# Неопубликованные письма

Иван Сергеевич Тургенев

ЗВЕНЬЯ


СБОРНИКИ МАТЕРИАЛОВ И ДОКУМЕНТОВ

ПО ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ,

ИСКУССТВА И ОБЩЕСТВЕННОЙ

МЫСЛИ XIX ВЕКА


ПОД РЕДАКЦИЕЙ

ВЛАД. БОНЧ-БРУЕВИЧА


V


"ACADЕMIА"

МОСКВА-ЛЕНИНГРАД

1935


## И. С. Тургенев


## Неопубликованные письма


Вновь публикуемые материалы представляют И. С. Тургенева в различные периоды его жизни. Первый из них относится к той эпохе, о которой не дошло никаких свидетельств. Тем больший интерес представляет журнал, в котором тринадцатилетний мальчик с необычайной серьезностью рассказывал дяде о своих занятиях и впечатлениях. Из этих ранних записей выясняется заинтересованность Тургенева и в эти годы философией, его поэтическая устремленность. Печатаемые затем два письма к Николаю Владимировичу Станкевичу относятся к 1840 году. Эти два письма ценны для нас в силу многих обстоятельств. Они вносят новые штрихи в образ Тургенева-юноши,-- в образ во многом туманный и неясный. Они раскрывают затем картину непосредственных сношений Тургенева со Станкевичем и дополняют несколько односторонние свидетельства первого из них. Все известные нам признания самого Тургенева падают на тот период времени, когда Станкевич ушел из жизни. Чувство любви и уважения к нему превратились в глубокое благоговение. Возьмем ли мы письмо к Грановскому от 4 июля 1840 года {Тургенев, Полное собрание писем, изд. Литературного фонда, стр. 1--4.}, где Тургенев извещает его о смерти Станкевича, прочтем ли мы пятое послание к берлинский друзьям {Напечатано проф. А. Корниловым в "Русской мысли" 1912, No 12.},-- везде Станкевич возведен на необыкновенную высоту. Тургенев смотрит на него снизу вверх. Он питает к нему глубокую благодарность и непрерывно сознает ту свою "недостойность", которую особенно отчетливо подчеркивает затем в "Записке о Н. В. Станкевиче", относящейся к 1856 году. Письма Тургенева к Станкевичу вводят нас в несколько иной круг отношений. Наряду с глубокой любовью царит в этих письмах также и полное равенство: Тургенев ведет себя со Станкевичем, как со своим искренним другом, и не стесняется описывать ему свою жизнь во всех подробностях и мелочах; он посвящает его в интимные личные переживания, делясь стихами, посвященными А. Н. Ховриной ("Шушу"),

Тургенев испытывает, одним словом, по отношению к Станкевичу ту же нестесненность, то же чувство настоящей свободы, которое переживали члены студенческого кружка по отношению к Покорскому. А ведь прототипом Покорского, как следует из собственных указаний Тургенева, являлся как раз Н. В. Станкевич {"Русские пропилеи", т. III,-- "Записка о Н. В. Станкевиче", стр. 137.}.

В высшей степени интересен и тон писем Тургенева к Станкевичу. Это тон той искренней жизнерадостности, которая была свойственна в этот период Тургеневу. Он умел, повидимому, искренно веселиться в своей молодости, умел непосредственно отдаваться впечатлениям жизни, чему много способствовали обстановка и окружавшие его лица. Вполне отчетливое представление об этой обстановке и об этих людях можем мы почерпнуть из позднейших воспоминаний самого Тургенева и переписки Н. В. Станкевича.

Перед посещением своим Неаполя Тургенев жил в Риме. "В Риме,-- писал он в своей "Записке",-- находилось тогда русское семейство Ховриных, к которым Станкевич, я и еще один русский, А. П. Ефремов, ходили беспрестанно. Семейство это состояло из мужа (весьма обыкновенного человека, отставного гусара), жены, известной московской барыни "Марьи Дмитриевны" и двух дочерей: старшей только что минуло шестнадцать лет, она была очень мила и, кажется, втайне чувствовала большую симпатию к Станкевичу, который отвечал ей дружеским, почти отеческим чувством". "У Ховриных мы бываем почти каждый вечер", писал Фроловым в своем письме от 26 марта и Н. В. Станкевич. Дружеское общество совершало частые прогулки (см. письмо Станкевича от 5 апреля 1840 года), изучало вечный город. "Члены триумвирата, как шутил Станкевич, подразумевая самого себя, Ефремова и Тургенева, жили, повидимому, в атмосфере общей влюбленности в Шушу. Только один Станкевич высказался более определенно: "Я чувствую свободу и способность to foil in love irgendwo anders {влюбиться где-нибудь в другом месте.}. Bce остальные были в плену. Ефремов вздыхал втайне; художник Марков, также посещавший Ховриных, рисовал портреты Шушу; Тургенев, как сам признавался много позднее, "не был к ней совершенно равнодушен". Приятели чувствовали это и часто смеялись над ним. А Тургенев веселился, рисовал карикатуры, в которых изображал свадьбу Маркова и себя в роли шафера. Он же смеялся над своим сном, "будто женится на Шушеньке", и уверял, что боится этого брака (письмо Станкевича от 26 марта 1840 года). Но что чувствовал в действительности Тургенев по отношению к А. Н. Ховриной, становится особенно ясным из его письма к Станкевичу: "... хочется мне и колется", признается он здесь. И в этом признании весь Тургенев со свойственными ему не только в юности, но и много позднее, колебаниями чувств и поступков. Именно с этой стороны и воспринимается нами его стихотворение, обращенное к Шушу.

Исчерпывается ли им, возникает невольный вопрос, весь материал, который навеян образом А. Н. Ховриной? Мы вполне согласны с М. Клеманом, что вряд ли Шушу вдохновила Тургенева на то стихотворение: "Я всходил на холм зеленый", которое дошло до нас в черновых набросках {Литературно-библиологический сборник, П. 1918, стр. 18.}. Конец же стихотворения:

Слышу по песку дорожки --

торопливо мчатся ножки,

ножки [девы] (милые) (моей) твои.

И тебя я подымаю

(И ношу) [(и)] (как мать дитя)...

{Ах с тех пор как околдован]

(И с тор.) (Смерть изб) неразб. заб.

{У холма скитаюсь я]...

заставляет нашу мысль итти в ином направлении, вспоминать не о Шушу-Ховриной, а о девушках того типа, как Берта или Лина, которых не чуждались ни Станкевич, ни Ефремов. На основании имеющихся в нашем распоряжении данных, молодой Тургенев представляется нам в эту пору своей жизни человеком, живо впитывающим в себя все даже мимолетные впечатления внешней жизни. Вот он возвращается из Портичи в Неаполь, видит милую девушку, напоминающую ему Шушу, и "молча любуется ею". "Мы приехали, вот ее черная шляпка пропадает в толпе; вот она скрылась -- и навек. Но она на несколько мгновений заняла мою душу, и воспоминание о ней будет мне отрадно". Несколько месяцев протекают вслед за этим эпизодом. Товарищ" Тургенева А. П. Ефремов тщетно поджидает* его обратно в Берлин для окончания университетских занятий. Он пишет ему, наконец, 17 сентября длинное послание, где, рассказав о собственных философских занятиях, между прочим спрашивает: "Ну, что соседка,-- чай растаял, как увидал ее генеральскую ручку, как она блеснула глазами, да повела бровями, да как заговорила?! Ай, ай, ничего, ничего, молчание! Что же, в самом деле, признавайся скорей, влюблен или нет?" {Напечатано И. Малышевой в "Русской мысли" 1915, No 12.}.

Кого подразумевал под "соседкой" Ефремов -- неизвестно. Возможно, что он имел в виду генеральшу, семью которой устраивал в Риме Станкевич и к которой друзья хотели прикомандировать И. С. Тургенева. Но характерен в данном случае самый тон письма Ефремова. Его выражение: "ничего, ничего, молчание", его настойчивый вопрос, влюблен Тургенев или нет,-- все это как будто взято из письма Ивана Сергеевича к Станкевичу. Возможно, что Ефремов, благодаря близости этих дружеских отношений, читал и второе письмо Тургенева к Николаю Владимировичу -- и теперь, вспоминая его настроения и слова, приурочивает их к иному, новому лицу, заинтересовавшему Тургенева. Как бы то ни было, а образ Тургенева-юноши вырисовывается перед нами как образ человека, легко отзывавшегося на впечатления жизни и отдававшего долю внимания женщинам.

Нельзя пройти мимо писем Тургенева к Н. В. Станкевичу, не отменив в них и еще одной стороны. Уже здесь, в этих первых письмах Тургенева чувствуется тонкое восприятие природы, умение ярко описывать действительность. Но как это все далеко, как несовершенно однако по сравнению с позднейшими тургеневскими письмами! Во всем поражает жадность и острота внешних впечатлений и одновременно их преобладание над переживаниями, эмоциями. Не чувствуется также в этих ранних письмах Тургенева и того совершенства в эпистолярном стиле, которого он достигал в этой области так же медленно и постепенно, как он достиг его и в своем литературном стиле.

Красоты итальянской природы, почва, усеянная воспоминаниями веков -- все это давало Тургеневу те впечатления, из которых впоследствии созрел он -- глубокий ценитель и восторженный поклонник прекрасного. Сердечные увлечения заставляли складываться его как человека...

Тургенев в пору старости и увядания представлен в остальных письмах. Они не могут итти, конечно, в сравнение с письмами к Станкевичу. Но и они дополняют облик Тургенева, облик отзывчивого, чуткого, сердечного человека как к родным, так и к посторонним.

Несомненный интерес представляют два документа 1879 года, освещающие донос некоего Домбровского, свидетельствующие о слежке, какую вело царское правительство за Тургеневым.


11


Милый Дядя 2.


Мой журнал:

Вторник 31-го марта [1831]3. Утром приехал к нам г-н Дубле, композиция моя была: L'homme vain и окончание Мирабо речи; оно еще лучше начала. Читая сию речь, я восхищался до такой степени, что нельзя выразить. После был г-н Платон Николаевич4. Из алгебры мы делали задачи очень любопытные. Пообедавши был г-н Щуровский. Мы говорили после класса, как ты думаешь о чем: О философии... еще более... мы углублялись в глубочайшую премудрость и пр. и пр. С некоторых дней так на дворе тепло, что нынче 12 1/2 градусов тепла.

Середа 1-го апреля. Обманывал, был обманут, смеялся над обманутым в этот день. Утром, как я готовился, Николинька мне принес свернутую бумажку и сказал: "Вот письмо". Я развернул: ничего не было. Я пошел к г-ну Мейеру и сказал, что к нему пришел слуга г-на Владимирова: он вскочил, никого не было. Но всего лучше обманут был Сережа5. Мы согласились с Никанором и написали старинным почерком:

"Милостивый государь,

Извещаю Вас о смерти Вашей любезной матушки Васильевой. Как Николаю Николаевичу нет времени, то он приказал мне написать. Ваш и пр. Павел Москалев".

Из Спасской Домовой Конторы намазали печать и отдали Сереже. Тут-то начались вздохи, слезы и бог знает что, наконец его разуверили. Были нынче из учителей: рисовальный и г-н Дубенский6.

1-ое. Стихи:

Или по тонким берегам

В траве высокой, в чаще леса

.......... добычи ждут

Скалы свободы их приют

Но жизнь в сердцах их бредет

На [слово нрзб.] угрюмой лени7.

2-ое. География. Турция. Да, знаете ли как в Турции добывают пенковые вещи. Эта пена находится в земле, была мягка, как воск, а по недельному подвержению солнечным лучам твердеет, желтеет и выходят пенковые трубки.

3-ье. История. О франках.

Четверг 2-го апреля. Нынче был Валентин. Ему хотели отказать, но он был и давал урок. Потом был г-н Платон Николаевич; он мне поставил прекрасно.

Вот наш урок:

Из линии а и b и угла к составить треугольник и разобрать все случаи, коих для острых углов 3, для тупых 1 и для прямых 1. Кажется легко и очень трудно. После обеда были г-н Гардорф и наследник престола немецкого языка г-н Гри-гориус. Ему показались наши переводы очень трудными, сочинение мое ему очень понравилось, задал нам уроки и уехал.

Вот и журналу Аминь.

