# Дети на войне

Ариадна Владимировна Тыркова

## Аріадна Тыркова.


## ДѢТИ НА ВОЙНѢ.


I.


Казачій офицеръ разсказывалъ о войнѣ на кавказскомъ фронтѣ, это былъ веселый петроградецъ, привыкшій обо всемъ говорить съ усмѣшкой, что не мѣшало ему быть отличнымъ воиномъ.

Съ легкостью, искушеннаго гостиной болтовней, забавника, передавалъ онъ немъ подчасъ дѣйствительно смѣшныя, подчасъ ужасающія подробности не столько даже похода, сколько вражды и злобы, раскалившей Кавказъ. И о казакахъ, какъ на войнѣ просыпается въ нихъ старая запорожская закваска, говорилъ нашъ собесѣдникъ.

-- Ѣдешь по курдской деревнѣ, только что усмиренной. Еще кругомъ все дымится, а ужъ гдѣ-нибудь, подъ чинаромъ, сидитъ бородатый казакъ, и возится съ курдскими ребятишками. Прежде всего головы имъ обрѣетъ. "Одна, говоритъ, нечистота эти ихъ волоса!" Достанетъ мыла, намоетъ, натретъ его полотенцемъ до красна, такъ что у малыша слезы изъ глазъ. Потомъ усадитъ ихъ рядкомъ, точно утятъ; дастъ по куску сахару и начнетъ чаемъ поить. И этого мало. Деревня пустая. Гдѣ же тамъ отца или мать разыскивать. Такъ умудрились съ какой-нибудь оказіей курдскихъ чертенятъ къ себѣ домой отправлять. "У насъ хлѣба въ станицѣ хватитъ и на бусурманское дитё. Да не хай его попъ окреститъ!" Порядочно они такихъ черномазыхъ на Донъ къ себѣ послали.

Офицеръ посмѣивался. А мнѣ чудились жаркія каменныя долины, разоренныя сакли, и среди нихъ чернѣютъ глаза, блестящіе, влажные, звѣриные и выразительные глаза маленькихъ южанъ. Что они видѣли? Что унесли они въ мягкій щедрый просторъ русскихъ степей?


II.


Какъ трудно сочетать дѣтскій взглядъ, дѣтскую улыбку и войну.

А вѣдь дѣти всюду вплелись въ нее.

Жизнь, наша обычная жизнь, вплотную подходитъ къ узкой полосѣ окоповъ, къ царству войны.

Помню, на Рапкѣ, широкое песчаное поле, освѣщенное весеннимъ солнцемъ. Было тихо. Только разъ или два, справа надъ лѣсомъ, раздалось тяжелое уханье, поднялись черные столбы снарядовъ. Кто знаетъ, куда они упали; можетъ, въ землянку или просто въ кучку обѣдающихъ солдатъ, а можетъ, въ пустое мѣсто? Никто но обращалъ вниманія на эти одинокіе выстрѣлы. По полю, увязая въ пескѣ, бродили солдаты, тащились обозныя телѣги. Тутъ же рядомъ крестьяне работали, кто съ плугомъ или бороной, кто съ лопатой. На самомъ краю деревни, среди не столько даже разбитыхъ, сколько растащенныхъ на дрова халупъ, торчало два уцѣлѣвшихъ дома. Вокругъ нихъ, сіяя бѣлыми звѣздами, цвѣлъ вишневый садъ. Огромная, старая груша, корявая, развѣсистая, тоже вся убралась розоватыми гирляндами. Нѣжнымъ цѣломудреннымъ запахомъ былъ напитанъ ясный теплый воздуха". Небо синее, веселое, безъ единаго облачка. Яркой голубизной отражалось оно въ небольшомъ пруду, около котораго женщина мыла бѣлье. И двое ребятъ, кудрявыхъ, бѣлоголовыхъ, съ хворостинками въ рукахъ, ворошили какую-то заманчивую болотною дрянь около берега. Дѣлали все, что всегда дѣлаютъ ребята, которыя спѣшатъ все потрогать, поболтать, пощупать, вообще открывать вселенную.

И на нашу долю досталась частица ихъ любознательности. Такъ, глянули, и опять опустили курносые носы къ большому комку лягушачьей икры, которую удалось одному изъ нихъ подцѣпить на хворостинку.

Вокругъ чернѣли свѣжія ямы. Слѣды снарядовъ, которыми вчера, въ это самое время, осыпали и конецъ деревни, и дорогу, и часть маленькаго дворика. Но вѣдь это было вчера. Сегодня тихо. Женщины вернулись къ работѣ, дѣти къ игрѣ.


