# Любовь Алонзо Фитц Кларенса и Розанны Этельтон

Марк Твен

The Loves of Alonzo Fitz Clarence and Rosannah Ethelton.

Перевод Т. П. Львовой (1898).

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

МАРКА ТВЭНА

Томъ восьмой


РАЗСКАЗЫ


Переводъ Т. П. Львовой.


С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія бр. Пантелеевыхъ. Верейская, 16.

1898


http://az.lib.ru


## Романъ Алонзо-Фицъ Кларенсъ и Розанны Этельтонъ.


І.


Было уже довольно поздно; стоялъ холодный, зимній день. Маленькій городокъ штата Мэнъ, Истпортъ, утопалъ въ только-что выпавшемъ, глубокомъ снѣгу. На улицахъ недоставало обычнаго движенія. На всемъ протяженіи ничего не было видно, кромѣ мертвенно-бѣлой пустоты и полнѣйшей тишины, т. е. виноватъ, тишину было не видно, а слышно. Тротуары казались глубокими, длинными канавами, съ валами снѣга по обѣимъ сторонамъ. Время отъ времени слышалось слабое, далекое шарканье деревянной лопаты и, если вы быстро умѣете схватывать вещи, то замѣтите мельканье то появляющейся, то исчезающей въ одной изъ этихъ канавъ черной фигуры; по движеніямъ ея вы легко можете узнать, что она выбрасываетъ лопатой снѣгъ. Но смотрите скорѣй, иначе вы не увидите этой черной фигуры, такъ какъ она скоро броситъ лопату и пойдетъ домой согрѣваться, потирая окоченѣвшія руки. Да, было такъ жестоко-холодно, что ни снѣго-сгребальщики, ни кто бы то ни было, не могли дольше оставаться на улицѣ.

Скоро небо потемнѣло; поднялся вѣтеръ и началъ дуть сильными, безпокойными порывами, вздымая цѣлыя облака снѣгу. Однимъ такимъ порывомъ загромоздило всю улицу, какъ могилами, поперечными рядами сугробовъ; черезъ минуту, другой порывъ покатилъ ихъ въ другую сторону, срывая съ ихъ острыхъ верхушекъ тонкую снѣжную пыль, какъ буря срываетъ пѣну съ морскихъ валовъ; третій порывъ сметалъ все чисто на-чисто, какъ ладонь вашей руки. Это была шалость, это была игра, но каждый порывъ вѣтра подсыпалъ немного снѣгу въ тротуарныя канавы, и это было дѣло.

Алонзо-Фитцъ Кларенсъ сидѣлъ въ своей уютной и элегантной маленькой гостиной, въ красивомъ, шелковомъ темно-синемъ халатѣ, съ искусно вышитыми обшлагами и отворотами изъ малиноваго атласа. Передъ нимъ стояли остатки завтрака, и дорогой, изящный столовый сервизъ вполнѣ гармонировалъ съ граціознымъ, богатымъ и красивымъ убранствомъ комнаты. Посрединѣ горѣлъ веселый огонь.

Яростный порывъ вѣтра встряхнулъ окошко и большая волна снѣга разбилась объ него съ мокрымъ шумомъ, если можно такъ выразиться. Красивый молодой человѣкъ проговорилъ:

-- Это значитъ, что сегодня выйти невозможно. Что же, я очень доволенъ. Только какъ мнѣ быть съ обществомъ? Мама, тетя Сусанна? Это все прекрасно, но вѣдь онѣ, какъ бѣдные, всегда при мнѣ, а въ такой мерзкій день, какъ сегодня, хочется чего-нибудь новаго, какого-нибудь свѣжаго элемента, чтобы подострить какъ-нибудь тупость этого печальнаго плѣна. Хорошо сказано, но ровно ничего не значитъ. Пожалуй, гораздо лучше не острить его, а какъ разъ наоборотъ.

Онъ взглянулъ на свои красивые, французскіе каминные часы.

-- Часы опять врутъ. Они никогда не знаютъ, который часъ, а если и знаютъ, такъ врутъ, что сводится къ одному. Альфредъ?

Отвѣта не было.

-- Альфредъ!.. Хорошій слуга, но такъ же неаккуратенъ, какъ часы.

Алонзо дотронулся до пуговки электрическаго звонка, въ стѣнѣ, подождалъ съ минуту, затѣмъ опять прижалъ ее, опять подождалъ нѣсколько минутъ и сказалъ:

-- Батарея не въ порядкѣ, безъ сомнѣнія. Но разъ ужъ я принялся за дѣло, то узнаю, который часъ.

Онъ подошелъ къ телефонной трубкѣ, у стѣны, дунулъ въ свистокъ и позвалъ: "Матушка!", повторивъ это два раза.

-- Безполезно! Матушкина батарея тоже не въ порядкѣ. Внизу ничего не добьешься, это ясно.

Онъ сѣлъ къ бюро розоваго дерева, оперся о его лѣвую сторону подбородкомъ и произнесъ, какъ будто въ полъ: "Тетя Сусанна!"

Тихій, пріятный голосъ отвѣтилъ: "Это ты, Алонзо?"

-- Да. Мнѣ здѣсь такъ хорошо и внизъ идти лѣнь; но я въ ужасномъ положеніи и, повидимому, помощи не дождусь.

-- Боже мой, въ чемъ же дѣло?

-- Дѣло, могу вамъ сказать, важное!

-- О, не томи меня, голубчикъ, какое же дѣло?

-- Я хочу знать, который часъ.

-- Ахъ, ты отвратительный мальчишка! Какъ ты меня напугалъ... и это все?

-- Все, клянусь честью. Успокойтесь. Скажите который часъ и примите мои благословенія.

-- Ровно пять минутъ десятаго. Благословенія можешь оставить при себѣ.

-- Благодарю. Они не сдѣлали бы меня бѣднѣе, тетушка, и васъ не могли бы обогатить настолько, чтобы вы могли прожить безъ другихъ средствъ.-- Онъ всталъ изъ-за конторки, бормоча:-- Ровно пять минутъ десятаго (онъ посмотрѣлъ на свои часы). А,-- сказалъ онъ,-- вы теперь идете лучше обыкновеннаго. Вы отстаете только на тридцать четыре минуты. Посмотримъ мы, посмотримъ... тридцать три и двадцать одна будетъ пятьдесятъ четыре; четыре раза пятьдесятъ четыре будетъ двѣсти тридцать шесть. Вычитаемъ одинъ -- остается двѣсти тридцать пять. Теперь вѣрно.