Много, много мне нынче тебе писать, дядя, в письме: первое и главное, то, что мы еще до сих пор не получили писем от папаши, не от того, что он не писал, но что почта до сих пор не приходила по причине скверной дороги. Теперь в Москве с большей части улиц подымается уж пыль, как проезжают. Река сошла и пропасть человек сбирается смотреть на Каменном мосту, как огромные льдины почти в половину реки летят, летят, вдруг бух об аркаду и разрушается с треском в малые льдины, другая через нее, третья, четвертая... Можно сказать об них:

Глотают друг друга в бореньи вод

Льдины рождаются льдинья других8

Из моря рождается море другое.

Вот и другой стих: из льдин порождаются льдины другие.

В будущую почту отвечай мне пожалуйста особенно хоть только этот раз. Целую тебя со всего сердца и остаюсь твой тебя так любящий племянник как ты меня любишь.


Иван Тургенев.


P. S. Сережа тебе не хочет писать, говоря, что не знает что написать. Николенька9 тебе пишет одни имена: "Фелькерцам, Скоба, ящик". Ответь на письмо. Особливо не забудь, я тебя прошу последнего.

1 Автограф "Журнала" находится в рукописном отделении Публичной библиотеки имени Ленина.

2 "Журнал", по всей вероятности, писался Иваном Сергеевичем для H. H. Тургенева (р. 1795), его дяди по отцу, позднее управлявшего имениями писателя. (О нем см. Н. М. Гутьяр, И. С. Тургенев, Юрьев 1907, гл. VIII).

3 "Журнал" относится к тому времени, когда Тургенев, выйдя из пансиона Кразе в 1829 году, подготовлялся домашними учителями в Московский университет, куда он поступил в сентябре 1833 года (см. Н. С. Тихонравов, Сочинения, М. 1898, т. III: "Тургенев"). В отмеченный период времени 31 марта -- вторник -- падает на 1831 год, что и позволяет датировать "Журнал" этим годом.

4 Платон Николаевич Дубенский -- знаменитый педагог-математик, которого Тургенев, по его собственному признанию, "вспоминал с благодарностью" (Автобиография, "Русские пропилеи", т. Ill, M. 1918, стр. 231).

5 Младший брат Тургенева, Сергей Сергеевич (1821--1839).

6 Дмитрий Николаевич Дубенский (ум. 1863). "К русскому языку,-- рассказывал Тургенев Л. Майкову ("Русская старина" 1883, т. X),-- пристрастил и познакомил нас некто Дубенский, довольно известный ученый, писавший и напечатавшей, между прочим, замечательное по своему времени исследование о "Слове о полку Игореве". Он приезжал к нам в дом давать мне и брату моему уроки русского языка. Пушкина сильно не долюбливал, а воспитывал нас на Карамзине, Жуковском, Батюшкове. Как теперь гляжу на него и на его красно-синий нос: он всегда имел вид человека подвыпившего, хотя, быть может, вовсе не был пьяницей. Однажды только наставник наш пропустил несколько уроков и приехал сильно навеселе.-- "Господа,-- начал Дубенский,-- я пропустил эти уроки потому что женился, а так как жениться в жизни приходится почти всегда только один раз, то я должен был сильно загулять по этому случаю".

7 Сбоку приписка чужой рукой: "Жаль, что дурно пишется, я с трудом разбираю и трушу отца, он будет не доволен".

8 [Примечание в тексте письма]: Тот моего сочинения.

9 Николай Сергеевич Тургенев (1816--1879), старший брат писателя.


2


26 апреля, вечером.

[Неаполь. 1840 г.]1


Пишу к Вам, любезный Станкевич, из Maison Garnie, No 28, Sancta Lucia, вечером после утомительного дня. Ефремов2 ложится спать, говорит и делает разные непристойности, что я отчасти приписываю картинкам полунагих дев, окружающих его изголовье. Сегодня он был в весьма странном расположении духа и делал каламбуры, от которых у меня волосы становились дыбом. Но во всем нужен порядок...

Сегодня Ефремов мылся мылом и сейчас велит прибавить, что был необыкновенно хорош; даже надевал серые перчатки,-- собственно одну на левую руку, а другую держал в руке для придания себе контенансу. Итак, во всем нужен порядок, хоть бы в письме, писанном в полудремотном состоянии. Вид Неаполя неописанно прекрасен из наших окон, но особенно с замка S. Elmo. Прямо перед нашим домом, на другой стороне залива, стоит Везувий; ни малейшей струи дыма не вьется над его двойной вершиной. По краям полукруглого залива теснится ряд белых домиков непрерывной цепью до самого Неаполя; там город и гавань, и Кастель-дел-Ово; на высоком, зеленом холме стоит замок S. Elmo -- почти на середине залива. Но цвет и блеск моря, серебристого там, где отражается в нем солнце, пересеченного долгими меловыми полосами немного далее, темно-голубого на небосклоне, его туманное сияние около островов Капри и Некея -- это небо, это благовонье, эта нега.

"Wer einmahl in Neapol gewesen ist, kann nie ganz un-glücklich sein".


(Goethe)3


.


Приезжайте в Неаполь -- ей богу, здесь хорошо4. Пока я любовался Неаполем, Ефремов ходил к Дьяковой5, собирался он писать к Вам завтра, да х.. же его знает; говорит, что похорошела и здорова и Вас ожидает; а сам он и задумчив, и мягок, и кисел, и удивлен.-- Подошел ли я слишком близко к бастионам что ли, но меня собирались арестовать -- впрочем, отпустили с миром. На дворцовой площади встретился я с Ефремовым; осмотрели Новый замок, гавань и пошли обедать. Здесь едят гораздо лучше, чем в Риме. Пообедавши, поехали по железной дороге в Портичи, думали, что Помпея близко, и ошиблись: Помпея оттуда 8 миль. Мы сошли вниз, под землю -- посмотреть театр Геркуланума. Лава залила все здание слоем вышиной в 75 футов и превратилась в твердый камень. Вырывая колодезь, напали на каменные скамьи театра. Отрыть всего было невозможно -- довольствовались проложением узких коридоров, пересекающих театр во всех направлениях. Он был чрезвычайно велик; вся ширина сцены отрыта и значительно превосходит ширину S. Carlo. Видел постаменты, на которых стояли статуи бальбусов с надписями; комнаты актеров; в одном месте отпечаток в лаве -- бронзовой маски. На возвратном пути против нас сидела милая девушка, напоминающая Шушу5 -- и, по моему мнению, лучше ее, я молча любовался ею. Ефремов рисовался, но довольно несчастно; мы приехали; вот ее черная шляпка пропадает в толпе; вот она и скрылась -- и навек. Но она на несколько мгновений заняла мою душу, и воспоминание о ней будет мне отрадно. Простите -- до завтра; ветр ужасно свищет, двери и окна трясутся в доме; море шумит и плещет -- плохо английским кораблям.


27 апреля, утром.


Сегодня день снова хорош; над морем носится туман. Ефремов сидит рядом со мной и -- варвар! -- спиной к Везувию; он, кажется, намерен расположить свое посланье в виде хрии и очень долго думает над каждым периодом. Вчера, вернувшись из Портичи, катались мы в лодке по морю, продрогли и пошли в гавань; там было очень много народу. Четыре кружка было составлено: в первом говорил, распевал и похаживал взад и вперед импровизатор, черноглазый молодой малый; кругом сидели мальчишки оборванные, старики с важными лицами; женщин я не заметил; во втором кружке старик с орлиным носом читал крикливым голосом рукописную поэму; третий был самый замечательный: толстый человек, очень похожий на Мирабо6; безногий, в черной бархатной куртке говорил важным голосом речь; его слушали все с большим вниманьем. В четвертом кружке был Пульчинелли; к Петрушке приходил доктор и перед появлением пел: "Vengo, vengo, vengo, vengo gva"7, а тот густым басом: "Chi il diavolo sara!"8. Доктор входит, кланяется и поет: "Sapete chi sonio?"9. Петрушка раскланивается и знакомится. На сцену приносят больного, и доктор берет его в объятия и носится с ним, повторяя: "Povero giovenotti"10. Мы с Ефремовым вспомнили об Вас. Тут Ефремову захотелось и есть и спать, он оттащил меня, и мы пошли обедать. Съевши несколько апельсинов, он начал уверять меня, что он слаб, как цыпленок, и всему виной Клюшников11, вызолотивший его внутренность. Я, чтоб его не огорчать, притворился, будто верю его слабости; не забудьте, что он выпил за ужином бутылку соммы. И мы пришли, он лег спать, я сел писать письмо. Прощайте, будьте здоровы и не забывайте преданного


Вам Тургенева.


Ефремов читал мое письмо и сознается в справедливости моих слов12. О, Александр Павлович! Он хороший человек. Если Вы хотите отвечать мне, пишите во Франкфурт13.

1 Автографы писем NoNo 2, 3, 4, 5 и 6 находятся в архиве А. Станкевича в Государственном историческом музее. Письмо No 2 написано из Неаполя 26 апреля 1840 года. Станкевич и Тургенев вместе жили перед этим в Риме, откуда Иван Сергеевич выехал 20 апреля 1840 года (см. письмо Н. В. Станкевича к Н. Г. и Е. П. Фроловым от 21 апреля 1840 года -- н. В. Станкевич, Переписка, М. 1914, стр. 710). В совершенно искаженном виде это и следующее письма были напечатаны К. П. Архангельским в 3-м выпуске "Воронежского краеведческого сборника", Воронеж 1925. По непонятным причинам письмо это помечено им Римом.

2 Александр Павлович Ефремов -- друг Станкевича и Тургенева, живший с ним вместе в Италии и также учившийся в Берлинском университете.

3 "Кто однажды побывал в Неаполе, тот не сможет никогда быть совершенно несчастливым" (Гете).

3 Станкевич действительно собирался ехать в Неаполь, но "судьба судила иначе", и он отправился в Альбано (см. письмо к Н. Г. и Е. П. Фроловым от 30 апреля).

4 Варвара Александровна Дьякова, родная сестра Михаила Александровича Бакунина, любившая Станкевича, с радостью ожидала свидания с ним в Неаполе весной 1840 года (см. письма Станкевича -- "Переписка", М. 1914, стр. 732--744). "Станкевич давно любил Дьякову, на сестре которой чуть не женился,-- писал Тургенев в "Записке о Н. В. Станкевиче",-- и, говорят, съехавшись с нею перед смертью, был чрезвычайно счастлив. Мы знали про его любовь, но уважали его тайну" ("Русские пропилеи", т. III, стр. 137).

5 Александра Николаевна Ховрина, по мужу Бахметьева, впоследствии детская писательница.

6 Мирабо (1749--1791) -- знаменитый оратор и деятель Великой французской революции.

7 "Иду, иду, иду, иду сюда".

8 "Что это за дьявол!"

9 "Знаете, кто я?"

10 "Бедный юнец".

11 Петр Петрович Клюшников -- врач, брат поэта Н. П. Клюшникова, Учителя И. С. Тургенева.

12 Рукою Ефремова в этом месте сделана следующая приписка: "Вздор! и не думал читать! но не читая знаю, что все клевета".

13 На конверте: "Al Signor de Starïkévitch. Roma, via Corso, No 71, 20 piano. Franco".


3


Генуя, 8 майя 1840 г.1


К довершению бед моих, любезный Станкевич, не нашел я счеты моих злодеев, и Вы, если можете заплатить -- дайте им по их счетам, 7 пиастр[ов] одному, ок[оло] 40 ф[ранков] другому. Не сердитесь на меня, что я Вас обременяю подобными глупостями; и рад бы иначе. Генуя -- хороший город, но все эти дни льет проливной дождь и мешает наслаждаться. Я познакомился на пароходе с англичанином Dalvymple, который сказывал мне, что он сильно страдал грудью и кашлял,-- и не по сложению, а от простуды. Ездил в Вест-Индию, но не добился толку: в прошлом году в начале декабря поехал в Мальту и там совершенно воскрес: зима там удивительная, и он теперь здоров и потолстел, едет домой жениться. Предлагаю Вам эти факты, за верность которых я ручаюсь, на рассмотрение. Мне очень хотелось бы знать, что Вы намерены с собой начать. Напишите мне в Берлин,-- я Вам отвечу и сообщу о Вердере2 и пр. Что, батюшка! Ей-богу, престранная вещь: так привык слышать каждый день голосок Шушу -- что теперь и грустно. Что еще страннее -- так это то, что я почти никогда не говорил с ней более трех минут сряду, а так было приятно быть в одной комнате с ней; извините, однажды я с ней говорил долее,-- это было во время возвращения из Соренто, вечером, ехав вдоль морского берега. Впрочем -- ничего, ничего, молчанье. Хочется мне... и колется. Ну, уж так и быть, не стану церемониться; чтобы дать Вам отчет о моих ощущениях в отношении к Шушу, вот Вам какие стишки я подмахнул:

Что тебя я не люблю,

День и ночь себе твержу.

