# Отношение между определяемым, определением и определенностью

Николай Сергеевич Трубецкой

Н.С. Трубецкой


## ОТНОШЕНИЕ МЕЖДУ ОПРЕДЕЛЯЕМЫМ, ОПРЕДЕЛЕНИЕМ И ОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ [1]


(Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. -- М., 1987. -- С. 37-43)


В сборнике статей, посвященном одному из самых выдающихся представителей женевской лингвистической школы, разумеется, нет необходимости доказывать возможность и правомерность сопоставительного лингвистического исследования, не зависящего от генеалогического принципа. В то время как сравнительная грамматика языков известной генеалогической группы ставит своей целью обнаружить происхождение того или иного явления, наблюдаемого в каждом из этих языков, и, стало быть, обнаруживает диахронический подход, сравнительное изучение неродственных языков имеет в виду освещение синхронных отношений между фактами языка в сопоставлении с аналогичными отношениями, существующими в другом языке в совершенно ином контексте. Такое исследование может быть осуществлено только с позиций синхронического анализа.

В этой связи мы хотели бы высказать некоторые соображения об отношениях между определяемым, определением и определенностью.

Отношение определяемого к определению, несомненно, является одним из самых распространенных синтагматических отношений, но, конечно, мы далеки от того, чтобы рассматривать его как единственно возможное синтагматическое отношение. в частности, мы сильно сомневаемся, чтобы субъект и предикат могли бы рассматриваться как определяемое и определение. Многие языки обладают единственным способом выражения отношения между определяемым и определением, и в большинстве таких языков этот способ не распространяется на отношение между субъектом и предикатом. Так, в тюркских, монгольских и во многих финно-угорских языках определение стоит перед определяемым: прилагательное, указательное местоимение и числительное стоят перед существительным; существительное в родительном падеже располагается перед существительным, к которому оно относится, наречие -- перед прилагательным или перед глаголом, к которому оно относится, наконец, прямое или косвенное дополнение -- перед глаголом. Однако предикат (глагольный или именной) следует за субъектом, чем доказывается, что он не рассматривается вы качестве определения к субъекту. В гиляцком ("палеоазиатский" язык, на котором говорят на севере острова Сахалин и в устье Амура) два соседних слова, относящихся друг к другу как определение и определяемое, претерпевают некоторые фонетические изменения (в частности, начальный согласный второго члена такой синтагмы становится спирантом). Эти изменения осуществляются в группах "прилагательное + существительное", "генитив + соответствующее существительное", "дополнение + глагол" и т.д. Однако они не осуществляются в группе "субъект + предикат" [2]. В языке ибо (суданский язык, на котором говорят в Нигерии), где различают три тона, основной тон членов группы "определение + определяемое" или "определяемое + определение" претерпевает некоторые изменения: последний слог первого члена и первый слог второго члена такой группы получает высокий тон, если они имеют в других позициях средний или низкий тон [3]. Эти изменения могут наблюдаться в группах "прилагательное + существительное", "имя (в генитиве) + имя", "имя + демонстратив, числительное, относительное местоимение", "имя существительное основного предложения + относящийся к этому имени глагол подчиненного предложения". Но изменение тона никогда не происходит в группе "субъект + предикат". Можно было бы увеличить число подобных примеров, показывающих, что в языках самых разных структур отношение между субъектом и предикатом не рассматривается как отношение между определяемым и определением. Противоположные примеры редки и малодоказательны. Мы намерены, стало быть, отличать детерминативные синтагмы (слагающиеся из определения и определяемого) от предикативных синтагм (слагающихся из субъекта и предиката).

Третий класс представлен социативными синтагмами, оба члена которых всегда находятся в синтагматическом отношении с каким-либо другим членом того же сообщения. Мы подразумеваем, таким образом, под социативной синтагмой два субъекта при одном и том же предикате, два предиката при одном и том же субъекте, два определения, относящихся к одному и тому же определяемому, и т.д. [4].

Детерминативная синтагма представлена множеством типов и подтипов, количество которых отчасти зависит от грамматической структуры данного языка. Некоторые из этих типов обнаруживаются в большом числе языков и получили общее традиционное наименование: определение в синтагме, оба члена которой являются существительными, обычно обозначается как "генитив"; в детерминативной синтагме, один из членов которой яввляется существительным, а другой -- глагольной формой, глагольная форма называется "причастием", если определением выступает эта форма, а если, напротив, определением выступает существительное или местоимение, их описывают как "дополнение" и различают "прямое дополнение" и "косвенное дополнение". Все эти ярлыки имеют определенный смысл и порой достаточно практичны. Но часто они дают ложное представление о реальных отношениях между различными грамматическими категориями данного языка.

