# Грешная дочь

Уильям-Аллен Уайт

Перевод Лидии Давыдовой.

Текст издания: журнал "М╕ръ Бож╕й", No 4, 1899.

## АЛЛЕНЪ УАЙТЪ.


Переводъ съ англійскаго.


## Грѣшная дочь.


Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, дочь старика Вилея работала на фабрикѣ. Она была хорошенькой дѣвушкой, и естественно, сосѣди много говорили о ней, потому что, вопреки теоріи, гласящей, что бѣдность и добродѣтель неразлучны, люди, живущіе по теченію рѣчки Джерсей-Крикъ, нисколько не лучше обитателей аристократическихъ кварталовъ Нью-Іорка. Когда она ушла съ фабрики, сосѣди объяснили это тѣмъ, что управляющій былъ съ ней слишкомъ любезенъ. Впрочемъ, если бы она осталась на фабрикѣ, то и это объяснили бы тою же причиной. Она стала ходить въ театръ съ молодыми людьми, которые поднимали воротникъ своего пиджака и носили его зимой и лѣтомъ вмѣсто пальто.

Уйдя съ фабрики, она осталась жить у отца и яко бы занималась у него хозяйствомъ. Онъ работалъ въ мастерской, гдѣ-то на окраинѣ, возвращался домой по вечерамъ усталый и угрюмый и рано ложился спать. Онъ спалъ въ комнатѣ за кухней, а дочь его -- въ передней комнатѣ. Онъ не зналъ, когда она возвращается ночью домой, да и нисколько этимъ не интересовался. Онъ не обращалъ также вниманія на то, что маленькіе братья и сестры дразнили его старшую дочь молодыми людьми, бывавшими у нихъ въ гостяхъ. Если бы другіе члены семьи дразнили десятилѣтнюю сестренку, которая была главной зачинщицей такихъ разговоровъ, отецъ также мало обращалъ бы вниманія на ихъ болтовню. Старшая дочь дѣлала его очень счастливымъ своей безхитростной лаской, хотя, конечно, онъ не отдавалъ себѣ отчета въ томъ, что его чувство къ ней и то желаніе поскорѣе вернуться домой къ ужину, которое онъ испытывалъ въ теченіе дня, и было счастіемъ.

Но, безсознательно, дочь сдѣлалась ему очень дорога. Онъ не умѣлъ анализировать своихъ чувствъ, но, тѣмъ не менѣе, не могъ не замѣчать ея красоты и не гордиться ею; когда она наряжалась, уходя куда-нибудь, а уходила она очень часто, родительская гордость ослѣпляла его и онъ не замѣчалъ кричащей яркости ея платья, ея взбитыхъ волосъ и бьющаго въ глаза неестественнаго румянца на ея хорошенькомъ личикѣ. Очень возможно, что онъ былъ настолько ненаблюдателенъ, что не замѣтилъ бы всего этого, даже если бы и не любилъ ея такъ сильно. Но другіе отцы, у которыхъ были дочери, прекрасно все замѣчали, и сосѣдки, у которыхъ были взрослые сыновья, не упоминали въ семейномъ кругу имени миссъ Билей. Только когда она неожиданно для всѣхъ вступила въ странствующую труппу актеровъ и отправилась съ ними на западъ играть "Дочь фермера" и "Бѣлую рабыню", имя ея стало свободно произноситься въ аристократическихъ кружкахъ Джерси-Крика, и затѣмъ она точно умерла для всѣхъ. М-съ Гинклей, которая смотрѣла за дѣтьми и вела хозяйство въ домѣ осиротѣвшаго старика, часто говорила любопытнымъ сосѣдкамъ: "У меня просто сердце надрывается, когда я вижу, какъ м-ръ Билей тоскуетъ и убивается по этой дѣвчонкѣ. А когда онъ получаетъ отъ нея письмо, онъ читаетъ его вслухъ за ужиномъ, и ужъ такъ бываетъ доволенъ. Боже мой, бѣдный старикъ! Хотѣла бы я знать, знаетъ ли онъ..." Обыкновенно она заканчивала свои разсужденія, говоря со вздохомъ: "Я, во всякомъ случаѣ, ничего не скажу ему".