Что не любишь ты меня,

С тихой грустью вижу я.

Что же я ищу с тоской,

Не любим ли кто тобой?

Отчего по целым дням

Предаюсь забытым снам?

Твой ли голос прозвенит --

Сердце вспыхнет и дрожит,

Ты близка ли, я томлюсь

И встречать тебя боюсь --

И боюсь и привлечен...

Неужели я влюблен?

И. Тургенев. Addio. Кланяйтесь Маркову3 и прочим4.

1 Через Геную и Швейцарию Тургенев направлялся в Берлинский университет для окончания образования.

2 Карл Вердер -- немецкий философ и драматург, читал курс философии в Берлинском университете, где его слушал Тургенев. Н. В. Станкевич занимался у него частным образом.

3 Алексей Тарасович Марков (1802--1878) -- живописец, позднее академик.

4 На конверте: "Roma. Vicolo del Babuino, No 7. Al Signor Al. Marcoff. A Вас покорно прошу доставить это письмо H. В. Станкевичу. Roma".


4


Париж, 48, Rue de Donai,

Четверг 31/19 окт[ября 18]72.


Любезная кузина Мария Петровна!1


Накануне прибытия Вашего письма я получил уведомление от Кишинского (моего управляющего), что он Вам выслал обещанные триста руб[лей] серебром. Причиной замедления было всеобщее безденежье и отсутствие каких-либо цен на хлеб. Прошу Вас уведомить меня в кратких словах о том, что действительно ли Вы получили деньги -- и желаю, чтобы купленное Вами фортепьяно доставляло Вам как можно более удовольствия.

Я уже слышал о распоряжении брата и нахожу, что он поступает благоразумно, наделяя своими благодеяниями то семейство, с которым он будет жить и которое должен привязать к себе. Братнины имения гораздо нужнее этому семейству, чем мне. Мое здоровье, к сожалению, все не поправляется: подагра до сих пор меня мучит. В Россию я раньше будущей весны не вернусь. Вы, по примеру всех без исключения русских, не выставили своего адреса в Вашем письме,-- что заставляет меня адресовать Вам мое письмо через брата Николая Сергеевича. Полагаю, что он еще в Москве.

При желании Вам всего хорошего остаюсь с искренним


уважением преданный Вам Ив. Тургенев.


1 Письмо адресовано, по всей вероятности, двоюродной сестре Тургенева, дочери Петра Николаевича. Тургенева -- Марии Петровне, родившейся 18 марта 1834 года.


5


Париж, 48, Rue de Donai.

4 апреля 1873 г.


Любезная кузина!


Так как Вы весьма любопытствуете о пещере Монсумано, то спешу известить Вас, что действительно в последнее время я довольно часто слышал о пещере, находящейся в близком расстоянии от городка Монсумано по железной дороге из Болоньи в Пистоию в Апеннинских горах (недалеко от Флоренции). Со дна этой пещеры выходят пары, больные садятся на стулья, одетые в одни шерстяные рубашки, и, как слышно, излечиваются от ревматизма, подагры и катарра. Не могу поручиться, насколько эти слухи верны, и вообще не очень доверяю универсальным, т. е. всякую боль излечивающим, средствам; но частица правды, вероятно, есть. Сам же я, по совету докторов, отправляюсь в мае месяце на Карлсбадские воды. Полагаю, что Вы любопытствовали не для самих себя -- ибо не знаю за Вами не только подагры или ревматизма, но вообще никаких недугов.

Засим при пожелании Вам всего хорошего остаюсь искренно


преданный вам Ив. Тургенев.


6


Париж, 48, Rue de Donai.

Понедельник, 28/16 дек[абря 18]74 г.


Любезная кузина!


Сейчас получил я Ваше письмо и спешу ответить Вам. Душевно сожалею о Вашем болезненном состоянии и, хотя многого сделать не могу, но очень рад внести Вас в список своих пенсионеров. Начиная с 1 янв[аря] 1875 г[ода] Вы будете получать сто рублей серебром, по 50 р[ублей] сер[ебром] вперед за каждое полугодие. Я сегодня напишу Кишинскому, моему управляющему, о высылке Вам этих денег, к которым на сей раз приложится еще 25 руб[лей], которые прошу употребить на лекарства. Таким образом Вы получите на-днях 75 рублей. Я только из Вашего письма узнал о кончине Елизаветы Семеновны1. Признаться сказать, мне не столько жаль ее, сколько сына, которого положение теперь действительно плачевно. Я намерен написать ему письмо, которое, быть может, доставит ему некоторое удовольствие. Я давным-давно мысленно с ним помирился -- вообще его поступок вызвал во мне огорчение, а не негодование, и мне бы не хотелось, чтобы он покинул этот мир, не будучи уверен в моих к нему чувствах. Здоровье мое исправилось, и подагра, наконец, меня покинула. Прошу Вас передать мой поклон Вашей кузине и принять уверение в искреннем моем уважении и преданности.


Ив. Тургенев.


1 Елизавета Семеновна Белокопытова -- жена дяди Ивана Сергеевича, Николая Николаевича Тургенева.


71


Париж, Rue de Donai, 50.

30 апреля 1881 г.


Дорогой князь2.


Один из наших соотечественников, г. Жан д'Альгейм3, отличный художник, которого Вы могли встретить на теннисе у великой княгини Марии, находится теперь в стесненном положении. Двадцать пять лет тому назад он покинул Россию. Он не подумал о своем паспорте -- и теперь, когда он намеревается вернуться в Россию, у него не оказалось никакой бумаги, которой он мог бы легализовать себя. Вы окажете большую любезность, если поможете ему выйти из этого затруднения.

Излишне прибавлять, что г-н д'Альгейм никогда не занимался ничем иным, кроме искусства -- что решительно чуждался политики -- и что он может представить в этом поручительства. Я, следовательно, осмелюсь надеяться, что Вы примете его просьбу с обычной Вашей благосклонностью.

Примите, дорогой князь, уверение в моей полной преданности.


Иван Тургенев.


1 Письма NoNo 7, 8 и 9 извлечены т. Бакаловым из архива бывшего русского посольства в Париже.

2 Письмо адресовано, вероятно, графу Н. Д. Орлову, бывшему до 1885 года нашим посланником во Франции.

3 Жан д'Альгейм -- художник-пейзажист, умерший в октябре 1894 года. Выставлял свои произведения в 1866, 1875 и 1878 годах.


8


Париж, 17 дек[абря] 1879.


Копия.


Ваше сиятельство,


если мое открытие может принести еще какую-нибудь пользу, и преждевременно предупредить особу е. и. величества от угрожающего ему несчастия, то имею честь донести, что зашев сегодняшнего дня в одну из кофеин на улице des Petits Champs, чтобы немного обогреться и напиться кофе, я нечаянным образом услышал разговор на соседнем столе в русском языке между двумя личностями, как видно недавно прибывшими из России или другого места, но плохо говорящими по-французски, о новом покушении на жизнь императора, из которого я мог заключить, что они отправляются или, может быть, уже отправились по железной дороге в Россию, что покушение имеет быть сделано пистолетами с пулями, обмазанными фосфором, и что один из них зовется Григорий Николаевич,-- а чтобы ваше сиятельство не сомневалось в истине моих слов, подписываюсь настоящим моим именем, с добавлением, что я не желаю никакого ни денежного, ни материального вознаграждения, покаместь не удостоверитесь о правде того, что говорю, и прошу только в. с, чтобы мое имя осталось в большом секрете, и что я со временем моего выхода1 не принадлежал и не принадлежу к никаким обществам, и что напротив в 1865/6 г., будучи в Константинополе, я без всякого вознаграждения выдал в руки русского правительства, а именно г-ну Игнатьеву2, бывшему посланнику в то время при оттоманском дворе, главного подрядчика фальшивых кредитных билетов Франциско Шарфа, со всеми его сообщниками из Бердянска, России и Лондона с 10 тысячами фальшивыми бумажками на лицо, что после, будучи день и ночь преследуемым греками, которые были замешаны по этому делу, и которые хотели меня убить, я заставлен был ночью бежать из Константинополя под чужим именем, о чем, если угодно увериться в. с, прошу телеграфировать к г-ну Игнатьеву, и вы не будете более сомневаться в моих словах. Извините за дурное письмо, но я спешу поскорее выслать это письмо, чтобы не опоздать с моим предостережением. Ваш пок. слуга


Дворянин Минской губ. Игуменского уезда

Иосиф Александров Домбровский.


Rue des Moines, No 2, à la Place des Batignols.

1 Т. е. выезда из Польши. Ред.

2 Граф Николай Петрович Игнатьев (р. 1832) с 1864 года до войны 1877--1878 годов был послом в Константинополе.


9


Шефу жандармов


A. P. Дрентельну l


15/27 декабря 1879 г.


М[илостивый] госуд[арь]

Алекс[андр] Роман[ович]!


В дополнение к моему письму от 7/19 с. м. имею честь уведомить вас, что Домбровский быв вызван в посольство и явился в оное 14/26 сего декабря. Я лично его допрашивал. Он подтвердил все изложенное им в письме от 5/17 декабря, но более ничего не мог рассказать, кроме нижеследующего обстоятельства. На полу кофейни, в которой происходил разговор, слышанный Домбровским, валялись многие бумажные клочки. Домбровский поднял некоторые из них. Представляю их при сем. По адресу, заголовочному вензелю и почерку, я узнал, что эти клочки оторваны от письма И. С. Тургенева. Я спрашивал последнего, не помнит ли он, к кому он писал 8 дек[абря] сего года, но Ив. Сер. Тургенев решительно не мог этого вспомнить. Кроме того, в числе его русских знакомых, никто из них не походит ни наружностью, ни одеждою на лиц, описанных Домбровским. Весьма возможно, что последний морочит меня вымышленным рассказом и что, найдя случайно какое-нибудь письмо Тургенева, он представил клочки его в подтверждение своего вымысла. Во всяком случае нужно в настоящее время не пренебрегать никакими показаниями. Наградив Домбровского несколькими франками, я приказал ему стараться отыскать лиц, виденных им в кофейне, и, вообще, уведомить меня о всем, что ему удастся слышать в русских и польских кружках. Между тем, французская полиция уведомила меня, что Вера Засулич в сопровождении молодого спутника именуемого Serge (вероятно Токарев) приехала а Париж; но что до сих пор местожительство ее еще не открыто2. Примите и пр.


Сообщила Л. Крестова.


1 Александр Романович Дрентельн (1820--1888) в сентябре 1878 года был назначен шефом жандармов и главным начальником Третьего отделения.

2 Вера Ивановна Засулич (1851--1919) -- революционерка, стреляла в градоначальника Трепова. Об ее процессе см. воспоминания А. Ф. Кони ("Звенья" No 2, стр. 490).


## И. С. Тургенев


## Письмо к Некрасову


1


Подлинник письма хранится в архиве Дома-музея Н. Г. Чернышевского (инв. No 1458), куда передан M. H. Чернышевским, вместе с прочими материалами, в 1920 году. Письмо находилось в пачке, полученной М. Н. Чернышевским от В. А. Пыпиной в 1905 году, после смерти А. Н. Пыпина, сохранявшего бумаги, рукописи и корректуры Чернышевского со времени его ареста и ссылки. Повидимому, в свое время Некрасов передал это письмо Чернышевскому для ознакомления, и оно осталось в архиве Николая Гавриловича. До сих пор оно в печати не появлялось {В целях изучения происхождения письма мы обратились к последним публикациям тургеневских писем, вышедшим из Института русской литературы (б. Пушкинского дома). В предисловии к переписке Тургенева с Некрасовым, подготовленной к печати М. Мотовиловой, сообщается: "Все доныне известные письма обоих корреспондентов, числом 103, находятся в Пушкинском доме -- все в подлинниках. Из 42 писем Тургенева известны в печати 30, 12 же писем печатаются нами" ("Тургенев и круг "Современника"", изд. "Academia", M.-- Л. 1930, стр. 115). Из библиографических указаний, даваемых этою заметкою и проверенных нами de visu по книге А. Н. Пыпина "Некрасов", "Некрасовскому сборнику" и журналам "Голос минувшего" и "Русская мысль", явствует, что публикуемое письмо осталось неизданным.}.