Все переходные глаголы, употребляемые в качестве предиката, предполагают, как минимум, два существительных (или местоимения), одно из которых обозначает субъект действия, другое -- объект, подверженный действию. Из двух синтагм, образованных переходным глаголом и каждым из этих существительных (или местоимений), одна обязательно является предикативной синтагмой, другая -- детерминативной. Отсюда два типа языков: языки, в которых определение переходного глагола есть субъект действия, и языки, в которых определение глагола есть объект действия. В языках первого типа номинатив (субъектный падеж) противостоит эргативу, в языках второго типа номинатив противостоит аккузативу. Первый тип представлен эскимосским, тибетским, севернокавказскими языками и т.п.; второй тип -- суданскими, семитскими, индоевропейскими, финно-угорскими, тюркскими, монгольскими и пр. языками. Разумеется, с точки зрения каждого из этих языков термины "номинатив и эргатив" или "номинатив и аккузатив" практичны и удобны. Но с точки зрения общей грамматики в обоих типах речь идет об оппозиции "субъектного падежа" ("cas sujet") и падежа непосредственного определения к глаголу" ("cas déterminant immédiat d'un verbe"). Ибо хотя эргатив и прямо противоположен аккузативу, эти два падежа играют одну и ту же роль и синтагматической системе соответствующих языков: их роль состоит в том, чтобы непосредственно определить переходный глагол (тогда как совсем другой падеж -- "падеж определения при этом глаголе" предполагает существование и непосредственного определения) [5].

Если аккузатив или эргатив (в зависимости от типа языка) есть падеж непосредственного отношения к глаголу, то генитив может быть обрисован как "падеж приименного определения". Так объясняется совпадение в большинстве языков (полное или частичное) аккузатива или эргатива (в зависимости от типа языка) с генитивом. В классическом арабском генитив в двойственном и во множественном (регулярном) числе всех существительных и в единственном числе имен собственных; в славянских языках (за исключением болгарского, который утратил склонение) существительные, обозначающие одушевленные существа мужского рода (как и местоимения и прилагательные, относящиеся к таким существительным), имеют в единственном числе генитив в значении аккузатива; в некоторых тюркских языках, например в балкарском или карачаевском (на Северном Кавказе) генитив всегда совпадает с аккузативом. С другой стороны, в некоторых восточнокавказских языках, а именно в лакском (в центральном Дагестане) и в большинстве диалектов кюринского или лезгинского (на юго-западе Дагестана), формы генитива совпадают с формами эргатива. Таким образом, очевидно, что с точки зрения языков, подобных балкарскому, ошибочно говорить о генитивном падеже и об аккузативном или эргативном падеже: в этих языках имеется единственный "падеж непосредственного определения", противопоставленный, с одной стороны, нескольким падежам не-непосредственного определения, и с другой -- одному падежу не-определения ("номинативу"). Тот же классический арабский обнаруживает в двойственном и во множественном числе не оппозицию "номинатива" "генитиву -- аккузативу", но оппозицию "падежа не-определения" и "падежа определения".

Этих примеров достаточно, чтобы показать, сколь многообразные нюансы приобретает понятие "непосредственного определения" в зависимости от грамматического контекста данного языка. А здесь речь идет только о наиболее простом типе детерминативной синтагмы.

Понятие "определенного артикля" хорошо известно в мире европейской культуры. Но опытные лингвисты знают, что те же оттенки значения, которые в греческом, французском, немецком и английском передаются добавлением "определенного артикля", в других языках передаются иными способами. Уместно, таким образом, использовать выражение "определенная форма" для всех существительных, которые -- прибавлением ли артикля или неким морфологическим способом -- приобретают тот оттенок значения, каким обладают существительные в сочетании с "определенным артиклем" в греческом, французском и т.д.

Понятие "определенности" может быть выражено тремя способами:

А) синтагмой (детерминативной), образованной данным существительным и "определенным артиклем", понимаемым как слово;

В) специальной формой рассматриваемого существительного (то есть сочетанием основы существительного и специального аффикса);

С) специальной формой другого слова (существительного, прилагательного, глагола), относящегося к рассматриваемому существительному, то есть образующего с ним синтагму (детерминативную или предикативную).

