что вполне удовлетворил

требованиям благородства. Мне нужны были деньги для удовлетворения своих

пороков и тщеславия - я разорил тысячи семейств, вверенных мне Богом, и

сделал это без стыда, - я, который так хорошо понимал эти священные

обязанности. Бесчестный человек сказал мне, что у меня нет совести, что я

хочу красть, - и я остался его другом, потому что он бесчестный человек и

сказал мне, что он не хотел меня обидеть. Мне сказали, что смешно жить

скромником, - и я отдал без сожаления цвет своей души - невинность -

продажной женщине. Да, никакой убитой части моей души мне так не жалко, как

любви, к которой я так был способен. Боже мой! Любил ли хоть один человек

так, как я любил, когда еще не знал женщин!

"А как я мог быть хорош и счастлив, ежели бы шел по той дороге,

которую, вступая в жизнь, открыли мой свежий ум и детское, истинное чувство!

Не раз пробовал я выйти из грязной колеи, по которой шла моя жизнь, на эту

светлую дорогу. Я говорил себе: употреблю все, что есть у меня воли, - и не

мог. Когда я оставался один, мне становилось неловко и страшно с самим

собой. Когда я был с другими, я забывал невольно свои убеждения, не слыхал

более внутреннего голоса и снова падал.

"Наконец я дошел до страшного убеждения, что не могу подняться,

перестал думать об этом и хотел забыться; но безнадежное раскаяние еще

сильнее тревожило меня.

Тогда мне в первый раз пришла страшная для других и отрадная для меня

мысль о самоубийстве.

"Но и в этом отношении я был низок и подл. Только вчерашняя глупая

история с гусаром дала мне довольно решимости, чтобы исполнить свое

намерение. Во мне не осталось ничего благородного - одно тщеславие, и из

тщеславия я делаю единственный хороший поступок в моей жизни.

"Я думал прежде, что близость смерти возвысит мою душу. Я ошибался.

Через четверть часа меня не будет, а взгляд мой нисколько не изменился. Я

так же вижу, так же слышу, так же думаю; та же странная

непоследовательность, шаткость и легкость в мыслях, столь противоположная

тому единству и ясности, которые, Бог знает зачем, дано воображать человеку.

Мысли о том, что будет за гробом, и какие толки будут завтра о моей смерти у

тетушки Ртищевой, с одинаковой силой представляются моему уму.

"Непостижимое создание человек!"


<<1>> [Довольно.]