Письмо не датировано. Судя по содержанию, оно должно быть отнесено к декабрю 1858 года, так как написано по поводу юмористической "статьи о протесте", под которою, по нашему мнению, может подразумеваться только статья Добролюбова "Письмо из провинции", предназначавшаяся к опубликованию в январской книжке "Современника" 1859 и появившаяся там в "Свистке" No 1. В это время Тургенев находился в Петербурге, куда приехал из Спасского 9 ноября 1858 года.

Появление статьи Добролюбова было вызвано полемикой ряда либеральных и реакционных органов печати ("Русский вестник", "Атеней", "Спб. ведомости", "Северная пчела" и др.) с "Иллюстрацией". Полемика разгорелась вокруг статьи "Знакомого человека" -- "Западно-русские жиды и их современное положение". Эта статья, напечатанная в 35-м номере "Иллюстрации", опровергала мнение, высказанное "Русским инвалидом" о необходимости расширения гражданских прав евреев. В полемике все дело свелось к защите личностей,-- вопрос 6 правах евреев остался за кулисами, и реакционная его трактовка не получила серьезной отповеди по существу, что и было отмечено Добролюбовым в резко сатирическом тоне.

Имя Тургенева стояло среди подписей под "Литературным протестом" против выходок "Иллюстрации", опубликованным в связи с полемикой в "Спб. ведомостях" от 25 ноября 1858 года.

Публикуемое письмо чрезвычайно интересно как документ, относящийся к истории разрыва в редакции "Современника" между либеральным дворянством в лице Тургенева и революционной демократией в лице Чернышевского и Добролюбова. В той же январской книжке "Современника", где появилось "Письмо из провинции", была помещена боевая статья Добролюбова "Литературные мелочи прошлого года", ярко выявляющая классовую базу принципиального расхождения обеих сторон. Далее, как известно, значительную роль в этом разрыве сыграли статьи Добролюбова о "Накануне" и Чернышевского о "Рудине" (рецензия на книгу Готорна).

Выступление "милейшего мягчайшего, утонченнейшего Тургенева" (по выражению Чернышевского) с протестом против обличения Добролюбовым "репетиловщины" умеренных либералов и консерваторов в полемике с "Иллюстрацией" свидетельствует еще раз о нарастающем осознании. Тургеневым своей идеологической розни с революционным разночинством накануне появления статьи "Литературные мелочи прошлого года".

Характерно для позиции Некрасова, сохранявшего в это время еще вполне дружеские отношения с Тургеневым, то, что статья Добролюбова "Письмо из провинции", несмотря на протест Тургенева, все же была напечатана в "Современнике". Здесь, несомненно, сказалось влияние Чернышевского, имевшего "неизменным правилом" указывать в разговорах с нападавшими на статьи Добролюбова, что все мысли его справедливы" {См. Н. Г. Чернышевский, Воспоминания об отношениях Тургенева к Добролюбову и о разрыве дружбы между Тургеневым и Некрасовым, "Литературное наследие", т. III, Гиз, 1930, стр. 475.}. Наличие письма Тургенева в архиве Чернышевского заставляет предполагать совместное обсуждение его Чернышевским и Некрасовым, закончившееся не в пользу Тургенева.

Письмо публикуется по новой орфографии, с соблюдением особенностей пунктуации И. С. Тургенева.


2


[Декабрь 1858 г.]


Возвращаю тебе, любезный Некрасов, статью о протесте -- и откровенно тебе скажу, что тон ее мне крайне не нравится. Он может подать не только Русскому Вестнику, но и публике вообще -- справедливый повод упрекнуть Сов[ременник] в легкомыслии и глумлении. Доказать необдуманность, пожалуй вред протеста можно и даже должно -- но без этих стишков, "зубодробительных" и других ударов -- словом без этих любезностей и кривляний.-- Докажите людям, в добрых намерениях которых вы не сомневаетесь -- что они ошиблись -- но сделайте это спокойно, серьезно.-- Представляется прекрасный случай написать дельную горячую -- хотя и не большую статью -- а вы являетесь с вещью, в которой иной, пожалуй, будет иметь право прочесть презрение к Русской Литературе -- и в которой, во всяком случае состояние современного общества не понятно.-- О таком деле можно писать кратко, сухо, официально -- или горячо, но уже никак не с юмором, тем более, что и юмор-то вышел далеко не первоклассный.-- словом -- я--коли уж дело пошло на протесты -- протестую против публикации этой статьи.

Скажи Панаеву, чтобы он был так добр и прислал мне последние 5, 6 NoNo Nord.


Твой Ив. Тургенев.


Сообщила Н. Чернышевская.


## И. С. Тургенев


## Четыре письма к П. В. Анненкову


(1853 и 1871 годы)


Эти письма печатаются с подлинников, принадлежащих пишущему настоящие строки, лишь орфография обновлена. Относятся они к весьма различным периодам жизни Тургенева (два первые к 1853 году, а остальные к 1871), но так же интересны и содержательны, как вся вообще переписка Тургенева с этим, бесспорно, ближайшим личным и литературным другом. На следующих ниже нескольких страницах Тургенева мы встречаем отголоски крупных исторических событий и литературных явлений и ряд замечательных имен. Один беглый перечень их внушителен: Пушкин и его "Скупой рыцарь" (розыски мнимого первоначального автора); романы самого Тургенева: "Постоялый двор" и "Вешние воды"; деревенское заточение Тургенева и Парижская Коммуна; Островский и Щепкин, Полина Виардо и Достоевский, Сергей Нечаев и Константин Леонтьев, Катков и Антокольский. Для истории русской общественности, как и для истории жизни и творчества Тургенева, здесь рассеяно не мало данных, которые будут, конечно, так или иначе усвоены читателями и оценены исследователями.

Печальна и своеобразна судьба переписки Тургенева с Анненковым. Сам Анненков заявил однажды, что сохранил всю свою корреспонденцию с Тургеневым {П. В. Анненков, Литературные воспоминания, Спб. 1909, стр. 494.},-- однако обнимающая четыре десятилетия груда тургеневских писем к Анненкову по смерти последнего рассыпалась и быть может уже никогда не будет восстановлена во всей полноте. Лет десять тому назад в Ульяновске изрядная часть ее (в точности количество не выяснено) попала каким-то странным образом в руки воспитанников детского дома, и, когда слух об этом разнесся, удалось собрать сто семнадцать подлинных писем Тургенева из разоренной детьми шкатулки. "Никто, конечно, не может поручиться, что сданные письма представляют все содержимое Анненковской шкатулки, тем более, что письма отбирались у ребят не одним лицом и не одновременно и сдавались частями" {Н. Столов, Литературные находки в Ульяновске 1922--1926 годов ("Ульяновский общественник" 1927, No 7, стр. 49--50).}. Некоторые письма Тургенева, находившиеся у родных П. В. Анненкова, были ими после революции проданы ленинградским антикварам; иные различными путями попали в столичные архивные учреждения. Считаем нелишним указать, что в последние годы (после вышедшей в 1910 году "Хронологической канвы для биографии И. С. Тургенева" H. M. Гутьяра) отдельные, более или менее случайные, группы писем, а также извлечения из них были опубликованы в разных сборниках и периодических изданиях {"Наша Старина" 1914, август, стр. 751--755; сентябрь -- октябрь, стр. 846-850; ноябрь, стр. 987-992; декабрь, стр. 1069-1074; 1915, январь, стр. 77--82; одно из них, помещенное в ноябре, стр. 990--992, было выдано каким-то сомнительным "собирателем" за новинку и перепечатано в "Красной газете" 1927, вечерний выпуск, No 119 (1437).

"Печать и революция" 1922, кн. 2 (5), стр. 98--101.

"Новь". К переписке П. В. Анненкова с И. С. Тургеневым. Материалы Пушкинского дома. Ред. и вступит. статья М. Д. Беляева (альманах "Литературная мысль" I, Спб. 1922, стр. 188--207).

"Былое" 1925, No 1 (29); стр. 80-84.

"Новый мир" 1927, кн. 9, стр. 155-168.

"Красный архив" 1929, т. I (32), стр. 191-208.

Сборник "Край Ильича", вып. 3, Казань 1929, стр. 43--49.

"Литературная газета" 1931, No 13 (112).

В "Документах по истории литературы и общественности", вып. 2, "И. С. Тургенев", М. 1923, стр. 18--19, цитированы несколько неизданных писем Тургенева к Анненкову.}. Корреспонденция Тургенева до сих пор еще не только не издана вся целиком, но даже еще не подвергнута внимательному библиографическому обследованию. Когда-нибудь она составит ряд томов, но самой ценною частью ее несомненно явится по широте и разнообразию интересов, по интимной задушевности собрание писем Тургенева к Анненкову {"Литературное наследство" сделало весьма важные шаги в деле собирания и опубликования переписки Тургенева с Анненковым. В настоящее время подготовляется особый номер журнала, где будут напечатаны несколько сот писем этого цикла, ранее не опубликованных. Прим. ред.}.

Их взаимные отношения, которые могут стать темой специальной серьезной монографии {Им посвящена небольшая, ныне уже устарелая статья Н. М. Гутьяра "И. С. Тургенев и П. В. Анненков", вошедшая в его книгу "И. С. Тургенев", Юрьев, 1907, стр. 347-467.}, длились сорок лет, установились не сразу и первоначально прошли тяжелый период колебаний и сомнений. Некоторое время они были "друзьями-врагами", присматривались и "примеривались" один к другому. Вина здесь была, если только можно говорить о вине, на стороне Тургенева, натура которого была и сложнее, и капризнее, я слабее натуры Анненкова, уравновешенной и спокойной. Против Тургенева Анненков никогда не позволил себе ни малейшего выпада, а нам известна злая эпиграмма Тургенева на Анненкова, который в ней

Виляет острым животом,

Чужим наполненным вином 1.

1 А. А. Фет, Мои воспоминания, ч. I, стр. 39.

Их дружба давно уже упрочилась и была совершенно безоблачна, и оба они были стариками, когда Анненков подвел ей строгий и справедливый итог, вспоминая об ее начале. "Мы были тогда далеко не друзьями; одно время он даже положительно возымел отвращение ко мне благодаря моей нескрываемой подозрительности к каждому его слову и движению и особенно к тем, которым он хотел придать вид искренности и увлечения. Я был груб и неправ перед ним, он мстил мне насмешками и эпиграммами, что было только неприятно по радости, которую доставляло общим противникам нашим. Только после многих годов сменяющегося благорасположения и холодности мы поняли, что есть какая-то непреодолимая связь, мешающая нам разойтись хладнокровно в разные стороны. Так или иначе, всякий раз мы возвращались друг к другу с заметной радостью, чтоб опять начать старую историю горького высматривания истин друг друга, пока года и успехи в свете и литературе не сделали его гораздо спокойнее относительно себявыставления, а у меня те же годы и жизненная усталость не отбили дерзкой, ничем не оправдываемой охоты к глумлению над людьми. Впрочем ни он не освободился вполне от тайного индиферентизма, дозволяющего невинное предательство друзей при случае и потворство безобразию знакомых, почему-либо занимательных ему или нужных, ни я не освободился окончательно от наклонности считать пустяками чужую душу и относиться к ней с молодечеством" {"Две зимы в провинции и деревне. Из воспоминаний П. В. Анненкова", с предисловием Н. Лернера ("Былое" 1922, No 18, стр. 17--18).}.