Иногда трудно различить способы А и В. Сочетание из двух слов должно рассматриваться в качестве такового, если его члены разделены вставкой, состоящей из других слов, тогда как аффиксы могут быть отделены от "основы" только другими аффиксами с формальным значением. В тех языках современной Европы, где "определенный артикль" существует как отделяемое слово, он всегда находится в препозиции (как в греческом, итальянском, французском, испанском, английском, немецком, венгерском). Напротив, в тех европейских языках, где понятие определенности передается аффиксами, последние суффигированы (как в норвежском, шведском, датском, албанском, румынском, болгарском и в некоторых великорусских диалектах). Изучая неевропейские языки, лингвисты-европейцы проявляют склонность к толкованию всех внешних маркеров категории определенности в качестве артиклей, если они находятся в препозиции, и в качестве аффиксов, если они в постпозиции. Очевидно, что это ошибка, которой следует остерегаться. Так, определенный артикль арабского языка на самом деле является не чем иным, как префиксом, поскольку он всегда стоит непосредственно перед существительным и не может быть отделен от этого последнего никаким другим словом. Напротив, так называемый "суффикс определенности" r в черкесском и кабардинском в действительности является артиклем, поскольку он может быть отделен от существительного прилагательным и числительным; ср. черкесское unedexeshir 'эти (r) три (shi) красивых (sexe) дома (une)'. Что касается случая С, то необходимо отметить, что он часто объединяется с одним из предыдущим случаев. Так, в болгарском значение определенности передается аффиксом, который прибавляется к существительному, если это последнее не уточняется при помощи прилагательного (човекът 'этот человек') или же к прилагательному, которое уточняет существительное (добрият човек 'этот добрый человек'). В мордовском значение определенности всегда передается аффиксом, прибавляемым к существительному, но более того -- переходные глаголы обладают различными окончаниями в зависимости от того, выражает ли их прямое дополнение значение определенности или неопределенности: raman kudo 'я куплю дом' ~ ramasa kudont 'я куплю этот дом', ramat kudo 'ты купишь дом' ~ ramasak kudont 'ты купишь этот дом' и т.д. Ср. "сильные" и "слабые" формы прилагательного в немецком языке и т.п.

Как и все грамматические категории, понятие категории определенности реально существует только в оппозиции с противоположным понятием. Во всех языках, которые ею обладают, оппозиция определенности -- неопределенности нейтрализуется или устраняется в некоторых позициях или при некоторых условиях, которые различаются от языка к языку. Вероятно, не будет преувеличением утверждать, что большинство случаев нейтрализации оппозиции определенности -- неопределенности связано с функционированием системы синтагм -- предикативных или детерминативных.

Предикативные синтагмы отражают весьма ясные отношения. Для большинства языков оппозиция определенности -- неопределенности остается в полной силе для всех членов названной синтагмы. Но в некоторых языках эта оппозиция устраняется у существительных в предикативной функции; обратное явление, то есть упразднение оппозиции определенности -- неопределенности у существительных в функции субъекта (и ее сохранение у существительных в функции предиката), кажется, не имеет места ни в одном из языков мира.

В пределах детерминативной синтагмы отношения сложнее и видоизменяются от языка к языку. Очень часто оппозиция определенности -- неопределенности оказывается устраненной у определяемого, а именно в двух группах случаев: когда определение является демонстративом или когда оно является посессивом. Существительные, уточняемые демонстративами, находятся вне оппозиции определенности -- неопределенности почти во всех языках [6]. В большинстве других языков то же самое имеет место для субстантивов, уточняемых притяжательными местоимениями (например, во французском), любыми посессивами (например, в старославянском, черкесском, абхазском) или некоторыми типами посессивов (например, в английском, немецком, датском -- притяжательными местоимениями и генитивами на -s, которые стоят перед своим определяемым). Но во многих языках оппозиция определенности -- неопределенности существует даже для субстантивов, уточняемых притяжательным местоимением (например, в греческом, итальянском, арабском и т.д.).

Когда определение является качественным прилагательным, определяемое сохраняет оппозицию определенности -- неопределенности во всех известных нам языках. Более того, в некоторых языках оппозицию определенности -- неопределенности знают только существительные, уточняемые качественным прилагательным. Это случай сербохорватского и старославянского, где оппозиция определенности -- неопределенности выражена специальными формами прилагательного ("случай С"). Во французском то же ограничение существует для имен собственных, которые допускают употребление артикля, только если эти имена уточнены прилагательным: "il y avait parmi vos eleves un petit Jean, qui ne voulait pas apprendre; et bien le petit Jean parasseux -- c'est moi!" "Среди ваших учеников был некий маленький Жан, который не желал учиться; так вот, этот ленивый маленький Жан -- это я!"