Онъ началъ переводить стрѣлки часовъ до тѣхъ поръ, пока они дошли до двадцати минутъ перваго часа. Тогда онъ сказалъ: "Теперь попробуйте идти вѣрно, хоть нѣсколько времени... или я, васъ разобью вдребезги!"

Онъ опять сѣлъ къ конторкѣ и сказалъ:

-- Тетя Сусанна!

-- Я, голубчикъ!

-- Завтракали?

-- Да, конечно, часъ тому назадъ.

-- Заняты?

-- Нѣтъ -- шью. А что?

-- Есть кто-нибудь?

-- Нѣтъ, но кое-кого жду въ половинѣ десятаго.

-- Мнѣ бы хотѣлось, чтобы ко мнѣ пришли. Я такъ одинокъ. Мнѣ хочется разговаривать,

-- Ну и прекрасно, разговаривай со мной.

-- Но это слишкомъ секретно.

-- Не бойся, говори. Здѣсь никого нѣтъ, кромѣ меня.

-- Я просто не знаю рѣшиться мнѣ или нѣтъ, но...

-- Но, что? О, не останавливайся! Ты знаешь, что можешь мнѣ довѣриться, Алонзо, знаешь, что можешь.

-- Я чувствую, тетушка, но дѣло очень серьезное. Оно глубоко затрогиваетъ меня; меня и всю семью и даже весь приходъ.

-- О, Алонзо, скажи мнѣ! Я не выдамъ ни одного слова. Въ чемъ же дѣло?

-- Тетушка, если бы я смѣлъ...

-- О, пожалуйста, продолжай! Я люблю тебя. Скажи мнѣ все. Довѣрься мнѣ. Что же это такое?..

-- Погода.

-- Провались твоя погода. Я не понимаю, какъ ты можешь такъ издѣваться надо мной, Лонь.

-- Ну, ну, тетенька, миленькая! Я раскаиваюсь, клянусь честью, раскаиваюсь, я не буду больше. Вы прощаете меня?

-- Да, потому что ты кажешься такимъ искреннимъ, хотя чувствую, что не слѣдовало бы прощать. Ты опять одурачишь меня, какъ только я забуду этотъ разъ.

-- Нѣтъ, я не буду, честное слово. Но эта погода, о, эта погода! Вы принуждены поддерживать въ себѣ бодрость искусственно. Снѣгъ, вѣтеръ, вьюга и жесточайшій холодъ! У васъ какая погода?

-- Теплая, дождливая и грустная. Печальные прохожіе идутъ по улицамъ; дождь льется цѣлыми потоками съ каждаго прута изъ распущенныхъ зонтиковъ. Передъ глазами моими, вдоль улицы, тянутся двойные нескончаемо-длинные, сплошные навѣсы изъ зонтиковъ. Я развела огонь для развлеченія и отворила окошки для свѣжести. Но все напрасно, все безполезно: въ нихъ врывается только благоухающее дыханіе декабря, противный, насмѣшливый ароматъ цвѣтовъ, царствующихъ снаружи и наслаждающихся своимъ беззаконнымъ изобиліемъ, въ то время, какъ человѣкъ падаетъ духомъ, они бросаютъ ему въ лицо свое радостное, роскошное одѣяніе, когда душа его облечена въ прахъ и вретище и сердце его разбито.

Алонзо открылъ было ротъ, чтобы сказать:

"Вамъ бы слѣдовало напечатать это и вставить въ рамку",-- но сдержался, услышавъ, что тетка съ кѣмъ-то говоритъ. Онъ отошелъ въ окну и посмотрѣлъ на зимнюю картину. Буря гнала передъ собой снѣгъ яростнѣй, чѣмъ когда-нибудь; ставни хлопали и трещали; покинутая собака, съ опущенной головой и отставленнымъ отъ службы хвостомъ, искала убѣжища и защиты у навѣтренной стороны; молоденькая дѣвушка, по колѣна въ снѣгу, пробиралась по сугробамъ, съ головой завернувшись въ капюшонъ своего ватерпруфа и отвертываясь отъ вѣтра. Алонзо вздрогнулъ и сказалъ, со вздохомъ: "Нѣтъ, ужь лучше грязь и пронизывающій дождь и даже дерзкіе цвѣты, чѣмъ это!"

Онъ отвернулся отъ окна, ступилъ шагъ и остановился, прислушиваясь. Слабые, милые звуки знакомой пѣсни поразили его слухъ. Онъ стоялъ съ безсознательно вытянутой впередъ головой, упиваясь мелодіей, не шевеля ни ногой, ни рукой, едва дыша. Въ исполненіи пѣсни былъ маленькій недостатокъ, но Алонзо, казалось, что онъ придавалъ особенную прелесть пѣснѣ, а не только не портилъ ея. Недостатокъ состоялъ въ замѣтномъ пониженіи третьей, четвертой, пятой, шестой и седьмой ноты припѣва или хора. Когда пѣніе кончилось, Алонзо глубоко вздохнулъ и сказалъ: "Ахъ, я никогда не слышалъ, чтобы такъ пѣли, скоро, скоро, милый!"

Онъ быстро подошелъ къ конторкѣ, прислушался съ минуту, затѣмъ сказалъ осторожнымъ, конфиденціальнымъ тономъ: "Тетушка, кто эта божественная пѣвица?"

-- Эта гостья, которую я ждала. Живетъ со мной мѣсяца два. Я тебя представлю. Миссъ...

-- Ради Бога, подождите немного, Тетя Сусанна. Вы никогда не думаете о томъ, что дѣлаете!

Онъ полетѣлъ къ спальнѣ и черезъ минуту возвратился, съ замѣтнымъ измѣненіемъ въ своемъ наружномъ видѣ и замѣтилъ брюзгливо:

-- Она готова была представить меня этому ангелу, въ моемъ синемъ халатѣ съ красными отворотами! Женщины никогда не думаютъ о томъ, что дѣлаютъ.

Онъ поспѣшно сталъ около конторки и сказалъ съ горячностью: "Теперь, тетя, я готовъ", и началъ кланяться со всею своей элегантностью и неотразимостью.

-- Хорошо. Миссъ Розанна Этельтонъ, позвольте мнѣ представить вамъ моего любимаго племянника, м-ра Алонзо Фитцъ Кларенсъ. Ну, вотъ! Вы оба хорошіе люди и я очень васъ люблю; поэтому я оставляю васъ вдвоемъ, а сама пойду распоряжусь по хозяйству. Садитесь, Розанна, садись, Алонзо. Прощайте, я ухожу не надолго.