III.


Зимой имъ было хуже. Тѣсно, холодно, неуютно, даже страшновато тѣмъ, кто, утекая отъ гормана, долженъ былъ просить прибѣжища въ чужихъ халупахъ.

Въ тѣхъ же краяхъ, въ большой деревнѣ, въ первый разъ увидала я бѣглецовъ. У многихъ домъ былъ совсѣмъ близко. Но неприступной чертой отдѣлила ихъ отъ родного крова линія окоповъ и вражескихъ и нашихъ.

Бѣлые, безпорядочно разбросанные по обоимъ берегамъ рѣки, дома съ земляными полами, съ холодными рамами, съ той смѣсью неряшливости и первыхъ стремленій къ нарядности, которой отличаются халупы польскихъ крестьянъ, были биткомъ набиты солдатами. Хозяева но неволѣ отодвигались въ сторону, сбивались въ кучу, въ одну комнатку. А тутъ еще бѣглецы, больше всего женщины съ дѣтьми. По углямъ, на доскахъ, на тряпкахъ лежали грудные. Эти ничего не видѣли и ничего не понимали. Погибали. И смерть ихъ похожа была на гибель цвѣтка, скошеннаго косой.

Тѣ, что постарше, тѣмъ война причинила уже не только тѣлесныя, но и душевныя страданія. Конечно, и въ тѣснотѣ чужого жилья ребята возились, дрались, играли, плакали и смѣялись. Но, когда въ дверяхъ появлялось новое лицо, не дѣтская тревога внезапно гасила блескъ сѣрыхъ, синихъ, черныхъ глазъ маленькихъ изгоевъ.

Эти взгляды -- одно изъ первыхъ моихъ незабываемыхъ военныхъ впечатлѣній.


IV.


И дѣти -- солдаты встрѣчались мнѣ.

Шелъ полкъ на позиціи по грязной, размытой дорогѣ. Солдаты скользили, подбирали шинели, точно юбки, и не могли спастись отъ липкихъ, тяжелыхъ комковъ. Моросилъ дождь. Было трудно, напряженно тѣмъ рабочимъ, сѣрымъ напряженіемъ, которое на войнѣ томитъ едва-ли не больше, чѣмъ самые бои.

Между рядами солдатъ шагалъ, съ трудомъ вытягивая изъ слякоти маленькія ноги въ большихъ сапогахъ, мальчикъ лѣтъ двѣнадцати. За спиной мѣшокъ. Съ боку чайничекъ, въ рукахъ винтовка. Совсѣмъ настоящій землячекъ. Я смотрѣла на него и старалась себѣ представить это дѣтское круглое лицо въ тѣсной канавѣ окоповъ, въ напряженности отовсюду подстерегающей опасности. И жутко было.

Рота, сбиваясь и путаясь, обходила полную водой яму. Бородатый, рыжій солдатъ, смѣясь, подхватилъ мальчонку подъ мышки, и перетащилъ его, точно щенка, на другой край. Такъ мягко, такъ заботливо сдѣлалъ это, что и подумала:

"Можетъ быть это отецъ и сынъ?"

Позже я не разъ видѣла ту-же заботливую, прикрывающуюся усмѣшкой, нѣжность солдата къ дѣтямъ, проскользнувшимъ въ ихъ ряды.

Точно присутствіе ребенка лучемъ расходится по солдатскимъ рядамъ. Грѣетъ, и свѣтить, и говорить о чемъ-то своемъ, домашнемъ, что осталось тамъ, далеко, въ родномъ краю.


V.


И просто къ дѣтямъ такъ-же относятся солдаты. Постоянно видишь, какъ около части, которую поставили во вторую линію, на отдыхъ, вертятся ребятишки. Солдаты ихъ кормятъ, балуютъ, возятся съ ними, забавляютъ и сами забавляются, какъ маленькіе.

Пока автомобиль мчался по Галиціи, отъ Львова къ Карпатамъ, сколько разъ мелькнула предо мной та же картина.

Деревня. Рядъ мазанокъ, въ родѣ нашихъ черниговскихъ. Опираясь на плетень, стоитъ дивчина, круглолицая, чернобровая и, блестя бѣлыми зубами, болтаетъ съ солдатомъ, у котораго то на рукахъ, то на плечахъ виснутъ ребята. А ужо если дорогой мелькнетъ дымокъ походной кухни, значитъ, тутъ же около увидишь нѣсколько дѣтскихъ головокъ, внимательно устремленныхъ къ кашевару.