В кабардинском в действительности существуют только два падежа: "падеж определения" (генитив, датив, локатив и эргатив) и падеж "не-определения" (субъект непереходных глаголов, прямое дополнение переходных глаголов и предикат именного предложения) -- другие "падежи" остаются лишь комбинацией с послелогами. Итак, в этих языках оппозиция определенности -- неопределенности имеет место только в падеже "не-определения" и устранена в падеже определения [7].

Существуют, наконец, языки, которые обнаруживают отношения, прямо противоположные отмеченным в кабардинском -- языки, в которых оппозиция определенности -- неопределенности наличествует только у определения. В тюркских языках прямое дополнение переходного глагола (то есть именное определение этого глагола) может быть выражено двумя разными способами -- в зависимости от того, является ли оно определенным или неопределенным: в первом случае оно не принимает падежного суффикса, во втором случае оно принимает суффикс "аккузатива". Для большинства современных тюркских языков это единственная синтаксическая позиция, где понятия определенности -- неопределенности могут внешне различаться. В современном русском и, может быть, в некоторых других славянских языках притяжательные прилагательные, производные от имен лиц, всегда указывают на наличие определенного лица, тогда как обороты с генитивом имени лица не содержат такого оттенка: мельникова дочь всегда означает 'дочь этого мельника', тогда как дочь мельника может с тем же успехом значить и 'дочь это мельника' и 'дочь всякого мельника'. Это единственный случай, когда русский язык (по крайней мере литературный русский) обнаруживает зачатки оппозиции между понятиями определенности и неопределенности; при этом интересно отметить, что здесь речь идет об определении в детерминативной синтагме.

Мы видим, таким образом, что оппозиция определенности -- неопределенности может быть устранена у определяемого (например, во французском после посессивов и демонстративов) или у определения (например, в кабардинском), но она может быть и ограничена только определяемым (например, в старославянском) или только определением (например, в тюркских языках). Было бы полезным исследовать эти возможности в контексте всей грамматической системы каждого из языков.


## Примечания


1. N.S. Trubetzkoy. La rapport entre le determine, le determinant at le defini. -- In: "Melanges de linguistique, offerts a Charles Bally". Geneva : Georg, 1939, p. 75-82.

2. См.: Е. Крейнович. Нивхский (гиляцкий) язык. -- В кн.: "Языки и письменность народов Севера", III.

3. Подробнее см.: Ida C. Ward. an Introduction to the Ibo Language. Cambridge, 1936, а также нашу рецензию на эту работу в "Anthropos", XXXI, p. 978 ff.

4. Отметим, что в русском языке все три класса синтагм могут быть выражены группой из двух существительных, и в этом случае смысловое различие выражается интонацией: человек-зверь (детерминативная синтагма) -- без какой-либо паузы между обоими членами и без какого-либо ударения на первом члене; человек -- зверь (предикативная синтагма) -- с небольшой паузой между обоими членами, восходящей интонацией на первом члене и нисходящей интонацией на втором; человек, зверь (... птица) (социативная синтагма) -- с относительно большой паузой между обоими членами и интонацией "перечисления" (нисходящей) на каждом члене.

5. См.: R. Jakonson. -- In: "Traveaux du Cercle Linguistique de Prague", VI, p. 254.

6. Но в старославянском, где понятие определенности было выражено специальными формами прилагательного ("случай С"), определенность могла отличаться от неопределенности даже в сочетании с указательным местоимением. В мордовском существительные, уточняемые демонстративами, предстают то в определенной, то в неопределнной форме, но трудно сказать, имеет ли в этом случае место смысловая оппозиция.

7. Черкесский (или нижнечеркесский) (совр. адыгейский. -- Прим. ред.), являющийся ближайшим родственником кабардинского, отличается от него тем, что обнаруживает оппозицию определенности -- неопределенности в двух падежах; все же он использует для каждого из этого двух падежей разные "определенные артикли": для "неопределения" -r (как и кабардинский), а для падежа "определения" -m (который в кабардинском является падежным окончанием без различения определенности -- неопределенности).