Алонзо все время кланялся и улыбался, и приглашалъ воображаемыхъ барышень садиться на воображаемые стулья; наконецъ, онъ самъ усѣлся и мысленно говорилъ: "О, вотъ удача! Пусть теперь воетъ вѣтеръ, пусть сыпится снѣгъ и небо хмурится. Мнѣ нѣтъ до нихъ дѣла!

Пока молодые люди знакомятся другъ съ другомъ, возьмемъ на себя смѣлость разсмотрѣть самую красивую и милую изъ двухъ собесѣдницъ. Она съ свободной граціей сидѣла одна въ богато отдѣланной комнатѣ, очевидно, гостиной утонченной и чувствительной лэди, по крайней мѣрѣ, судя по всѣмъ признакамъ и символамъ. Напримѣръ, у низкаго, удобнаго кресла стоялъ изящный, тяжеловѣсный, рабочій столъ, надъ которымъ возвышалась красиво вышитая мелкая корзинка съ разноцвѣтными клубками шерсти и разными шнурками, кончиками, пробивающимися сквозь отверстія крышки и висящихъ безпорядочною массою по бокамъ. На полу лежали большіе лоскуты турецкой красной матеріи, прусской синей, обрѣзки лентъ, одна или двѣ катушки, ножницы, одинъ-два свертка цвѣтной шелковой матеріи. На роскошной софѣ, покрытой чѣмъ-то вродѣ нѣжной индійской матеріи, вытканной черными и золотыми нитками, съ перемѣшанными между ними, но менѣе замѣтными нитками другихъ цвѣтовъ, лежалъ большой квадратъ изъ бѣлой грубой матеріи, съ растущимъ на немъ роскошнымъ букетомъ цвѣтовъ, культивированныхъ съ помощью вязальнаго крючка. Домашняя кошка спала на этомъ произведеніи искусства. У сводчатаго окна стоялъ мольбертъ съ неоконченной картиной и рядомъ съ нимъ, на стулѣ, палитра и кисти. Книги были разложены повсюду: проповѣди Робертсона, Теннисонъ, Моди и Санкей, Гоуторнъ, "Рабъ и его друзья", кухонныя книги, молитвенники, книги съ образчиками и книги съ описаніемъ всякаго сорта безобразной и приводящей въ отчаяніе глиняной посудой. Стояло, само собою разумѣется, піанино, съ наложенными на немъ нотами, и еще больше ихъ было на этажеркѣ. На стѣнахъ висѣла масса картинъ, а также на экранахъ и по всей комнатѣ. Всѣ свободныя мѣста были уставлены статуэтками, хорошенькими осколками и рѣдкими, дорогими образцами особенно дьявольской китайщины. Окно выходило въ садъ, сверкавшій иноземными и мѣстными цвѣтами и цвѣтущими кустарниками.

Но изящнѣе всѣхъ этихъ внѣшнихъ и внутреннихъ прелестей комнаты, была милая молодая дѣвушка. Нѣжно обрисованныя черты греческаго типа, цвѣтъ лица ея -- бѣлоснѣжный японскій фарфоръ съ легкою тѣнью отъ пурпуроваго сосѣда въ саду, большіе, нѣжные, голубые глаза съ длинными выгнутыми рѣсницами; смѣшанное выраженіе дѣтской довѣрчивости и нѣжности оленя; прелестная головка, украшенная своей собственной, густой, золотой короной; гибкая, круглая фигура, каждое движеніе которой дышало природной граціей.

Костюмъ ея отличался тою изысканной гармоніей, которая является только вслѣдствіе природнаго вкуса, усовершенствованнаго культурой. На ней было платье изъ простого тюля, съ косой юбкой, съ тремя свѣтло-голубыми оборками, кромки которыхъ были приподняты синелью цвѣта розового пепла, пардесю изъ темно-коричневаго тарлатана, съ пунцовыми атласными зубцами желтоватаго цвѣта, полонезъ en panier, украшенный перламутровыми пуговицами и серебрянымъ шнуркомъ и поддерживаемый желтыми бархатными петлями; лифъ изъ лавендоваго репса, отдѣланный валансьенами; низкій воротъ, короткіе рукава; бархатнаго цвѣта marron на шеѣ, окаймленная нѣжною шелковою розовою полоскою; около нея платокъ, простой трехнитяной красильной фабрики, нѣжно-шафраннаго цвѣта; коралловые браслеты и ожерелье съ медальономъ; прическа изъ незабудокъ и полевыхъ лилій надъ благороднымъ челомъ.

И это все; въ этомъ простомъ туалетѣ она была божественно хороша. Какова же она должна была быть въ праздничномъ или бальномъ платьѣ?

Все это время она была сильно занята разговоромъ съ Алонзо, совершенно не подозрѣвая нашего осмотра. Минуты проходили, а она все разговаривала. Но вотъ она подняла голову и случайно взглянула на часы. Яркая краска покрыла ея щеки и она воскликнула:

-- Однако, прощайте, мистеръ Фитцъ Кларенсъ.-- Мнѣ пора уходить.

Она такъ поспѣшно вскочила со стула, что едва слышала отвѣтное прощаніе молодого человѣка. Она стояла сіяющая, граціозная, красивая и съ удивленіемъ смотрѣла на уличающіе ее часы.

-- Пять минутъ двѣнадцатаго,-- проговорила она.-- Почти два часа, а мнѣ показалось не больше двадцати минутъ! О, Боже! Что онъ обо мнѣ подумаетъ.

Въ то же самое время Алонзо смотрѣлъ на свои часы и говорилъ:

-- Двадцать пять минутъ третьяго! Почти два часа, а я думалъ, что не прошло и двухъ минутъ. Очень можетъ быть, что эти часы опять дурятъ! Миссъ Этельтонъ! Прошу васъ! Одну минуту! Вы еще тамъ?..

-- Да, но говорите скорѣй, я сейчасъ ухожу.

-- Будьте такъ добры, скажите мнѣ, который часъ?

Дѣвушка опять покраснѣла и пробормотала про себя: "Какъ жестоко, съ его стороны, спрашивать меня объ этомъ!".

-- Пять минутъ двѣнадцатаго,-- отвѣчала она съ превосходно сыгранною безпечностью.

-- О, благодарю васъ! Теперь вы уйдете, неправда ли?

-- Да.

-- Какъ жалко.

Отвѣта нѣтъ.

-- Миссъ Этельтонъ?

-- Что?

-- Вы еще тамъ? Неправда ли?

-- Да, но пожалуйста поторопитесь. Что вы хотѣли сказать?

-- Да... да ничего особеннаго. Здѣсь ужасно скучно. Я знаю, что я прошу слишкомъ многого, но... но позволите ли вы мнѣ разговаривать съ вами время отъ времени, если это не очень васъ обезпокоитъ?

