# Т. Таманская. На пути в Козельск

Лев Николаевич Толстой

## Т. Таманская


## На пути в Козельск


28 октября мне нужно было ехать из Белева в Козельск. В Белеве в зале 1-го класса я неожиданно увидела Толстого.

Он сидел с своим спутником за большим столом и завтракал. После второго звонка Л. Н. зашел в наш вагон -- единственный пассажирский вагон товарно-пассажирского поезда. Пассажиров много. Все больше крестьяне. В вагоне очень тесно, душно, пахло тулупами и махоркой.

Л. Н. поместился недалеко от меня и занял длинную лавку. Напротив сидели какой-то мужичок и женщина, и здесь же поместился спутник Л. Н. Одет был Л. Н. в черную суконную поддевку. В вагоне он разделся и остался в черной рубашке, доходящей почти до колен, и в высоких сапогах. На голову вместо круглой суконной шляпы надел черную шелковую ермолку.

Затем Толстой завел разговор с крестьянином и очень интересовался его жизнью. Спрашивал, где работал, куда едет, сколько душ в семье, какой надел, кто помещик, бывают ли ссоры с помещиком?

На последний вопрос крестьянин ответил, что ссоры случаются и дело доходило даже до губернатора, так что были присланы солдаты.

В разговор вмешался местный землемер г. В. и начал защищать помещика. Л. Н., с большим вниманием слушавший крестьянина, быстро повернулся к заговорившему и спросил:

-- Вы знакомы с этим делом? Расскажите, что вы знаете об этом.

Л. Н. слушал с большим вниманием.

Затем разговор перешел на хуторское хозяйство. Толстой высказался о нем отрицательно и заявил, что он против выделения крестьян из общины.

Внимательно слушавший его крестьянин неожиданно спросил:

-- Куда же это ты, отец, едешь?

Л. Н. ответил, что в Оптину пустынь.

-- Хорошо, отец, хорошо, вот ты там на старости лет и посвятись, чтобы душу свою спасти.

Л. Н. полушутя, полусерьезно ответил, что так он и собирается сделать.

Разговор коснулся крестьянской нравственности. Г. В. начал доказывать Толстому, что у крестьян нет никаких нравственных устоев.

-- Вот, -- говорил он, -- они заботятся о своей душе и советуют даже поступать в монастырь.

Г. В. начал доказывать грубость крестьян:

-- Соберутся они лес резать, не найдут межи и -- глядишь -- уже поругались и подрались, соберутся траву косить -- снова ссора и драка.

Л. Н. в тон ему возразил:

-- Соберутся ученые люди в Государственную Думу, смотришь -- уж поссорились и до драки недалеко, а тоже вот и ученые, -- и добавил: -- Я за то люблю крестьян, что они мало рассуждают.

В это время Толстой заметил, что крестьянин дал своему сыну (парню лет 16-ти) курить. Л. Н. сказал ему:

-- Зачем ты сыну вред делаешь? Я вот теперь чаю не пью, а землянику, и так привык, что не могу без нее обойтись. Очень она вкусная.

После этого Л. Н. снова заговорил о крестьянах и сказал, что считает главным их недостатком суеверие и что интеллигентные люди должны им помочь от этого освободиться.

Здесь в разговор вмешалась я и сказала, что вот для уничтожения этих недостатков и служат учительницы.

Толстой возразил:

-- Нет, учительница, как получит диплом, сейчас же садится на шею мужику, потому что большинство идет в учительницы не по призванию, а по необходимости.

Потом Л. Н. начал говорить о том, что в жизни кроме зла есть и добро, в которое он глубоко верит.

Затем разговор перешел на дарвинскую теорию. Л. Н. отрицает ее и говорит, что это "выдумки жиреющих людей". Г. В наоборот, доказывал правильность ее и все живущее сводил к первоначальной клетке.

На это Л. Н. спросил его:

-- Ну, а клетка откуда?

-- Бог сотворил, -- отвечал г. В.

Л. Н. сказал ему на это:

-- Почему же бог, если мог сотворить клеточку, отчего не мог сотворить целого человека? Я лично не верю в бога, который может творить, но я знаю, что бог есть, в этом уверен.

-- Почему?

-- Потому что я чувствую и сознаю его присутствие в моей душе.

Я спросила Л. Н., что мне делать по окончании гимназии. Толстой ответил, что не советует поступать на курсы:

-- Там вам будут в голову забивать то, что совсем чуждо вашей душе. Теперь много хороших книг, и каждый, желающий развиться, может из них взять то, что нужно ему. А на курсах вы получите диплом и, как все, кончающие учебные заведения, получив его, сядете на шею мужиков. А если поступите на курсы, то обязательно скажете: "А прав был Лев Николаевич".

Потом Л. Н. спросил, есть ли у меня способности к преподаванию и люблю ли я детей. Я ответила утвердительно. Тогда он посоветовал мне поступить сельской учительницей и учить ребятишек.

-- Чего же придерживаться при школьном обучении? -- спросила я.

Л. Н. сказал, что ответ на это я найду в книге: "Мысли мудрых людей", а еще лучше в "Евангелии".

От школы перешли к науке вообще и ее завоеваниям.

-- Люди уже летать умеют! -- заметила я.

-- Предоставьте птицам летать, -- ответил Толстой, -- а людям надо передвигаться по земле.

В это время начало темнеть. Поезд приближался к Козельску. Л. Н. заторопился и начал быстро одеваться. Одевшись, он вынул из кармана электрический фонарь и, шутя, осветил им крестьянина. Я при этом не могла удержаться, чтобы не заметить ему:

-- Вот, Лев Николаевич, наука и пригодилась!

-- Ну, без этого можно свободно обойтись, -- ответил Л. Н., -- да это не очень удобно, часто портится, а главное, от этого люди лучше не будут.

После этого Л. Н. вышел на площадку. Здесь я попросила его написать мне что-нибудь и подала ему карандаш и лист почтовой бумаги. Но он вынул самопишущее перо и сказал:

-- Ну, я вам только напишу; "Лев Толстой".

В Козельске Л. Н. попросил меня показать ему, где стоят извозчики.

-- Пишите мне, если встретятся какие вопросы, -- сказал Толстой, усаживаясь в экипаже. Толстой простился со мной... навеки.


## Комментарии


Т. Таманская. На пути в Козельск. -- Голос Москвы, 1910, 18 ноября, No 266.

Т. Таманская -- воспитанница Белевской гимназии. О разговоре Толстого с ней пишет Д. П. Маковицкий в статье "Уход Льва Николаевича" (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 2, с. 434-435).