Тургенев вводил Анненкова во всевозможные подробности своей жизни, во все свои интересы, но особенно дороги ему были литературные мнения друга, его вкус, его неторопливые, неяркие, но вдумчивые оценки. Белинский недаром восхищался "здоровой, цельной натурой" Анненкова и любил его {И. И. Панаев, Литературные воспоминания, Л. 1928, стр. 409; Письма Белинского, т. II, стр. 133, 160, 166, 221.}. П. Д. Боборыкин метко назвал Анненкова "лейб-критиком" Тургенева, пояснив при этом: "мало я встречал на своем веку таких "объективных" и "упорядоченных" людей, как покойный Павел Васильевич; он вовсе и не походил на профессионального литератора, хотя по физиономии всей своей жизни был литератор чистой воды, никогда ничему не отдававшийся кроме своего писательства и интересов литературы {П. Д. Боборыкин, Из царства теней. Приятели Тургенева ("Русское слово" 1908, No 50).}. Для Тургенева, слабого, нерешительного, переживавшего часто мучительное недоверие к самому себе, иногда сомневавшегося в своем таланте, суждения Анненкова служили твердою опорою, и великий писатель это благодарно и охотно признавал. На склоне своих дней он писал одной литературной знакомой (это один из последних и "окончательных" отзывов его о старом друге), что Анненков -- "человек, одаренный замечательно верным критическим взглядом. Я ему бывало подвергал все мои произведения до их напечатания" {"Письма И. С. Тургенева к Л. Н. и Л. Я. Стечькиным", Одесса 1903, стр. 18, письмо от 27 января (8 февраля) 1879 года.}. В первых же строках первого из публикуемых нами писем Тургенев, занятый новым произведением, просит у Анненкова советов и замечаний.


1


С. Спасское.

10 января 1853 г.


Спасибо Вам, милый П. В., за Ваше письмо из Москвы о П. Д. Оно меня обрадовало -- и опечалило известием о невозможности видеть Вас у себя в деревне. Что делать! Я понимаю, что Вам невыгодно теперь терять время. Желаю Вам полного и скорого успеха в Вашем издании. Что же касается до меня,-- то я вот на что решился: велю переписать написанные мною пять глав романа и доставлю их Вам в Петербург -- с тем чтобы Вы их никому не показывали -- и возвратили мне их с Вашими замечаниями и советами. Я чувствую, что мне они необходимы, а то я здесь пишу и работаю словно в чужих краях -- никто мне не умеет сказать, хорошо ли, худо ли я делаю -- а ведь без отголосков такого рода могут работать только люди подобные Гоголю. Нашему брату без них плохо.

Скажу Вам несколько слов о П. Д. В важности математической верности действительности в подобных произведениях я убежден -- и, сколько мне кажется, она соблюдена. Ошибку о "Становом" легко поправить. Человек крепостного состоянья не имеет права приобретать собственность иначе как на имя своего господина -- (не далее, как неделю тому назад я дал доверенность одному моему богатому мужику в Тамбове купить 150 десятин на его деньги -- и на мое имя) -- притом вся рассказанная мною история буквально совершилась в 25 верстах отсюда, и "Наум" жив и процветает до нынешнего дня. В одном я согласен: вероятно такого рода продажи пронюхиваются прежде, и против них не принимаются меры, потому что мер никаких принять нельзя, но делаются своего роду усилья. Я оттого не упомянул о них, что боялся задержать и понапрасну запутать ход драмы. Все, что вы говорите о самом роде таких драм -- превосходно и совершенно верно, и я очень рад, что мне действительно удалось придать рассказу ту ясность и то свободное теченье, без которых вся вещь производила бы впечатление тяжелое и не художественное.

В теперешнем моем -- очень некрасивом -- положений (оно стало особенно выпукло с некоторых пор -- Вы понимаете, я думаю, что я хочу сказать) -- одно мое спасение -- сильная литературная деятельность -- а для того, чтобы действовать с охотой, надобно чувствовать, что идешь вперед, и одобрение людей, в которых веришь, чрезвычайно благодетельно. А потому не могу не благодарить Вас вторично за Ваше письмо. Любопытно мне будет знать мнение Ваше о моем романе. Прошу Вас написать мне из Петербурга со всею откровенностью, как Вам покажется голос Г-жи Виардо. Говорят, он очень поправился,-- но я поверю только Вам.

Пишите мне о Некрасове и других приятелях. Я им послал в Совр--к небольшую статью о книге С. Т. Аксакова. Кроме двух-трех мыслей о природе и манерах ее описывать, в этой статье для Вас, кажется, не будет ничего занимательного.

Напишите мне также о "Лже-Димитрие" Мериме в Revue des 2 Mondes. Что это такое? О загадочном Шенстоне или Ченстоне я с месяц тому назад написал моему хорошему приятелю, Чорлею, одному из редакторов Атенэума. Как только получу ответ, перешлю Вам.

Все здешние здоровы и кланяются Вам. Я четвертого дня простудился, кашляю и не выхожу из комнаты. Надеюсь, что это скоро пройдет.

У меня гостил несколько дней Леонтьев, автор той комедии, которую я, помните ли Вы, давал Вам читать в Петербурге. Он привез хорошую вещь, которую я на-днях отправляю к Краевскому; другую он готовит для Совр--а. Талант у него есть, но сам он весьма дрянной мальчишка, самолюбивый и исковерканный. В сладострастном упоении самим собою, в благоговении перед своим "даром", как он сам выражается, он далеко перещеголял полу-покойного Федора Михайловича, от которого у Вас так округлялись глаза. Притом он болен и раздражительно-плаксив как девчонка.

Погода у нас скверная -- вот уже месяц как мы не видим солнца.

Пишите же мне, пожалуйста,-- а уж на мою аккуратность Вы рассчитывать можете. Поклонитесь от меня всем друзьям, будьте здоровы и веселы и не забывайте


Вашего

Ив. Тургенева.


P. S. Еще одно слово: Вы говорите, что если Аким знал, что Г-жа К. могла продать его двор, то это для него уж не было нечаянностью.-- В Ярославской губернии нет крестьянина, который бы не владел частичкой земли на имя своего господина (след. ему непринадлежащей), купцы наши до сих пор пересылают огромные суммы через приказчиков без росписки,-- но думаете ли Вы, что лишение земли или капитала для них не нечаянность непредвиденная? В этом-то и состоит весь Русский chic. О какой-нибудь предварительной сделке и думать нельзя, и мне кажется, что, если б даже можно было, и тут бы не думали.

Село Спасское (Спасское-Лутовиново) -- Мценского уезда Орловской губернии, в двенадцати верстах от Мценска, на границе с Тульской губернией, имение Тургенева, где он провел детство и неоднократно живал впоследствии, досталось ему по наследству от матери, которой было дано в приданое; это было самое крупное из земельных владений Ивана Сергеевича. Высланный в Спасское, Тургенев прожил в нем полтора года, от июня 1S52 до декабря 1853 года.

Издание, которому Тургенев желал успеха,-- предпринятое Анненковым издание сочинений Пушкина (см. примечания к следующему письму).

В теперешнем моем -- очень некрасивом -- положении... -- А. Н. Шеншин, отец Фета, советовал тогда сыну не знакомиться с Тургеневым: "Ведь ему запрещен въезд в столицы, и он под надзором полиции. Куда как неприглядно!" (А. Фет, Мои воспоминания, ч. I, стр. 5).

П. Д.-- "Постоялый двор" -- повесть, недавно написанная Тургеневым, 8 февраля он писал Анненкову: "Вы, я надеюсь, не видели в том, что я отвечал на ваши замечания о П. Д., оправдательных уловок автора. Ваше мнение мне всегда дорого, потому что я ему верю" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 843); 24 февраля он опять писал Анненкову: "Получил я от Боткина, который недоволен моим Пост. Двором; он говорит между прочим, что герой так преувеличен, что "сбивается на мелодраматического героя, и вся повесть более походит на эскиз, чем на цельную картину". Я всегда охотнее верю тому, кто меня бранит, и не знаю, не прав ли Боткин. Впрочем Пост. Двор вещь уже конченная и прошлая. Бог с ней, пусть и она пойдет своей дорогой" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 849).

Повесть появилась в "Современнике" 1855, No 11, с изменениями, которые в конце концов не удовлетворили ни друзей автора, ни его самого, и не без цензурных искажений (см. заметку "Цензурный экземпляр "Постоялого двора" Тургенева" -- "Красная газета", вечерний выпуск, 1927, No 200/1518).

Написанные мною пять глав романа...-- За этот роман Тургенев принялся, как только окончил "Постоялый двор". В дальнейших письмах к Анненкову он не раз говорит о своем новом произведении. 29 января он писал: "Как только первая часть моего романа будет готова, вы ее получите, но прошу вас, чтобы это осталось между нами. В ней будет двенадцать глав,-- я написал семь" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 847). 2 февраля: "Как только конченные главы романа будут переписаны, я вам их пошлю" (там же, стр. 848). 24 февраля: "Я все это время писал свой роман с большим жаром и кончил первую часть, двенадцать глав, страниц около 500!.. Моя вещь для вас переписывается, и я жду ваших замечаний и советов" (там же, стр. 849). О романе много говорится в его переписке Тургенева с Аксаковыми ("Вестник Европы" 1894, февраль; "Русское обозрение" 1894, сентябрь и октябрь). Сведения об этом произведении, оставшемся незаконченным и не дошедшем до потомства, собраны Л. Н. Майковым ("Русское обозрение" 1894, октябрь, стр. 487--498) и H. M. Гутьяром ("И. С. Тургенев", стр. 156-158). Анненков сообщил автору свое мнение, "весьма дельное и справедливое", как писал Тургенев С. Т. Аксакову 29 июня 1853 года. Читали рукопись и другие друзья Тургенева (Боткин, Кетчер, Корш). Их отзывы подействовали на автора охлаждающим образом, и он оставил начатый роман навсегда. Переписка с Анненковым о нем изложена в упомянутой статье Л. Н. Майкова. См. примечания к следующему письму.

Как вам покажется голос г-жи Виардо?..-- Отношения Тургенева к этой женщине, наполнившие и своеобразно окрасившие всю жизнь и творчество его, подробно рассмотрены в монографии И. М. Гревса "История одной любви. И. С. Тургенев и Полина Виардо", М. 1927. Вполне выясненными их однако нельзя считать, так как еще многие данные таятся под спудом.

Пишите мне о Некрасове и других приятелях...-- Тургенев тогда был еще в дружбе с Некрасовым, которому несколько лет тому назад усердно помогал в деле основания и упрочения "Современника"; в этом журнале появились первые очерки из "Записок охотника" и несколько исторических и критических заметок Тургенева. Впоследствии Тургенев резко разошелся с этим другом своей молодости.

Статья о книге С. Т. Аксакова появилась в виде письма к Некрасову: "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии С. А--ва", Москва 1852 (Письмо к одному из издателей "Современника"). Она датирована: "Село Спасское. Октябрь -- ноябрь 1852"; напечатана в этом журнале 1853 г., No 1, январь, т. XXXVII, отд. III, стр. 33--44, с цензурными урезками. Места, отброшенные цензурой, сообщенные Тургеневым Аксакову, напечатаны в "Вестнике Европы" 1894, январь, стр. 343-344.

О "Лже-Димитрии" Мериме Тургенев снова напоминает Анненкову 2 февраля: "Что же вы мне ничего не сказали о Меримевском Самозванце? Если тот No Revue des 2 Mondes не запрещен, достаньте его как-нибудь и пришлите ко мне -- я вам в ножки поклонюсь" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 848), и 24 февраля: "Пришлите мне Revue des deux Mondes" (там же, стр. 849). Статья Мериме о Лже-Димитрии (вошедшая впоследствии в его сборник "Épisodes de l'Histoire de Russie") в свое время произвела большое впечатление, хотя далеко не одинаковое на разных читателей; так ее весьма похвалил Сент-Бев ("Causeries du lundi", 3-me éd., t. VII) и не одобрил Достоевский (Сочинения, изд. "Просвещения", т. IX, стр. 12). Тургеневу тем интереснее была статья Мериме, что год тому назад он назвал этого французского писателя одним из "самых проницательных умов среди иностранцев" (Е. Halpérine-Kaminsky, Ivan Tourguéneff d'après sa correspondance avec ses amis franèais", P. 1901, p. 24). Тургенев был лично знаком с Мериме (это знакомство началось в Париже зимою 1849/50 года), который один из первых в Европе признал талант русского писателя; он перевеяна французский язык "Жида", "Петушкова", "Собаку", "Бригадира", фписал предисловие к переводу "Дыма" и статью (1868) "Ivan Tourguéneff" (вошла в его сборник "Portraits historiques et littéraires").