-- Не знаю... но я подумаю объ этомъ, я постараюсь.

-- О, благодарю васъ! Миссъ Этельтонъ?.. Увы, она ушла и опять нависли черныя тучи, опять закрутился снѣгъ, опять завылъ бѣшеный вѣтеръ. Но она сказала прощайте, не доброе утро, а прощайте! Значитъ часы идутъ вѣрно. Что это были за свѣтлые, чудные два часа!

Онъ сѣлъ и нѣсколько времени мечтательно смотрѣлъ на огонь.

-- Какъ странно,-- сказалъ онъ, тяжело вздохнувъ,-- какихъ-нибудь два часа тому назадъ я былъ совершенно свободный человѣкъ, а теперь мое сердце -- въ Санъ-Франциско!

Въ то же самое время Розанна Этельтонъ сидѣла въ оконной нишѣ своей спальни, съ книгой въ рукахъ и, разсѣянно смотря на море дождя, омывавшаго Золотыя Ворота, шептала про себя:

-- Какая разница между нимъ и бѣднымъ Бёрлей, съ его пустой головой и старомоднымъ талантомъ подражанія!


II.


Мѣсяцъ спустя, мистеръ Сидней Альджернонъ Бёрлей сидѣлъ въ веселой компаніи, за вторымъ завтракомъ, въ роскошной гостиной, на Телеграфной Горѣ; онъ забавлялъ всѣхъ искуснымъ подражаніемъ голосамъ и жестамъ нѣкоторыхъ извѣстныхъ санъ-францискихъ актеровъ, литераторовъ и бонандскихъ вельможъ. Одѣтъ онъ былъ элегантно, и былъ бы красивымъ малымъ, если бы не маленькій недостатокъ въ выраженіи глазъ. Онъ казался очень веселымъ, но, однако, не спускалъ глазъ съ двери, съ нетерпѣніемъ ожидая кого-то. Вскорѣ вошелъ лакей и передалъ хозяйкѣ письмо; она выразительно кивнула головой. Это, казалось, разрѣшило сомнѣнія мистера Бёрлей; живость его мало-по-малу исчезла, одинъ глазъ выражалъ уныніе, другой -- злобу.

Остальная компанія разошлась въ опредѣленное время, оставивъ его вдвоемъ съ хоадікой, которой онъ сказалъ:

-- Сомнѣнія больше не можетъ быть. Она избѣгаетъ меня. Она постоянно извиняется. Если бы я могъ увидѣть ее, если бы могъ поговорить съ ней хоть одну минуту, но эта неизвѣстность...

-- Можетъ быть, она совершенно случайно избѣгаетъ васъ, мистеръ Бёрлей. Подите наверхъ, въ маленькую гостиную и посидите тамъ немножко. Я сейчасъ только распоряжусь по хозяйству и потомъ пойду въ ея комнату. Безъ сомнѣнія, она согласится увидѣться съ вами.

Мистеръ Бёрлей пошелъ наверхъ въ маленькую гостиную, но, проходя мимо будуара "Тёти Сусанны", дверь котораго была слегка пріотворена, онъ услышалъ веселый смѣхъ, который сейчасъ же узналъ. Не постучавшись и не спросивъ позволенія, онъ вошелъ въ комнату. Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ заявить о своемъ присутствіи, послышались слова, взбудоражившія всю его душу и разгорячившія его молодую кровь. Онъ услышалъ, какъ какой-то голосъ говорилъ:

-- Милая, она дошла.

-- И ваша то же, дорогой мой,-- отвѣтила Розанна, стоявшая къ нему спиной.

Онъ увидѣлъ, какъ ея стройная фигура нагнулась, услышалъ, какъ она что-то цѣловала... не одинъ разъ, а нѣсколько кряду! Душа его изнывала отъ бѣшенства. Сокрушительный разговоръ продолжался.

-- Розанна, я зналъ, что вы должны быть прекрасны, но вы блестящи, вы ослѣпительны, вы упоительны.

-- Алонзо, какое счастье слышать это отъ васъ. Я знаю, что это неправда, но я такъ рада, что вы это думаете! Я знала, что у васъ должно быть благородное лицо, но грація и величественность дѣйствительности превзошла бѣдное созданіе моей фантазіи.

Бёрлей опять услышалъ дождь жужжащихъ поцѣлуевъ.

-- Благодарю, моя Розанна, фотографъ прикрасилъ меня, но вы не должны думать объ этомъ. Милая?

-- Я, Алонзо.

-- Я такъ счастливъ, Розанна.

-- О, Алонзо, никто до меня не зналъ, что такое любовь, никто кромѣ меня не узнаетъ, что такое счастье. Оно носится надо мной, какъ роскошное облако, безграничный сводъ волшебныхъ, восхитительныхъ восторговъ.

-- О, моя Розанна! Вѣдь ты моя, неправда ли?

-- Вся, о, вся твоя, Алонзо, теперь и навсегда! Весь день и всю ночь, сквозь мои мирные сны, я слышу одну только пѣсню, и пѣсня эта полна великой прелести: "Алонзо-Фитцъ Кларенсъ, Алонзо-Фитцъ Кларенсъ, Эстпортъ, штатъ Мэнъ!"

-- Будь онъ проклятъ, я узналъ теперь его адресъ, по крайней мѣрѣ!-- зарычалъ Бёрлей и вышелъ изъ комнаты.

За ничего не подозрѣвавшимъ Алонзо стояла его мать, представлявшая изъ себя статую изумленія. Она была такъ съ ногъ до головы закутана въ мѣхъ, что ничего не было видно у нея, кромѣ глазъ и носа. Она была настоящимъ аллегорическимъ изображеніемъ зимы, тѣмъ болѣе что вся была осыпана снѣгомъ.

За ничего незамѣчавшей Розанной стояла "Тётя Сусанна", другая статуя удивленія. Она была настоящимъ изображеніемъ лѣта, въ своемъ легкомъ одѣяніи, съ вѣеромъ въ рукахъ, которымъ она обмахивалась, стараясь согнать выступившую на лицѣ ея испарину.

У обѣихъ женщинъ были слезы радости на глазахъ.

-- Итакъ, о!-- воскликнула миссисъ Фитцъ Кларенсъ,-- теперь объясняется, почему цѣлыя шесть недѣль никто не могъ вытащить тебя изъ комнаты, Алонзо!..

-- Итакъ, о!-- воскликнула тётя Сусанна,-- теперь объясняется, почему въ послѣднія шесть недѣль вы были настоящей затворницей, Розанна!