Потомъ я узнала, что большинство командующихъ частями, просто отдало приказъ дѣтямъ и женщинамъ давать изъ солдатскаго котла.

Но рѣзче всего врѣзалась въ мою память одна картинка:

Было это подъ Козювкой. Прямо надъ селомъ, дальше къ Венгріи, была гора, которая переходила изъ рукъ въ руки, стоила страшныхъ жертвъ. Въ тѣ дни, послѣдніе, полгоры было въ нашихъ рукахъ, а другая половина была въ ихъ.

Въ прелестной, лѣсной долинѣ, по которой мы ѣхали, слышны были отрывистые звуки.

-- Сегодня тихо,-- сказалъ офицеръ.

Гостепріимно вводилъ онъ насъ въ страшныя сѣни войны.

Дорогой, когда пришлось итти пѣшкомъ, передъ нами развернулась вся кипучая предъокопная жизнь части, которая нѣсколько недѣль находилась въ непрерывномъ бою. Бараки, землянки, чистка и починка пулеметовъ и винтовокъ, стряпня, стирка, околодокъ, кипятильникъ -- все тутъ было. Вся эта сложная хозяйственная суета, безъ которой не можетъ нигдѣ обойтись человѣческая толпа.

Но, когда я присматривалась къ лицамъ солдата, и офицеровъ, я замѣчала, что во мѣрѣ того, какъ мы подвигаемся впередъ, съ каждымъ шагомъ, приближающимъ насъ къ зловѣщей Козювкѣ, лица становятся сосредоточеннѣе, сурьезнѣй. И, сознаюсь, невольно вздрагивала, когда знакомый звукъ заставлялъ дрожать голубой, чистый весенній воздухъ.

-- Ничего,-- ободрялъ меня офицеръ,-- это не они. Это мы. Сегодня они сюда не стрѣляютъ,-- и поправился:-- пока не стрѣляли.

Уже совсѣмъ близко отъ нашей передовой батареи, дорога круто повернула. Узкая долина, но которой бѣжалъ бурливый горный ручей, замыкалась съ обѣихъ сторонъ стѣнами скалъ, поросшихъ высокими старыми соснами. Настоящій альпійскій пейзажъ. Но среди него, нарушая и разрывая знакомую, условную красоту, сновали озабоченныя, дѣловитыя сѣрыя солдатскія фигуры.

А на краю дороги, гдѣ молодо-зеленая весенняя трава, краснымъ пятномъ бросился мнѣ въ глаза платокъ дѣвочки, сидѣвшей среди какихъ-то узловъ. Надъ ней, съ винтовками въ рукахъ, два солдата.

-- Это что же за дѣвочка у васъ?-- спросила я.

-- Здѣшняя, дѣвчонка-то. Австріячка. Изъ Козювки. Мать-то побѣжала въ деревню. Корова у ей тамъ осталась. Извѣстно, жалко скотину. Надо сбѣгать. Ну, а дѣвчонка у насъ, пускай посидитъ.

Солдатъ былъ самый обыкновенный, корявый, волосатый, и поглядывалъ сѣрыми глазками на офицера. Какъ бы чего изъ-за дѣвчонки не вышло.

Офицеръ засмѣялся.

-- Это у нихъ постоянно такъ. Вѣчно имъ ребятъ подкидываютъ.

Дѣвочка, лѣтъ восьми, хорошенькая, круглолицая, спокойно смотрѣла на насъ широкими голубыми глазами. На ея личикѣ не было ни печали, ни страха. Скорѣе изумленное любопытство, то, которое бываетъ у дѣтей въ кинематографѣ. Очень ужъ это все было занятно. Да и дѣйствительно похоже на кинематографъ.

Тогда-же, при насъ, обстрѣляли и этотъ лѣсъ, и бараки, и дорогу. Въ тотъ день все обошлось благополучно. Ну а что дальше было -- всѣ знаютъ...

Порой, среди тревогъ, и горя, и обидъ, порождаемыхъ войной, мелькаетъ у меня отрывистая мысль:

"Нашла-ли баба изъ Козювки свою корову? Что сталось и съ ней и съ ея голубоглазой дочкой въ красномъ платкѣ?"

Платочекъ на ней былъ завязанъ совсѣмъ такъ, какъ у нашихъ дѣвочекъ по деревнямъ. И мнѣ иногда кажется, что тамъ въ лѣсу, около разрушенной деревни, осталась одна изъ моихъ маленькихъ землячекъ.


"Пряникъ осиротевшим дѣтямъ", Петербургъ, 1916