Загадочный Шенстон или Ченстон...-- никогда не существовавший мнимый автор "подлинного" пушкинского "Скупого рыцаря", вымышленный нашим великим поэтом. Приняв за чистую монету мистификационное указание Пушкина, Анненков, занимавшийся тогда составлением его биографии и комментария к его сочинениям, пытался разыскать в английской литературе оригинал "Скупого рыцаря" _ и просил Тургенева помочь ему в этом. 2 февраля Тургенев сообщил другу отрывки из письма Чорлея, который, правда, нашел Шенстона (не Ченстона), но искомой драмы у него не обнаружил. "Ваш великий писатель,-- ответил Тургеневу Чорлей,-- позабавился над вашей публикой: ни такой драмы, ни даже отрывка такой драмы не существует у Шенстона"... "Вопрос о Шенстоне кончен,-- прибавил Тургенев,-- но Ченстон меня мучит. Я опять напишу Чорлею, чтобы он опять порылся, не было ли какого Ченстона между драматическими английскими писателями" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 847). В письме 24 февраля Тургенев снова возвращается к этому вопросу: "Окончательный ответ Атенэума вы получите" (там же, стр. 849). Пытался Тургенев продолжать эти поиски и через Виардо (письмо к ней 12/24 мая 1853 -- "Вестник Европы" 1911, сентябрь, стр. 225); см. также Б. Л. Модзалевский, Пушкин, Л. 1929, стр. 293, 296, 297-298.

"Атенэум" -- "The Athenaeum, journal of literature, science and beaux arts" (основ. 1828) -- весьма влиятельный литературно-критический лондонский журнал.

Леонтьев -- Константин Николаевич (1831--1891), впоследствии известный романист, публицист, историософ, в то время начинавший свою литературную карьеру студент-медик Московского университета. Тургенев был тогда высокого мнения о его даровании. Еще полтора года тому назад Тургенев одобрил его опыт гекзаметрической поэмы, а вскоре после того горячо рекомендовал Краевскому его комедию: "произведение весьма замечательное... мне кажется, что у г-на Леонтьева есть будущность". О посещении в начале января Спасского Леонтьевым, который пробыл у Тургенева дня три-четыре, Тургенев писал 6 февраля Панаеву и Некрасову: "У меня здесь гостил Леонтьев и оставил мне отличную вещь, которую непременно желал отдать Краевскому,-- другую же, начатую еще лучше, обещал кончить для "Современника". Я ее должен получить в теченьи нынешнего месяца, и к апрельской книжке надеюсь доставить ее вам. Повесть Леонтьева вероятно явится в мартовской книжке "Отечественных записок". Рекомендую ее вам". 11 января Тургенев писал Краевскому, что у него на-днях был Леонтьев, и обещал прислать оставленную ему Лентьевым повесть; 28 января она была послана Краевскому, о чем Тургенев немедля сообщил Анненкову, которого просил прочитать в рукописи ату "необыкновенно замечательную" вещь и поделиться своим мнением о ней; последнюю просьбу Тургенев повторял в письме от 24 февраля. Однако в "Отечественных записках" не появилась расхваленная Тургеневым и посланная Краевскому повесть ("Немцы") и под другим названием -- "Благодарность" была напечатана лишь в следующем году в "Московских ведомостях" (1854, NoNo 6--10). Отправленная же в "Современник" повесть ("Лето на хуторе") не была им принята и появилась в 1855 году в "Отечественных записках" (No 5). Повидимому, к ней относятся слова Тургенева в письме 10 июля 1855 года к Панаеву: "а насчет Леонтьева -- точно -- вы правы". Тургенев очень легко увлекался, но не умел твердо отстаивать предметы своих увлечений. По отношению к Леонтьеву его расхолодили отзывы друзей, а в особенности язвительная критика В. Боткина, который впоследствии (1864) в одном письме к Тургеневу насмешливо напомнил ему: "твой бывший протежэ Леонтьев"... С годами Тургенев еще больше охладел к нему, но в 1853 году возлагал на него такие же великие надежды, как на Льва Толстого. Характеристика, данная Тургеневым тогдашнему Леонтьеву, очень метка и верна. Сам Леонтьев, вспоминая в восьмидесятых годах свою юность, признавал свою "так сказать женственность" и "жалостливость до страдания". Хотя потом, в семидесятых годах, Тургенев окончательно разочаровался в Леонтьеве-художнике, о чем откровенно заявил ему ("беллетристика не есть ваше настоящее призвание... ваши лица являются безжизненными"), Леонтьев с благодарностью вспоминал: "он наставил и вознес меня, именно вознес; меня нужно было тогда вознести хотя бы только для того, чтобы поставить на ноги".

Полупокойный Федор Михайлович -- Достоевский, к которому Тургенев уже относился с нескрываемой антипатией. Авд. Панаева ("Воспоминания", Л. 1927, стр. 197--199) рассказывает, что Тургенев (в сороковых годах) "нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения", и однажды так его донял ядовитыми намеками, что "Достоевский был бледен как полотно, весь дрожал и убежал, не дослушав рассказа Тургенева". Этот рассказ Панаевой подтверждается показанием свояченицы Белинского А. В. Орловой, вспоминавшей, как Белинский "бранил Тургенева за то, что он раздражает Достоевского и подзадоривает больного человека" (сборник "Белинский в воспоминаниях современников", сост. М. К. Клеман, Л. 1929, стр. 370).

Замечательно, что Достоевский в начале своего литературного поприща боялся соперничества Герцена и Гончарова, которым впрочем надеялся никогда не уступить первого места, но не Тургенева (Достоевский, "Письма", т. I, Л. 1928, стр. 89), между тем именно соперничество Тургенева доставило ему со временем много горьких часов. Намекая на зависть, мучившую Тургенева, Достоевский рассказал, что, когда он, в конце 1845 года, читал своего "Двойника" у Белинского, "Тургенев прослушал лишь половину, похвалил и уехал, очень куда-то спешил" (Соч. Достоевского, изд. "Просвещения", т. XXII, стр. 11--12). Впрочем к Достоевскому вскоре после его первого успеха заметно остыл не только Тургенев, но и весь круг Белинского. В феврале 1848 года Белинский писал Анненкову: "Каждое его произведение -- новое падение... Надулись же мы, друг мой, с Достоевским-гением". Впоследствии Тургенев даже сказал, что "прославление свыше меры "Бедных людей" было одним из первых промахов Белинского и служило доказательством уже начинавшегося ослабления его организма" ("Белинский в воспоминаниях современников", стр. 248). Известная злая эпиграмма на Достоевского: "Рыцарь горестной фигуры" была сочинена Тургеневым единолично (Я. П. Полонский, "И. С. Тургенев у себя" -- "Нива" 1884, No 4, стр. 87, 90) или совместно с Некрасовым. Вспоминая в "Дневнике писателя" 1877 года о своем давнем "изобретении" (в "Двойнике") -- впервые употребленном в литературе глаголе "стушеваться", который похвалили Белинский и другие, Достоевский не без лукавства прибавил: "Очень помню, что похвалил и Ив. Серг. Тургенев (он верно теперь позабыл)".

С годами нерасположение Тургенева к Достоевскому все усиливалось, и даже в могилу Тургенев проводил его кличкою "маркиза де-Сада" ("Первое собрание сочинений и писем Тургенева", стр. 497; "Красный архив" 1929, т. I/36, стр. 204).

P. S. Еще одно слово...-- опять о "Постоялом дворе".


2


С. Спасское.

14 марта 1853.


Милый Анненков, Ваше милое и умное письмо об Островском, Пророке и "направленьях" получил я вчера. Все это очень дельно и выражено с большой тонкостью и верностью. Комедию Островского прочел нам на-днях М. С. Щепкин, который приехал сюда в понедельник и к сожалению завтра (т. е. в субботу) уже уезжает. Каков милый старик? Прочел ее он отлично, и впечатление она произвела большое,-- но у меня все из головы не выходили "père de famille" и другие драмы Дидеро, с сильной начинкой естественности и морали. Я не думаю, чтобы эта дорога вела к истинному Художеству. У Островского нет сентиментальности, которая терзает Вас у Дидеро, но сентиментальность, слава богу, кажется, навсегда умерла. Словом -- пиеса чрезвычайно умна, показывает в авторе замечательный драматический талант, но ведь и здесь отразилось то "направление", против которого Вы так справедливо восстаете или, говоря точнее, то стремление к направлению.


15 марта. Воскр.


Щепкин уехал, пожив у нас дней пять. Я ему читал свой роман и, сколько могу судить, с успехом. В романе моем я старался как можно проще и вернее изобразить что видел и испытал сам, не заботясь о том, какое поучение можно будет извлечь из этого. Писец мой все не едет из Москвы и потому копия еще не началась,-- какая досада!

Дневник Студента в M--e прекрасная вещь, и продолжения его я жду с нетерпением. С Вашим воззрением на М--ъ я вполне согласен -- это единственный наш живой журнал, при всех своих нелепостях.

О Пророке Вы судите довольно верно, но с излишней иронией. Я сам знаю, что M-me V. слишком много играет, но у ней это происходит не от эклектической немецкой рефлекции, а от ее реалистической южной натуры. Так Итальянец, прося милостыню, показывает рукою, что он ничего не ел. Для зрителя впрочем в результате все равно, но у ней есть истинно-трагические жесты, и Вы едва ли к ней вполне справедливы. Нас, стариков, с Вами может интересовать либо оконченный и возмужалый Гений, либо молодые, бродящие, неопытные начинанья. Ни того, ни другого в M-me V. нет, и потому Вы остаетесь холодны.

Revue des 2 Mondes я Вам возвращу с благодарностью.

Извините это короткое и несвязное письмо. В другой раз напишу подробнее -- впрочем будьте здоровы и веселы. Что Вы ничего не говорите о Вашем издании? О Ченстоне нет еще окончательного ответа. Кланяйтесь всем друзьям. У нас третьего дня было ночью 7 градусов тепла и жаворонки пели во всю Ивановскую, а сегодня 10-градусный мороз.


Ваш Ив. Тургенев.


P. S. Когда увидите Арапетова, спросите его, получил ли он мое письмо и что по нем сделал?

М. С. Щепкин -- знаменитый актер, для которого Тургенев несколько лет тому назад написал комедию "Нахлебник", и с которым с тех пор до конца его дней был в большой дружбе.

Комедия Островского -- "Не в свои сани не садись", тогда еще не напечатанная, но уже исполненная на сцене. Тургенев, который очень интересовался ею, еще 24 февраля писал Анненкову: "Скажите мне ваше, мнение о новой комедии Островского; Боткин ее чрезвычайно хвалит" ("Наша старина" 1914, сентябрь -- октябрь, стр. 850). С. Т. Аксаков 10 марта писал Тургеневу: "Вы верно слышали и даже прочли новую комедию Островского. Все говорят, что на театре она производит сильное действие. Я признаю талант автора, но в пиесе вижу только превосходные, изумительно верные сцены, очерки, а полноты создания по-моему нет" ("Русское обозрение" 1894, сентябрь, стр. 26). 11 марта И. С. Аксаков сообщил Тургеневу свое мнение о комедии Островского (там же, стр. 28).

Роман Тургенева, читанный им Щепкину -- тот самый, которым он был в ту пору занят, и о котором см. в примечаниях к предыдущему письму.

Дневник Студента в M--е -- начинавший печататься в "Москвитянине" (1853, кн. 5--8) "Дневник студента" С. П. Жихарева (1787--1860), члена "Арзамаса" (под кличкой "Громобой").

О Пророке и вообще о сценических выступлениях Полины Виардо Тургенев, скучавший в своей усадьбе, и раньше спрашивал Анненкова. 29 января он просил Анненкова: "а не забудьте сказать мне несколько слов об опере". 2 февраля он писал ему: "Спасибо за известие о "Цырюльнике" [Севильском, опере Россини]. Я понимаю, что вы хотите сказать, и отчасти с вами согласен, но я рад слышать, что г-жа В. не потеряла голоса. Напишите мне также о "Пророке", если дадут его". Анненков повидимому относился к Виардо не так восторженно, как хотелось бы Тургеневу, который 24 февраля снова писал ему: "также напишите мне о Пророке -- вы, иронический человек!" ("Наша старина" 1914, сентябрь-октябрь, стр. 847, 848, 850). Тургенев тем более интересовался дебютом Виардо в этой oneptel в России, что три года тому назад поместил в "Отечественных записках" (1850, кн. И, отд. VIII, стр. 280--283) статью "Несколько слов об опере Мейербера "Пророк". Письмо к редактору (Париж, 9 октября н. ст. 1850 г.)", в которой горячо восхищался пением и игрою Виардо на парижской сцене; см. "Письма И. С. Тургенева к А. А. Краевскому и А. И. Герцену", Спб. 1894, стр. 6, 11, 13; "Русские пропилеи, т. 3, И. С. Тургенев", под ред. М. О. Гершензона, М. 1916, стр. 114--118, 310). Есть основания думать, что именно с тогдашним пребыванием Виардо в России была связана рискованная поездка Тургенева несколько дней спустя в Москву, куда он отлучился из Спасского без позволения, запасшись чужим паспортом (H. M. Гутьяр, Хронологическая канва, стр. 22, и И. С. Тургенев, стр. 148).