Молодые люди въ одну секунду вскочили на ноги; сконфуженные, они стояли, какъ пойманные на мѣстѣ преступники, ожидающіе исполненія закона Линча.

-- Благославляю тебя, мой сынъ! Я счастлива твоимъ счастьемъ! Приди въ объятія своей матери, Алонзо!..

-- Благославляю васъ, Розанна, ради моего дорогого племянника. Придите въ мои объятія!

Затѣмъ послѣдовалъ союзъ сердецъ и слезъ радости между Телеграфной Горой и Истпортъ-Сквэромъ.

Въ обоихъ домахъ были позваны слуги. Въ одномъ былъ отданъ приказъ: "Растопить какъ можно ярче этотъ огонь и принести мнѣ кипящаго лимонада!"

Въ другомъ отданъ приказъ: "Затушить этотъ огонь и принести мнѣ два пальмовыхъ вѣера и кувшинъ ледяной воды!"

Затѣмъ молодыхъ людей попросили отойти и на ихъ мѣсто встали старшіе поговорить объ этой милой неожиданности и обсудить свадебные вопросы.

За нѣсколько минутъ передъ тѣмъ мистеръ Бёрлей выскочилъ изъ отеля на Телеграфной Горѣ, ни съ кѣмъ не простившись и никого не встрѣтивъ. Невольно подражая народному исполненію изъ любимой мелодраммы, онъ шипѣлъ сквозь зубы: "За него она никогда не выйдетъ! Прежде, чѣмъ Великая Природа сброситъ съ себя зимніе горностаи и облечется въ изумрудные весенніе ковры, она будетъ моею!"


III.


Прошло двѣ недѣли. Дня три, четыре кряду чуть не ежечасно являлся къ Алонзо очень почтенный и набожный, съ виду, священникъ. Судя по его карточкѣ, онъ назывался "Преподобный Мильтонъ Харгрэвъ изъ Цинцинати". Онъ сказалъ, что оставилъ службу изъ-за состоянія своего здоровья. Если бы онъ сказалъ "по болѣзни", то, вѣроятно бы, ошибся, по крайней мѣрѣ, судя по его крѣпкому сложенію и здорову виду. Онъ изобрѣлъ усовершенствованный телефонъ и надѣется заработать себѣ на пропитаніе продажей привилегіи на пользованіе имъ. "Въ настоящее время,-- говорилъ онъ,-- всякій можетъ задѣть за проволоку, проводящую звуки пѣсни или цѣлаго концерта изъ одного штата въ другой, прикрѣпить къ ней свой частный телефонъ и мошеннически прослушать пѣніе. Мое изобрѣтеніе уничтожитъ все это".

-- Хорошо,-- отвѣчалъ Алонзо,-- но вѣдь исполнитель музыки ничего не теряетъ отъ этого похищенія, такъ что же ему за дѣло?

-- Ему и нѣтъ никакого дѣла,-- сказалъ его преподобіе.

-- Ну, такъ въ чемъ же суть?-- спросилъ Алонзо.

-- Представьте себѣ,-- отвѣтилъ преподобный отецъ,-- что вмѣсто музыки подслушивается любовный разговоръ, самаго секретнаго и священнаго свойства?

Алонзо вздрогнулъ съ ногъ до головы.

-- Сэръ, это безцѣнное изобрѣтеніе,-- сказалъ онъ,-- я долженъ пріобрѣсти его во что бы то ни стало.

Но изобрѣтеніе совершенно неожиданно остановилось гдѣ-то но дорогѣ изъ Цинцинати. Сгорающій отъ нетерпѣнія, Алонзо едва могъ ждать. Мысль о томъ, что милыя слова Разанны перехватываются какимъ-нибудь распутнымъ воромъ, была для него невыносима. Преподобный отецъ приходилъ очень часто, сѣтовалъ на отсрочку и разсказывалъ, какія мѣры онъ принимаетъ, чтобы ускорить дѣло. Это немного утѣшало Алонзо.

Разъ какъ-то пасторъ вышелъ на лѣстницу и постучалъ къ Алонзо. Отвѣта не было. Онъ вошелъ, съ любопытствомъ оглянулся кругомъ, тихонько затворилъ дверь и подбѣжалъ къ телефону. Изысканно нѣжная, отдаленная мелодія "Скоро, скоро, милый..." пронеслась по инструменту. Пѣвица, по обыкновенію, понижала пять нотъ, слѣдующихъ за двумя первыми въ припѣвѣ, когда преподобный отецъ, голосомъ, совершенно сходнымъ, съ голосомъ Алонзо, только съ чуть замѣтнымъ нетерпѣніемъ, прервалъ ее:

-- Милая?

-- Я, Алонзо.

-- Пожалуйста не пой этого больше на этой недѣлѣ. Попробуй что-нибудь современное.

На лѣстницѣ послышались легкіе шаги, всегда соотвѣтствующіе веселому настроенію. Преподобный отецъ съ дьявольскою улыбкой отскочилъ къ окну и спрятался за тяжелыя занавѣси. Алонзо вошелъ и подбѣжалъ къ телефону.

-- Розанна, дорогая, мы споемъ что-нибудь вмѣстѣ?

-- Что-нибудь современное?-- спросила она съ горькой ироніей.

-- Да, если ты предпочитаешь современное.

-- Пойте сами, если хотите!

Этотъ брюзгливый тонъ удивилъ и обидѣлъ молодого человѣка. Онъ сказалъ:-- Розанна, это на тебя не похоже.

-- Такъ же похоже на меня, мнѣ кажется, какъ ваши вѣжливыя слова похожи на васъ, мистеръ Фитцъ Кларенсъ!

-- Мистеръ Фитцъ Клареннъ! Розанна, въ моихъ словахъ не было ничего невѣжливаго.

-- О, конечно! Я, вѣроятно, не поняла васъ и должна смиренно просить прощенья, ха, ха, ха! Нѣтъ сомнѣнія, что вы сказали: Не пойте этого больше сегодня.

-- Не пойте чего сегодня?

-- Пѣсню, о которой вы говорили, конечно. Какъ мы вдругъ сдѣлались тупы!

-- Я никогда не говорилъ ни о какой пѣснѣ.

-- О, не говорили!

-- Нѣтъ, не говорилъ.

-- Я принуждена замѣтить, что вы говорили.

-- А я обязанъ повторить, что не говорилъ.

-- А! Новая грубость! Довольно, сэръ, я никогда вамъ не прощу. Все кончено между нами.

