# В мертвый час

Константин Андреевич Тренёв

## Константин Андреевич Тренев. В мертвый час


В доме отдыха был мертвый час. Во дворе, в парке было тихо и пусто.

Поднимающиеся от моря в гору кипарисы тоже стоя отдыхали.

Повар Семен Клоков отдыхал в тени огромной шелковицы, ронявшей на землю кровавые ягоды.

Мимо прошел отдыхающий -- тамбовский чернорабочий Уткин.

-- Хорошо покормил, Лексеич, спасибо!

Уткин, худой, со впалой грудью, повалился рядом с Клоковым. Клоков был толст. Полузакрыв белыми ресницами мутно-голубые глаза, сердито смотрел на тонкие босые ноги Уткина.

-- Вас, чертей, чем ни накорми -- слопаете. Глядеть противно. Нешто я на таких людей привык работать!

-- На каких же?

-- Министры, все высшие чины империи в нашем отеле останавливались. Высшая кулинария!

-- Вон оно куды!

-- Покормили подлецов, попили они нашего поту-крови. Главный повар всегда был француз. Теперь на черта это кому сдалось? Перемрут старые мастера -- и конец высшей кулинарии. И кулинарии конец, и России конец. Пропала.

-- Как пропала?!

-- Ну вот! Ему про гостиницу "Россия", а он про эс-сесер! В двадцать первом годе зашел я на кухню, а там только шрапнель на пятьсот человек. Заплакал и ушел.

Распахнув рубаху, сердито стал чесать грудь. На груди сквозь рыжие волосы видна татуировка: крест, над ним полумесяц и звезда, по сторонам -- копье и знамя.

Уткин всмотрелся, спросил:

-- В белогвардейцах, что ли, был?

-- Нет, это еще молодым баловался. Пробовал кислотами смывать -- не берет.

-- Рентгеном нужно или радио.

-- Теперь без надобности. Только вот на пятки ступать не могу. На непогоду крутит -- криком кричи.

-- А-а, да ужли ж в пятку отдает?

-- А куда ж?

-- Раз на грудях же разрисовано...

Клоков молча посмотрел на тополь. Листья его чуть трепетали и вились, как белые бабочки.

-- Нарисовано на грудях, а били по пяткам.

-- Да кто бил-то?

-- Бил кто? Ремни, брат, у них такие, крученые. В квасу мочатся.

-- Ишь ты. До чего, скажи, доходят!

-- Доходят.

-- Значит, так жестче забирает?

-- Да, то как же.

-- Да это кто же бил-то?

-- Это? Контрразведка.

-- А-а, за звезду, что ли?

-- Нет, по мобилизации. Отказался было по причине беркулезу.

-- Али ты беркулезный?

-- Обязательно.

-- А комплекция быдто не дозволяет.

-- Через бацелы признали. Положили на испытание: "Плюй в баночку". Я, конечно, наплевал и баночку жене передал. Та с баночкой, конечно, к товарищу. А тот, действительно, с бацелами, как полагается: вскорости в чахотке помер. Наплевал мне в баночку -- отставка.

-- Ну это ловко.

-- Через три месяца на фронте у них неустойка. Опять меня в комиссию: "Гож".-- "Как так гож, когда в документах бацелы?"--"Гож".-- "Раз беркулезный и при ба-целах,-- не имеете права".-- "Нам,-- говорят,-- ваши бацелы -- тьфу! Ничего не стоют внимания". Тут мне, конечно, кровь в голову: "Как так -- тьфу? Через эту самую бацелу рабочий человек при смерти лежит, а вам--тьфу? Не стоит внимания? Значит, так об трудящихся понимаете? Будь вы прокляты, чтоб я за вас, буржуев, воевал!" И конечно, матом. Ну, меня в центральную гостиницу взяли.

Клоков замолчал. Уткин подождал и спросил:

-- В гостинице чего же?

-- А там контрразведка. Сейчас это за меня взялись вон энти, что с косыми глазами, как их..,

-- Китайцы, что ли?

-- Китайцы -- это у красных. А эти с Кавказа. Увидали, конечно, грудь: "Большевик?" -- "Никак нет".-- "А зачем звезда поверх креста?" Ну, разложили. Два бьют, третий что-то по-ихнему: "Гус, бус", -- считает. Стал и я считать. До сорока с чем-то досчитал -- дале память потерял. Калмыки они называются, вот как! Калмыки, да. Очнулся на пустыре, наглый как мать родила. Дай-ка.

Взял у Уткина папироску, затянулся.

-- Губу там же откусил, что ли?

-- Нет, это уж в двадцать третьем году, в кампанию безбожников. Под пасху, манифистацию делали. Все, конечно, как следует. Кто чем нарядился. Меня главным чертом украсили, Суткин -- попом взялся. Только гляжу: патрахиль задом наперед надел. Ничего, сволочь, не понимает, что к чему. Дале как заорет: "Благослови, вла-дыко!" А я в Ливнах три года дискантом пел. Конечно, кровь мне в голову. Схватил его за патрахиль да по шее -- раз: "Переверни, сволочь, наперед!" А он, заместо того чтобы внимание взять, и вцепись зубом в губу... Обвертел я ему, конечно, патрахиль круг шеи -- задушил бы, кабы ребята не вырвали. Ну, зараз буза: "Контрреволюция! За попов заступается!.." На кой мне попы! Я, как повенчался,-- в церкви не был. Ну, только ежели ты попа передразниваешь, так чтоб сходство было. С дьяконом его не путай! Душу не мути! И ежели ты в леригии, как божий сазан, то какой же ты с ею борец! Морду, сукину сыну, своротить!