О "Revue des 2 Mondes" -- см. примечания к предыдущему письму.

"Издание" Анненкова -- издание сочинений Пушкина, которое Анненков тогда готовил, купив право на него у H. H. Ланской, в первом браке Пушкиной. Можно поверить показанию А. Я. Панаевой ("Воспоминания". 1927, стр. 296--297), что слабохарактерный Тургенев, конечно под влиянием приятелей, узнав о предприятии Анненкова, заранее бранил его как "бездарного издателя" и "простодушного русского кулачка" (см. А. Д. Г а^ д а х о в, "40-е годы" ("Исторический вестник" 1892, январь, стр. 144), См. сказанное нами об их отношениях в предисловии, а также слова Анненкова о "вранье" молодого Тургенева ("Литературные воспоминания", Спб. 1909, стр. 476). Позднее Тургенев относился к работе своего друга очень благожелательно и внимательно следил за ее ходом.

О Ченстоне -- см. примечания к предыдущему письму.

Арапетов -- Иван Павлович (1811--1887), крупный чиновник ведомства уделов, член (1859) редакционной комиссии по крестьянскому делу, друг К. Д. Кавелина, Н. А. Милютина, А. В. Дружинина, И. И, Панаева, В. П. Боткина, Анненкова, "представитель партии петербургского прогресса" (Анненков, Две зимы в провинции и деревне, "Былое" 1922, No 18, стр. 7), "типичный петербургский чиновник-либерал, приснастившийся к писательскому кружку Тургенева" (П. Боборыкин, Из царства теней. Приятели Тургенева -- "Русское слово" 1908, No 50), "бездарный Арапетов" ("Ростовцевская комиссия", эпиграмма Н. П. Огарева -- Стихотворения, т. I, M. 1904, стр. 411). В 1854 году Тургенев вместе с Некрасовым и Дружининым сочинил на него очень обидную эпиграмму (см. "Полное собрание стихотворений Некрасова", Гиз, 1927, стр. 426, 475); в 1881 1году Тургенев рассказывал Полонскому, что Арапетов за нее так на него рассердился, что много лет с ним не кланялся (Я. П. Полонский, Тургенев у себя -- "Нива" 1884, No 4, стр. 87). Б. Н. Чичерин (Воспоминания. Москва 1840-х годов, М. 1929, стр. 137), прочитав повесть Тургенева "Затишье", в важном хлыще Помпонском сейчас же узнал Арапетова.


3


Лондон.

16, Beaumont Street

Marylebone.

Четверг, 8 июня/26 мая [18]7l.


Да, любезнейший Анненков, "fuimus Trocs!" -- т. е. не мы с Вами, а французы с их Парижем. Весьма вероятно, что я туда на-днях съезжу и тогда пришлю Вам мои впечатления "de visu". Не знаю, получаете ли Вы -- или имеете ли Вы случай видеть -- Daily News? Там есть страшные корреспонденции. Напр. сегодня один турист рассказывает, как он попал в число тех нескольких тысяч инсургентов, из которых Маркиз де Галифэ по произволу, по вдохновению выбрал 82 ч. и приказал их расстрелять тут же, и как он одной "избранной" им женщине, валявшейся у него в ногах, прехладнокровно сказал, что он бывал во всех парижских театрах, "et que cela ne sert à rien de jouer la comédie". Чем этот мерзавец, продававший Наполеону свою жену, лучше Рауля Риго или тех зверей, которые расстреляли Архиепископа? И какая может выработаться будущность при таком упадке нравственности?

Я очень рад поражению гнусного Каткова; авось оно окажется действительным и окончательным.

С ужасом думаю о том, что Вы переехали на дачу: мы здесь зуб о зуб не попадаем,-- что же там, в Петербурге. Или может быть не одна "lumière", но и "chaleur" nous vient du Nord?

Все журналы и романсы получены, за что великое спасибо. В романсах вранья достаточно. Я уже отправил 6 выправленных экземпляров Иогансону с тем, чтобы он вытравил опечатки, благо это в литографии легче сделать. Когда придется Вам побывать на Невском, заверните к нему и подшпорьте его. А то что же это такое? Вместо: "пирог спечь она хочет" напечатано "пирог... хочет"!

Присланное письмо не от наглеца Ахенбаха, а от другого, вполне безвредного чудака.

А фотографию с Иоанна Грозного Вы забыли, благодетель! Кстати, пришлите, если возможно, одну из моих средних, от Бергамаско.

Когда наберутся опять журналы, пошлите.

Из Ваших газет я узнал о будто бы здесь затеянном г. Нечаевым журнале "Община". Мне сдается, это пуфф. Соберу сведения, но сомневаюсь.

За сим будьте здоровы и благополучны. Всех Ваших обнимаю, Вас лобызаю.


Ваш Ив. Тургенев.


P. S. Проклятая моя повесть вытягивается как гуммиэластик; чорт знает, когда я ее окончу!

Fuimus Troes -- вошедшие в поговорку слова из "Энеиды" Вергилия (песнь II, стих 354): "были мы троянцы" (т. е, больше нет нас, погибли мы).

De visu -- на основании виденного, как очевидец.

В первых строках письма Тургенев говорит о Парижской коммуне. Он давно ненавидел режим французской Второй империи и глубоко презирал Наполеона III, которого называл "гнусным" ("Русская старина" 1885, сентябрь, стр. 501--502). Крушение этого режима он предвидел еще до франко-прусской войны. (см. письмо к И. П. Борисову 13/25 ноября 1869 года -- "Щукинский сборник", вып. VIII, стр. 408, 416). Он радовался "падению гнусной империи" (письмо к Анненкову 3/15 сентября 1870 года -- "Русское обозрение" 1894, апрель, стр. 515) и находил (письмо к Л. Пичу 9 сентября 1870 года -- "Письма Тургенева к Пичу, 1864-1883", перев. Н. Тролль, Л. 1924, стр. 115-116), что "победа Франции была бы гибелью свободы... Истинное счастье, что привелось быть свидетелем того, как низвергся в клоаку этот жалкий негодяй со всей своей кликой. Почему с этим молодцом обращаются так почтительно? Все, чего он заслужил, это отправиться на съедение вшам в Кайенну". В 1870 году у В. В. Стасова был разговор с Тургеневым о Наполеоне III и "оподленной им" Франции: "Тургенев говорил про Наполеона III с бесконечным негодованием и злобой" (В. Стасов, Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним -- "Северный вестник" 1888, No 10, стр. 151; см. также письма Тургенева к М. А. Милютиной -- "Русская старина" 1884, январь, стр. 184, 185, 186). Тем же духом проникнуты его корреспонденции о франко-прусской войне в "С.-Петербургских ведомостях" (перепеч. в III томе сборника "Русские пропилеи").

Маркиз Галлифэ (1830--1909) -- командовавший в 1871 году бригадой в версальской армии, свирепый усмиритель Парижской коммуны, был очень близок к Наполеону III. Имена его и его жены часто мелькают в скандальной хронике Третьей империи. Маркиза Галлифэ имела прочную репутацию "светской кокотки" наравне с графинями Пурталес, Кастильоне, Валевской, герцогиней Меттерних (статья Вильяма Грэама в "Forth-nightly Review" 1894, август, рефер. в "Историческом вестнике" 1894, октябрь, стр. 289).

Et que cela ne sert à rien de jouer la comédie,-- И что совсем не стоит играть комедию.

Рауль Риго (р. 1846, расстрелян 1871) -- видный член и прокурор Парижской коммуны, сотрудник Бланки, стоял за самые крутые меры по отношению к ее врагам.

Архиепископ -- парижский Жорж Дербуа (р. 1813), арестованный коммунарами по обвинению в сношениях с версальским правительством, был расстрелян 24 мая 1871 года вместе с другими шестьюдесятью тремя заложниками.

"Daily News" -- лондонская газета.

Тургенев находился в Лондоне, вместе с семьей Виардо, с 7 апреля (26 мая) (Гутьяр, Хронологическая канва, стр. 80).

Гнусный Катков.-- Ненависть Тургенева к Каткову возникла и упрочилась уже давно, еще в те времена, когда в его "Русском вестнике" печатались изрядно урезанные им "Отцы и дети". Тургенев находил, что "этому человеку следовало бы быть бонапартистом" ("Северный вестник" 1888, No 10, стр. 170, 171). Свои давние дружеские отношения к Каткову Тургенев изменил впрочем не столько по личным, сколько по общественным мотивам. С 1867 года он перестал печататься в журнале Каткова, с которым прекратил всякие сношения. В 1879 году он писал Л. Н. Толстому, что по уходе его из "Русского вестника" Катков дал ему знать, что отныне будет относиться к нему враждебно. "И действительно,-- говорит И. Сементковский ("M. H. Катков. Его жизнь и публицистическая деятельность", Спб. 1891, стр. 67),-- Катков с 1867 года был неумолим к Тургеневу и всеми средствами старался вредить ему". А. А. Фету, который бранил Литературный фонд, Тургенев писал (1870) пользуясь образами старой пушкинской эпиграммы: "Довольно, Афанасий Афанасьевич... А то ведь этак, пожалуй, соскользнешь в Каткова... В Булгарина упадешь" ("Северные цветы на 1902 год", изд. "Скорпион", стр. 186).

Катков называл Тургенева при жизни "французской приживалкой", а по смерти его писал (1884), что он поддерживал деньгами журнал П. Л. Лаврова, чтобы откупиться от травли, которой его подвергала нигилистическая печать (С. Неведенский, "Катков и его время", Спб. 1888, стр. 551). Как ни был мягок и благодушен Тургенев, он в 1880 году на устроенном в Москве городской думою торжественном обеде по случаю открытия памятника Пушкину нашел в себе достаточно решимости, чтобы отвернуться от протянутого к нему Катковым примирительного бокала, и когда его потом упрекнули за этот поступок ("в такой день можно все забыть"), ответил: "Ну, нет! я старый воробей, меня на шампанском не обманешь".

Не одна "lumière" (свет), но и chaleur (жара) nous vient du Nord...-- намек на стих, из послания Вольтера к Екатерине II, 1771 года: "C'est du Nord aifjourd'hui que nous vient la lumière" ("С Севера к нам ныне свет идет"), где в свою очередь переделано известное изречение: "с Востока свет".

Романсы, сочиненные Полиной Виардо.-- Она занималась музыкальным творчеством, но ее композиторское дарование было гораздо ниже вокально-сценического, и серьезного значения ему не придавал никто кроме самых близких ей людей и в особенности Тургенева, который заботился об издании ее композиций, при чем буквально не щадил себя. 25 (13) января 1869 года он просил Анненкова поддержать статьей в печати альбом ее романсов "Пять стихотворений Лермонтова и Тургенева, положенные на музыку П. В.-Г." -- "хорошенькой статьей, в которой было бы обращено внимание на всю романсовую деятельность г-жи Виардо у нас на Руси... Сделайте маленькую, милую, теплую вещь, как вы это умеете делать". При этом Тургенев объясняет: "Я, вы знаете, сам для <себя реклам никогда не писывал и не заставлял писать других, но есть одна особа, для которой я не только на рекламы, на всё пущусь, тем более, что я убежден, что лгать не буду" ("Русское обозрение" 1894, март, стр. 20--21). Анненков поместил в "С.-Петербургских ведомостях" (1869, No 110) письмо Тургенева о романсах Виардо, которое снабдил своим предисловием, и Тургенев (9 мая) горячо благодарил его: "Вы гранитная скала, бронзовая колонна, адамант! на вас можно всегда и во всем положиться" (там же, стр. 23). По этому поводу М. П. Погодин писал князю П. А. Вяземскому 3 мая 1869 года: "Тургенева даже жаль мне стало: какие пошлости написал он о романсах М-гае Виардо (в письме к Анненкову), которые рекомендуются русской публике..." ("Старина и новизна", кн. IV, Спб. 1901, стр. 96). Это были уже не первые хлопоты подобного рода, в которые вводил себя и своих друзей Тургенев. Еще в 1864 году он издал альбом "Двенадцать стихотворений Пушкина, Фета и Тургенева, положенные на музыку Полиною Виардо-Гарсиа", хлопоты о котором возложил на Анненкова (письма Тургенева к нему -- "Вестник Европы" 1887, январь, стр. 15, 15--16, 21), и просил M. H. Лонгинова об этом "ударить в набат" в русской печати; Лонгинов исполнил желание Тургенева и поместил хвалебные заметки в "Московских ведомостях" и в "Антракте" ("Сборник Пушкинского дома на 1923 год", П. 1922, стр. 203-208). В 1871 году Тургеневу опять пришлось издать несколько романсов Виардо, так как издатель (Иогансон) от них отказался, и Тургенев опять через Анненкова напечатал их на свой счет тайком от Виардо ("Русское обозрение" 1898, март, стр. 9--10, 12, 13; А. А. Мазон, Материалы для биографии и характеристики И. А. Гончарова, Спб. 1912, стр. 49--50).