Затѣмъ послышались сдерживаемыя рыданія. Алонзо поспѣшилъ сказать:

-- О, Розанна, возьми эти слова назадъ! Тутъ какая-то ужасная тайна, какая-то безобразная ошибка. Я совершенно искренно и серьезно говорю, что ни слова не поминалъ ни о какой пѣснѣ. Я бы ни за что въ мірѣ не сталъ оскорблять тебя... Розанна, дорогая... О, отвѣть же. мнѣ! Или не отвѣтишь?

Наступила пауза. Затѣмъ Алонзо услышалъ, что рыданія дѣвушки раздаются все дальше и дальше и зналъ, что она вышла изъ комнаты. Онъ всталъ съ тяжелымъ вздохомъ и поспѣшно вышелъ изъ комнаты, повторяя про себя: "Пойду искать матушку, среди ея бѣдныхъ; она убѣдитъ ее, что я никогда не хотѣлъ оскорбить ее".

Минуту спустя его преподобіе подкрался къ телефону, какъ кошка, предугадывающая дѣйствія своей добычи. Ему пришлось ждать недолго. Нѣжный, дрожащій голосъ, полный раскаянія и слезъ, сказалъ:

-- Алонзо, дорогой, я была неправа. Ты не могъ сказать такую жестокую вещь. Кто-нибудь, вѣроятно, поддѣлался подъ твой голосъ изъ злобы или ради шутки.

Его преподобіе холодно отвѣчалъ голосомъ Алонзо:

-- Вы сказали, что все между нами кончено. Пусть будетъ такъ. Я отвергаю ваше позднее раскаяніе и презираю его!

И онъ, сіяя злобнымъ торжествомъ, ушелъ навсегда изъ этой комнаты, унося съ собою, свое воображаемое изобрѣтеніе.

Черезъ четыре часа послѣ этого Алонзо возвращался съ своей матерью изъ ея любимой поѣздки по бѣднымъ и преступникамъ. Они позвонили въ Санъ-Франциско, но отвѣта не было. Они сѣли ждать передъ безгласнымъ телефономъ и ждали очень долго.

Наконецъ, когда въ Санъ-Франциско садилось солнце, а въ Нупортѣ было уже 3 1/2 часа, какъ наступила темнота на безпрестанно повторяемый окликъ:

-- Розанна!-- послышался отвѣтъ. Но увы, говорилъ голосъ Тети Сусанны:

-- Меня цѣлый день не было дома. Только-что вернулась. Сейчасъ отыщу ее.

Они ждали двѣ минуты, пять минутъ, десять минутъ. Наконецъ, донеслись до нихъ слѣдующія зловѣщія слова:

-- Она уѣхала со всѣмъ своимъ багажемъ къ другой знакомой, сказала она слугамъ. Но я нашла на столѣ въ ея комнатѣ вотъ какую записку; слушайте: "Я уѣзжаю, не старайтесь меня разыскать. Сердце мое разбито. Мы больше никогда не увидимся. Скажите ему, что я всегда буду вспоминать о немъ, когда буду пѣть свою бѣдную. "Скоро, скоро", и никогда не вспомню злыя слова, которыя онъ сказалъ про нее". Вотъ ея письмо! Алонзо, Алонзо, что это значитъ? Что случилось?

Но Алонзо былъ холоденъ и блѣденъ, какъ мертвецъ. Мать его раздвинула бархатныя драпировки и отворила окно. Свѣжій воздухъ возвратилъ сознаніе страдальцу и онъ разсказалъ теткѣ свою печальную исторію. Въ это время мать его разсматривала визитную карточку, которую она нашла на полу, раздвигая занавѣски. На ней было написано:

"Мистеръ Сидней Альджернонъ, Бёрлей. Санъ-Франциско".

-- Злодѣй,-- вскрикнулъ Алонзо и бросился вонъ разыскивать фальшиваго пастора, чтобы убить его. Карточка объяснила все, такъ какъ молодые люди давно разсказали другъ другу всѣ свои романы, находя безконечное множество недостатковъ и слабостей въ своихъ прежнихъ увлеченіяхъ, какъ дѣлаютъ вообще всѣ влюбленные. Въ этихъ изліяніяхъ есть какая-то особенная притягательная сила, непосредственно слѣдующая за поцѣлуями и воркованіемъ.


IV.


Въ слѣдующіе два мѣсяца случилось очень многое. Вскорѣ стало извѣстнымъ, что Розанна, бѣдная, страдающая сиротка, не вернулась къ своей бабушкѣ въ Портландъ, въ Орегонѣ, и ничего не написала ей, кромѣ дубликата ужасной записки, оставленной ею въ отелѣ Телеграфной Горы. Вѣроятно, она убѣдила пріютившаго ее человѣка (если только она была жива) не выдавать ея убѣжища, и всѣ попытки разыскать ее оказались безуспѣшными.

Покорился ли Алонзо? Никогда. Онъ сказалъ себѣ: "Она запоетъ эту милую пѣсню, когда ей будетъ грустно, я найду ее". Онъ взялъ ковровый чемоданъ и переносный телефонъ, отрясъ снѣгъ своего родного города съ ногъ своихъ и отправился искать ее по свѣту. Много штатовъ прошелъ онъ вдоль и поперекъ. Время отъ времени незнакомцы съ удивленіемъ смотрѣли, какъ худой, блѣдный, изможденный человѣкъ съ трудомъ лѣзъ на телеграфный столбъ въ уединенныхъ мѣстахъ, просиживалъ тамъ съ часъ времени, приставивъ къ уху маленькій ящичекъ, затѣмъ со вздохомъ слѣзалъ внизъ и печально шелъ дальше. Иногда они стрѣляли въ него, какъ крестьяне стрѣляютъ въ воздухоплавателей, принимая его за опаснаго сумасшедшаго. Поэтому платье его было все изорвано и самъ онъ весь израненъ. Но онъ все сносилъ терпѣливо.

Въ началѣ своего скитанія онъ часто повторялъ: "Ахъ, если бы я только могъ услышать: "Скоро, скоро, милый!", но къ концу его проливалъ горькія слезы и съ тоской говорилъ: "Ахъ, если бы я могъ услышать что-нибудь другое!"

Такимъ образомъ прошелъ мѣсяцъ и три недѣли; наконецъ, какіе-то сердобольные люди схватили его и посадили въ частный сумасшедшій домъ въ Нью-Іоркѣ. Онъ не противился, потому что всѣ силы покинули его, а съ ними и всякая надежда, всякая бодрость. Надзиратель изъ жалости отдалъ ему свою собственную, удобную гостиную и свою спальню, и ухаживалъ за нимъ съ добротой и преданностью.