-- Это ты верно!--сказал Уткин.-- За религию все должны заступаться.

Клоков молча посмотрел на его замасленный картуз, потом сказал:

-- Вот такая же дура и баба у меня. После этой драки пирогов напекла! "Ты,-- говорит,-- за веру кровь пролил. Это тебе, конечно, засчитается!" Во до чего невыносимая!.. А уйти никак невозможно.

-- А тебе нужно от ей уходить?

-- Необходимо.

-- Другая, что ли, есть?

-- На черта мне другая. Тут одну не сбудешь.

-- Да в ей порок, что ли, какой?

-- Пороку в ей, положим, никакого, а только стерва. Забрала в руки -- ходу нету. "Давай,-- говорю,-- Лександра, полюбовно разойдемся",

-- А она чего ж говорит?

-- Что, мол, бог соединил -- человек пущай не разлучает. На табак вот не дала. Дай-ка, брат, мелочишки.

Уткин достал из кармана мелочь и, положив на траву, сказал:

-- Тут бить надо.

-- Бить я в общем смысле, конечно, любитель. Ежели кровь в голову. Ну, жену не трогал.

-- Никак?

-- Да, можно сказать, допрежь почти никак. Ну, при советской власти решил бить. Так рассчитал: закон теперь на это строгий. Сама не уходит -- силом отберут.

Уткин приподнялся на локте, уставился в лицо Клокова проснувшимся взглядом:

-- Чего ж вышло?

-- Чего вышло? Вот чего вышло.

Клоков раскрыл рот и потыкал пальцем в щербину. Уткин тоже раскрыл рот:

-- Все выбила?!

-- Ну хоть не все, отчасти. Выскочила к соседям, крику наделала -- только скандал вышел.

Уткин сердито бросил картуз на траву:

-- Ну ж, действительно, подлая какая ж, а?.. Так ты судись, обязательно!

-- Суда тут не выходит: в положении обороны, называется, ударила.

-- Тьфу ты, скажи на милость! -- беспомощно откинулся на траву Уткин.-- Что ж это за законы, чтоб законному мужу зубы выбивать?

Вдруг он вскочил:

-- Слушай, так ты ж вот чего: ты прямо в загс! Там же тебя сразу и разведут!.. Ах ты ж чудак!

-- А ты -- дурак. Ну, дале что?

-- Да тогда уж она на тебя никаких правое не имеет: иди куда хочешь!

-- Чего ж это мне из своего дома идти? Ловко выдумал! Да у меня сад -- баргамотов одних полсотни!

Уткин не сдавался:

-- Знаешь чего, а ты дом продай! Деньги в карман -- и пошел.

-- А кто ж его купит?

-- Дом-то?

-- Ну да.

-- С садом?

-- С садом.

-- Да ежели любитель наскочит!..

-- Наскакивали уж, да отскакивали. Говорит: весь свой замужний век в своем доме прожила, в ем и помру, в ем и голову, кому хошь, развалю.

-- Тьфу ты, оказия... Чего ж теперь делать?

-- Чего делать? Вас, хамов, кормить.

Наступило молчание. Оба смотрели вниз, сквозь решетчатую ограду. Видно было, как плыли по голубому морю бесчисленные белые птицы -- гребни. Плыли, ныряя. к дальнему скалистому берегу и били в него белыми крыльями. А на помощь им от горизонта плыли новые и новые стада.

Уткин отвел наконец глаза и сказал:

-- Знаешь, что я тебе разобъясню?..

-- Ну?

-- Баба у тебя правильная -- вся чисто!

-- Так. Дале что скажешь?

-- И раз она век с тобою в своем доме прожила, то обязана она до смерти жить! И правое у тебя никаких нету.

-- А ты вот что,-- остановил Клоков на его лице сонный взгляд,-- ежели в дураках век прожил, то так до смерти и живи, чтоб ты сдох.

И, придвигаясь к Уткину, добавил:

-- А не сдохнешь, сволочь, убью.

Уткин взглянул в побагровевшее лицо Клокова и опасливо откатился прочь под шелковицу. И, пока Клоков шарил по траве рукой, на всякий случай приподнялся на колени и сказал:

-- А ты замест того, чтоб людей убивать, сперва двадцать пять копеек назад отдай!

Клоков подобрал с земли деньги, закурил и спокойно ответил:

-- Очень мне нужно тебя убивать.

-- Все равно отдай.

-- Да у меня уж кровь от головы отлила. Ложись рядом. Скорей соснем.

Через минуту он громко храпел, а Уткин лежал рядом и все смотрел на ныряющих белых птиц.

1928


---------------------------------------------------------


Источник текста: Повести и рассказы / К. Тренев; Сост. и предисл. М. О. Чудаковой. -- Москва: Сов. Россия, 1977. -- 350 с.; 20 см.