Наглец, Ахенбах -- банкир, купивший баденский дом Тургенева (см. следующее письмо), а "безвредный чудак", его однофамилец,-- по всей вероятности тот бедняк, о помощи которому Тургенев писал 11 мая (29 апреля) 1867 года Анненкову ("Русское обозрение" 1894, январь, стр. 16--17) и графине Е. Е. Ламберт ("Письма И. С. Т. к гр. Ламберт", М. 1915, стр. 183-184).

"Иоанн Грозный" -- статуя M. M. Антокольского, которую Тургенев недавно, в феврале, видел в Петербурге, в Академии художеств. И сама статуя, и личность художника произвели на Тургенева сильное впечатление. В. В. Стасов вспоминал: "Мы с Тургеневым одинаково были восхищены, удивлены"... Спустя неделю Тургенев напечатал ("С.-Петербургские ведомости", 19 февраля, No 50) превосходную статью про Антокольского. И с тех пор самое глубокое и симпатичное чувство к таланту Антокольского никогда не прекращалось у Тургенева. Когда впоследствии, спустя лет десять, французский Институт принял Антокольского в число своих членов, Тургенев с радостным восхищением рассказывал всем своим знакомым в Париже, какое это было необыкновенное избрание, и как Антокольского Институт утвердил единогласно, par acclamation (В. В. Стасов, Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним" -- "Северный вестник" 1888, No 10, стр. 152, 163, 164, 165, 166, 168, 174, 175-176). Еще 18 (6) апреля он просил Анненкова прислать хорошую фотографию статуи Антокольского ("Русское обозрение" 1898, март, стр. 11). На одно из этих напоминаний Анненков ответил Тургеневу 7 февраля (ст. ст.) 1872 года, что уже выслал ему фотографию.

Бергамаско -- самый популярный в те годы петербургский фотограф.

Нечаев -- Сергей Геннадиевич (1848--1882), известный революционер, по смерти Герцена пытался продолжать в Лондоне его "Колокол" и выпустил два номера "Общины". Продолжать "Колокол" собирались М. А. Бакунин и Н. П. Огарев под названием "Община" (или "Русская община" или "Социалист"), при чем третьим редактором предполагалось привлечь Лаврова. Нечаев перебил им дорогу. 28 июля (11 августа) 1870 тода Бакунин писал Огареву о намерении Нечаева продолжать журнал Герцена, а в сентябре ему же, что "Община" Нечаева свалилась ему как снег на голову, при чем жестоко бранил Нечаева ("Письма Бакунина к Герцену и Огареву", под ред. М. Драгоманюва, Спб. 1907, стр. 391-392, 403; В. Богучарский, Активное народничество в 1870-х годах, М. 1912, стр. 147; Р. М. Кантор, В погоне за Нечаевым, Пб. 1922, стр. 57, 58, 60-61, 68, 73).

Проклятая моя повесть...-- "Вешние воды" (см. примечания к следующему письму).


4


Баден-Баден.

Thiergartenstrasse, 3.

14/2 сентября 1871.


Пишу к Вам, любезнейший Анненков, с постели, к которой пригвоздил меня жестокий припадок подагры. На этот раз эта Катковка вздумала поселиться в колене, что лишает меня возможности пошевельнуться. Надо вооружиться терпением!

Погода так чудесна -- и здесь и, по Вашим словам, в Петербурге, что я решаюсь писать Вам на дачный {Не могу писать на дачный адрес, ибо в Вашем последнем письме стоит только: Лесной, а имени дачи нет. Сойти вниз не могу, и потому пишу через Стасюлевича.} адрес в надежде, что Вы еще не возвратились в город. Я уже писал и в Лондон, и в Эдинбург о высылке мне письма, книги и пр.

Батюшка! вышлите мне "Русскую старину". Отрывки из Добрынина, прочитанные мною в фельетоне С. П. б-ских Ведомостей, привели меня в восторг.

Вернувшись сюда, я нашел здесь пропасть журналов -- и прочел многое, но ни от чего в особенное умиление не пришел. Любопытны статьи о Чаадаеве в В. Е., но какое претенциозное изложение, и как гнусна личность автора, Жихарева, сквозящая между строками! Кстати, если Ваш Павел уж очень забунтует, испробуйте укротить его словами: А вот постой, женю тебя на Цебриковой! -- или, говоря ее слогом: Отдам тебя в естественную закваску с Цебриковой! Если он немедленно не смирится, ждите от него больших бед в будущем! И все-таки поцалуйте его от моего имени (помните, он перед моим отъездом вдруг почувствовал ко мне расположение), да и бунтовщицу Веру тоже!

Я здесь сильно занялся моей повестью: чорт знает, что из нее выйдет, а вытягивается, шельма, как гумиластик.

Ваши слова о моем участии в В. Скоттовским юбилее -- а моем абсентеизме -- золотые, по своей справедливости, слова; но одно уже давно прошло, а другого -- исправить нельзя.

Здешний мой дом, который, по милости дядюшки, был продан мною Г-же Виардо, теперь ею, с моего согласия разумеется, продан окончательно московскому банкиру Ахенбаху и с 1 ноября поступает в его владение. (Семейство Виардо, как Вам известно, переезжает в Париж, она расстается с Германией.) Я немножко пожалел о моем гнезде... Впрочем во мне недаром татарская, кочевая кровь: чувства оседлости не имеется, и: всякий дом -- в роде палатки.

Есть ли у Вас еще мои деньги? Если нет, дайте знать, и оные немедленно вышлются. Подвигается ли подписка на памятник Пушкину? Если нет, то это позор для России. Полагаю, что Вы внесли мои сто рублей. Приехавши в Петербург (ибо я приеду, не смейтесь) я взнесу еще более.

За сим, дружески кланяюсь всем Вашим и крепко жму Вам руку.


Ив. Тургенев.


Подагра -- Катковка.-- Ненавистной болезни Тургенев дал имя ненавистного человека.

Отрывки Добрынина -- "Истинное повествование или жизнь Гавриила Добрынина* печат. в "Русской старине" 1871 (в 1872 году отдельное, исправленное издание). Тургенев, который узнал об этих интересных мемуарах из заметки Z. ("С.-Петербургские ведомости" 1871, No 216), вскоре писал о них Фету (11 ноября/30 октября): "Первая их половина там, где он рассказывает свою жизнь у архиерея, такая прелесть, что даже вы, столь равнодушный к литературе, наверное почувствуете умиление" ("Щукинский сборник", вып. VIII, стр. 434).

Статьи о Чаадаеве в "Вестнике Европы" 1871, июль и Ьентябрь, принадлежали его племяннику М. И. Жихареву (Ч.-Ветринский напечатал в "Вестнике Европы" 1916, февраль, стр. 396--401, некоторые дополнения к ним, но биографом Чаадаева назвал не Мих. Ив. Жихарева, а Степ. Петров., автора вышеупомянутых "Записок студента"). Павел и бунтовщица Вера -- дети Анненкова.

Цебрикова -- Мария Константиновна (1835--1917), племянница декабриста Н. Р. Цебрикова, писательница и переводчица, печатавшаяся в "Отечественных записках", "Деле", "Русском богатстве", "Русской мысли", автор известных брошюр "Письмо к Александру III", "Каторга и ссылка" (переизданы легально в 1906--1907 годах С. А. Венгеровым). Можно предполагать, что Цебрикова послужила прототипом для Матрены Семеновны Суханчиковой ("Дым").

Моя повесть -- "Вешние воды" (см. упоминание в предыдущем письме), которые Тургенев вскоре (см. письмо к Пичу 15 декабря) переработал. 14 декабря Анненков сообщил Тургеневу свое восторженное мнение об этой повести ("Русское обозрение" 1898, март, стр. 18--19). Она появилась в январской книге "Вестника Европы" 1872. См. "Стасюлевич и его современники", т. III, стр. 13, 14, 15 etc.

Мое участие в В. Скоттовском юбилее...-- В первой половине августа Тургенев был в Эдинбурге, на праздновании столетия рождения Вальтер Скотта. 28 (16) августа он писал из Бадена Фету, что был на Скоттовском юбилее в Эдинбурге и произнес там спич: "Cahal во всех газетах за M-r Torguenoff, a distinguée! novellist. Англичане вовсе не интересуются ни Россией, ни русской литературой" ("Северные цветы на 1902 год", стр. 187). 24 августа он писал Пичу: "Об эдинбургском торжестве и моем в нем участии сказать, право, нечего: совершенно незнакомый человек -- Torguenoff -- говорил о совершенно неинтересном предмете: русской литературе" ("Письма Тургенева к Л. Пичу", стр. 124).

Семейство Виардо переезжает в Париж...-- Тургенев не раз откровенно признавался, что жить без них не может. "Мы так сжились,-- говорил он в 1878 году Н. Бергу ("Воспоминания о Тургеневе" -- "Исторический вестник" 1883, ноябрь, стр. 376),-- что разлука, разрыв стали для нас невозможны, немыслимы. Где живут они, там и я должен жить. Теперь они в Париже. Переезжай они завтра в Австралию,-- и я уеду в Австралию!" В 1880 году он рассказывал о своем кочевании с Риардо: "Судьба не послала мне собственного моего семейства, и я прикрепился, вошел в состав чужой семьи, и случайно выпало, что это семья французская. С давних пор моя жизнь переплелась с жизнью этой семьи. Среди ее мне спокойно и тепло. Переменяет она место жительства,-- и я с нею; отправляется в Лондон, Баден, Париж,-- и я переношу свое местопребывание вместе с нею" ("Русская старина" 1883, октябрь, стр. 207--208). Весьма характерно для Тургенева, что он даже не чувствовал, как унизительны подобные признания, не говоря уже об унизительности этого, хотя щедро оплаченного деньгами, но все же в моральном смысле приживальства. П. Д. Боборыкин правильно заметил, что в Париж "Виардо перетащила его из любезного его сердцу Бадена" ("Из царства теней. Приятели Тургенева" -- "Русское слово" 1908, No 50). И при этом бедный невольник любви еще говорил о своей "кочевой крови"... Происхождение Тургеневы действительно татарского, и в гербе их -- "золотая звезда, из Золотой Орды происхождение рода Тургеневых показующая, над коею серебряная рогатая луна, означающая прежний магометанский закон" ("Русская старина" 1885, сентябрь, стр. 366),

Я приеду, не смейтесь...-- Анненков имел право смеяться, так как Тургенева Виардо оставила со своими детьми в Бадене (Гутьяр, Хронологическая канва, стр. 81), и лишь во второй половине (ноября он мог выехать в Париж (письмо 18 ноября к Стасюлевичу), а в Петербург он приехал лишь полгода спустя ("Хронологическая канва", стр. 83).

Подписка на памятник Пушкину, как общественное явление, давно интересовала Тургенева, который еще 5 мая (23 апреля) писал из Лондона Анненкову: "На памятник Пушкину вношу сто рублей; если бы й находился в города с русскими, я немедленно устроил бы чтение в пользу памятника Пушкину" ("Русское обозрение" 1898, март, стр. 14).


Сообщил и комментировал Н. О. Лернер.