Черезъ недѣлю больной могъ уже вставать съ кровати. Весь обложенный подушками, онъ лежалъ на софѣ, прислушиваясь къ жалобному вою пронзительнаго мартовскаго вѣтра и глухому топоту ногъ на улицѣ: было шесть часовъ вечера и Нью-Іоркъ возвращался домой съ работы. Около него горѣлъ яркій огонь въ каминѣ и двѣ лампы. Въ комнатѣ было тепло и уютно, тогда какъ снаружи было холодно и сыро; въ комнатѣ было свѣтло и весело, а снаружи темно и скучно, какъ будто весь міръ освѣщался хартфордскимъ газомъ. Алонзо слабо улыбнулся при мысли, что его любовныя скитанія сдѣлали его маніакомъ въ глазахъ людей и продолжалъ думать на ту же тему. Вдругъ слабые, нѣжные, не звуки, а тѣни звуковъ -- такъ отдаленны и тихи они казались,-- поразили его слухъ. Пульсъ его остановился, онъ слушалъ съ открытымъ ртомъ, едва дыша. Пѣніе продолжалось; онъ все слушалъ, ждалъ и тихо и безсознательно приподнимался изъ своего лежачаго положенія. Наконецъ, онъ воскликнулъ:

-- Это она, это она! О, божественныя, бемольныя нотки!

Онъ подбѣжалъ къ углу, изъ котораго слышались звуки, отдернулъ занавѣску и увидѣлъ телефонъ. Онъ схватилъ его и, когда замерла послѣдняя нота, быстро заговорилъ:

-- О, слава Богу, наконецъ, нашлась! Поговори со мной, Розанна, дорогая! Жестокая тайна открыта, мерзавецъ Бёрлей поддѣлался подъ мой голосъ и оскорбилъ тебя своими дерзкими рѣчами!

Наступила минутная пауза; цѣлая вѣчность для Алонзо. Затѣмъ послышался слабый звукъ и, наконецъ, слова!

-- О, повтори еще разъ эти безцѣнныя слова, Алонзо!

-- Это правда, настоящая правда, моя Розанна; я тебѣ представлю доказательства, полнѣйшія, несомнѣнныя доказательства!

-- О, Алонзо, останься со мной! Не оставляй меня ни на одну минуту! Дай мнѣ почувствовать, что ты около меня. Скажи мнѣ, что мы никогда не разстанемся больше! О, счастливый часъ, благословенный часъ, незабвенный часъ!

-- Мы запишемъ его, моя Розанна; каждый годъ, когда стрѣлка часовъ будетъ показывать эту минуту, мы будемъ праздновать ее благодарными молитвами во всю нашу жизнь.

-- Да, будемъ, будемъ, Алонзо!

-- Четыре минуты седьмого, вечеромъ, всегда будутъ...

-- Двадцать три минуты 1-го, дня, всегда...

-- Какъ, Розанна, гдѣ же ты?

-- Въ Гонололу, на Сандвичевыхъ островахъ. А ты гдѣ? Останься со мной, не оставляй меня ни на минуту. Я не перенесу этого. Ты дома?

-- Нѣтъ, милая, я въ Нью-Іоркѣ -- больной, въ рукахъ докторовъ.

Слабый крикъ, потерявшій всю свою силу, пройдя тысячи верстъ, жужжа долетѣлъ др слуха Алонзо, тихій, тихій, точно жужжанье раненаго комара. Алонзо поспѣшилъ сказать:

-- Успокойся, дитя мое. Это пустяки. Я уже совсѣмъ выздоровѣлъ отъ твоего живительнаго присутствія. Розанна!

-- Я, Алонзо. О, какъ ты напугалъ меня. Ну, говори.

-- Назначь счастливый день, Розанна!

Наступила маленькая пауза. Затѣмъ недовѣрчивый голосокъ отвѣчалъ:-- Я краснѣю, но это отъ радости, отъ счастья. Тебѣ хочется... хочется поскорѣй?

-- Сегодня же вечеромъ, Розанна! О, не откладывай больше! Пусть это совершится сегодня вечеромъ. Сію же минуту!

-- О, ты, нетерпѣливое созданіе! У меня здѣсь никого нѣтъ, кромѣ моего добраго, стараго дяди, бывшаго весь свой вѣкъ миссіонеромъ и теперь оставившаго службу. Никого, кромѣ него и его жены. Я бы такъ была счастлива, если бы твоя мать и твоя тетушка Сусанна.

-- Наша мать и наша Тетя Сусанна, Розанна моя!

-- Да, наша мама и наша Тетя Сусанна,-- мнѣ пріятно называть ихъ такъ,-- я бы такъ желала, чтобы онѣ присутствовали на свадьбѣ.

-- И я бы желалъ. Если бы ты телеграфировала Тетѣ Сусаннѣ, сколько времени ей пришлось бы ѣхать къ тебѣ?

-- Пароходъ выходитъ изъ Санъ-Франциско черезъ два дня. Ѣхать нужно восемь дней. Она будетъ здѣсь 31-го марта.

-- Такъ назначь 1-е апрѣля, Розанна.

-- Помилуй, Алонзо, это выйдетъ апрѣльскій обманъ!

-- Что до этого! Мы будемъ счастливѣйшими изъ всѣхъ обитателей земного шара, которыхъ освѣтитъ солнце этого дня. О чемъ же намъ заботиться? Назначь 1-е апрѣля, дорогая.

-- Пусть будетъ 1-е апрѣля, назначаю отъ всего сердца.

-- О, счастье! Назначь часъ, Розанна.

-- Я бы хотѣла утромъ, утромъ такъ весело. Удобно ли будетъ 8 часовъ утра, Алонзо?

-- Чудеснѣйшій изъ всѣхъ часовъ дня, такъ какъ онъ сдѣлаетъ тебя моей.

Нѣкоторое время слышались слабые, но откровенные звуки, какъ будто шерстогубые, безплотные духи обмѣнивались поцѣлуями. Потомъ Розанна сказала: "Извини меня, голубчикъ, я назначила одному гостю время для визита и меня зовутъ къ нему".

Молодая дѣвушка вошла въ большую залу и сѣла у окошка, выходившее на чудную сцену. Слѣва виднѣлась прелестная Нугуанская долина, украшенная яркимъ румянцемъ тропическихъ цвѣтовъ и граціозными, перистыми кокосовыми пальмами; раскинутые по ней холмы, покрытые блестящею зеленью лимоновъ, апельсинъ и померанцевъ; историческая пропасть, въ которую спихнулъ своихъ побѣжденныхъ враговъ, первый Камехамега,-- мѣсто это забыло, безъ сомнѣнія, свою мрачную исторію, такъ какъ оно улыбается, какъ и все кругомъ, въ полдень подъ сверкающими сводами повторяющейся радуги. Напротивъ виденъ былъ красивый городъ, то здѣсь, то тамъ -- группы черныхъ туземцевъ, наслаждавшихся чудной погодой, а направо разстилался безграничный океанъ, сверкавшій на солнцѣ своими бѣлыми гребнями.

Розанна стояла въ бѣломъ, воздушномъ одѣяніи, обмахивая вѣеромъ свое зарумянившееся, разгоряченное лицо и ждала. Каннскій мальчикъ съ старой синей ленточкой на шеѣ и въ кусочкѣ шелковой шляпы, просунулъ голову въ дверь и доложилъ: "Фриско, Гаоле!

-- Впусти его,-- сказала дѣвушка, дѣлая надъ собой усиліе и принимая величественную осанку. Вошелъ мистеръ Сидней Альджернонъ Бёрлей, одѣтый съ ногъ до головы въ ослѣпительный снѣгъ, т. е. въ тончайшее и бѣлѣйшее ирландское полотно. Онъ быстро двинулся впередъ, но дѣвушка сдѣлала ему знакъ и бросила на него такой взглядъ, чуо онъ сразу остановился. Она холодно сказала:

-- Я исполнила свое обѣщаніе, я повѣрила вашимъ увѣреніямъ, приставанія ваши мнѣ наскучили и я сказала, что назначу день. Я назначаю 1-е апрѣля -- 8 часовъ утра. Теперь уходите!

-- О, моя дорогая! Если благодарность цѣлой жизни...

-- Ни слова. Избавьте меня отъ вашего присутствія, отъ всякаго сношенія съ вами, отъ всякаго признака васъ, вплоть до того времени. Нѣтъ -- никакихъ просьбъ. Я такъ хочу.

Когда онъ ушелъ, она въ изнеможеніи бросилась на стулъ; волненія отняли у нея всякую силу. Наконецъ, она сказала:

-- Какъ легко я могла попасться! Если бы я назначила ему придти часомъ раньше! О, ужасъ, какъ я могла попасться. И какъ подумаешь, что я начала воображать, что люблю этого обманщика, это коварное чудовище. И онъ раскается въ своей гнусности!

Теперь окончимъ эту исторію, такъ какъ сказать остается очень мало. 2-го апрѣля текущаго года въ Гонололскомъ "Вѣстникѣ" было напечатано слѣдующее извѣстіе:

"Обвѣнчаны.-- Въ нашемъ городѣ, по телефону, вчера, въ 8 часовъ утра, преподобнымъ Натаномъ Гэйсъ, при пособіи преподобнаго Натаніэля Дэвиса въ Нью-Іоркѣ, мистеръ Алонзо Фитцъ Кларенсъ, изъ Истпорта Соединенныхъ Штатовъ Мэнъ, съ миссъ Розанной Этельтонъ, изъ Портланда Соед. Шт. Орегонъ, присутствовали: подруга невѣсты миссисъ Сусанна Хоуландъ изъ Санъ-Франциско, такъ какъ она гостила у дяди и тетки невѣсты, преподобнаго мистера Гэйса съ супругою. Присутствовалъ также мистеръ Сидней Адьджернонъ Бёрлей, но до конца бракосочетанія не остался. Красивая, изящно украшенная яхта капитана Хоудорна ожидала счастливую невѣсту и ея друзей, немедленно отплывшихъ въ свадебную поѣздку въ Лахайну и Гамавалу".

Въ тотъ же день въ нью-іоркскихъ газетахъ стояло:

"Обвѣнчаны.-- Въ этомъ городѣ, по телефону, въ половинѣ третьяго утра, преподобнымъ Натаніэлемъ Дэвисомъ, въ соучастіи Натана Гэйсъ изъ Гонололу, м-ръ Алонзо Фитцъ Кларенсъ, изъ Истпорта, въ Мэнѣ, съ миссъ Розанной Этельтонъ, изъ Нортланда, въ Орегонѣ. Присутствовали родные и многочисленные друзья жениха. Послѣ вѣнчанія былъ роскошный завтракъ. Празднество длилось почти до восхода солнца и затѣмъ всѣ отправились въ свадебную поѣздку въ Акваріумъ, такъ какъ состояніе здоровья жениха не допускаетъ болѣе продолжительнаго путешествія".

Вечеромъ этого памятнаго дня мистеръ и миссисъ Алонзо Фитцъ Кларенсъ наслаждались пріятнымъ разговоромъ, касающимся ихъ свадебной поѣздки, какъ вдругъ новобрачная воскликнула:-- О, Лонни, я забыла! Я сдѣлала то, что хотѣла.

-- Сдѣлала, дорогая?

-- Конечно, да. Я его одурачила 1-е апрѣля! И сказала ему это! О, это былъ восхитительный сюрпризъ! Онъ стоялъ въ черномъ фракѣ въ то время, какъ ртуть въ термометрѣ зашла за верхушку его и ждалъ, чтобы его обвѣнчали. Жалко, что ты не видѣлъ, какъ онъ взглянулъ на меня, когда я шепнула ему на ухо истину. Ахъ, его злоба стоила мнѣ многихъ слезъ и страданій, но тутъ весь мой гнѣвъ прошелъ. Всякое мстительное чувство исчезло изъ моего сердца и я сказала ему, что прощаю ему все, и просила его остаться. Но онъ не захотѣлъ. Онъ сказалъ, что будетъ жить для того, чтобы мстить, и что сдѣлаетъ такъ, что наша жизнь будетъ для насъ проклятіемъ. Но вѣдь онъ не можетъ сдѣлать этого, мой милый? Можетъ, или нѣтъ?

-- Никогда въ свѣтѣ, моя Розанна!

Тетя Сусанна, орегонская бабушка и молодая пара и ея истпортскіе родственники до сихъ поръ всѣ очень счастливы и, вѣроятно, такими останутся навсегда. Тетя Сусанна привезла новобрачную съ острововъ, проводила ее по нашему континенту и имѣла счастье быть свидѣтельницей восторженной встрѣчи обожающихъ другъ друга супруговъ, до этой минуты никогда въ жизни не встрѣчавшихся.

Одно слово о злодѣѣ Бёрлей, который чуть не разрушилъ своими подлыми махинаціями счастья нашихъ бѣдныхъ молодыхъ друзей. Разсердившись на обидѣвшаго его, по его мнѣнію, безпомощнаго ремесленника, онъ бросился на него, съ убійственнымъ замысломъ схватить его, и упалъ въ котелъ съ кипящимъ масломъ, гдѣ и кончилъ жизнь, прежде чѣмъ его успѣли вытащить.