Разлука -- удивительная вещь. По своей способности измѣнять людей и ихъ взаимныя соотношенія, она подобна темнотѣ. Хотя Али выросла на его глазахъ, старикъ почти никогда не перемолвился словомъ со своей дочерью. Отецъ никогда не задумывался надъ тѣмъ, чѣмъ была его дочь. Въ мысляхъ его она оставалась только "ею". Они были чужими, но когда онъ началъ забывать ея присутствіе, онъ сталъ постоянно думать о томъ, что бы онъ хотѣлъ ей сказать. "Она" исчезла и мѣсто ея заняли мечты, совершенно отличныя отъ его прежняго представленія о своей дочери. Онъ скучалъ по ней и жаждалъ высказать ей всю свою любовь. Среди шума машинныхъ колесъ онъ бормоталъ себѣ подъ носъ длинные разговоры, которые ему хотѣлось вести съ нею, и въ письмахъ, которыя онъ изрѣдка писалъ ей, онъ царапалъ кое-что изъ этихъ нѣжностей.

Однажды она написала, что вернется домой на каникулы, и онъ былъ очень радъ. Онъ читалъ и перечитывалъ это письмо, и за ужиномъ прочелъ его вслухъ м-съ Гинклей и дѣтямъ. Когда онъ читалъ его, то ни онъ, ни его слушатели не представляли себѣ, сколько чувства было вложено въ простыя слова: "мнѣ хочется опять быть дома со всѣми вами". Эти слова должны были выразить цѣлую повѣсть одиночества, отчаянія и душевной муки, но они были обыденны и не производили никакого дѣйствія. Если бы кто нибудь сказалъ м-съ Гинклей, что у "этой дѣвчонки" могутъ быть какія-либо человѣческія чувства, она бы не повѣрила, и всякія увѣренія упали бы на безплодную почву.

Когда насталъ день ея возвращенія, м-съ Гинклей оставила домъ Билей, но старикъ устроилъ себѣ праздникъ и не пошелъ на работу. Онъ радовался при мысли, что сможетъ теперь сказать ей тѣ ласковыя слова, которыя накопились у него за душѣ, и въ то же время боялся, что дочь настолько выше его, что вся его нѣжность окажется ей ненужной. Онъ надѣлъ свое лучшее платье и услалъ изъ дому всѣхъ дѣтей. Въ домѣ все было прибрано, какъ передъ приходомъ гостей: онъ самъ убралъ все и въ комнатахъ царила праздничная тишина чопорность. Онъ сидѣлъ въ первой комнатѣ, ожидая ее. Когда онъ услышалъ голоса на улицѣ и узналъ голосъ дочери, сердце у него забилось; но, заглянувъ въ окно, онъ увидѣлъ какого-то посторонняго мужчину вмѣстѣ съ нею, и сердце его упало.

Отецъ и дочь встрѣтились у двери. Онъ протянулъ ей руку и она вошла, сопутствуемая незнакомымъ мужчиной; отецъ смущенно привѣтствовалъ ее.

-- Ну, Али -- проговорилъ онъ растерянно, и черезъ нѣкоторое время прибавилъ:-- какъ поживаешь?

Она отвѣтила ему, улыбаясь, и старикъ продолжалъ говорить тѣмъ же неестественнымъ тономъ, искоса поглядывая на незнакомца, который такъ и не былъ ему представленъ.

-- Ты, вѣрно, сдѣлалась теперь такой важной барыней...

-- Нѣтъ ли у тебя чего-нибудь поѣсть, па?-- спросила молодая дѣвушка, снимая перчатки и бросая на кровать свою замысловатую, но уже порядкомъ истрепавшуюся шляпу.-- Я умираю отъ голода. Мы сегодня съ утра ничего не ѣли.

Старикъ поспѣшилъ въ кухню, и когда онъ вернулся, незнакомца уже не было. Али не прикоснулась къ тому, что онъ принесъ, но повернулась къ нему и охватила руками его шею. На глазахъ ея были слезы, когда она сказала:

-- О, на, какъ хорошо быть опять дома!

Отецъ собралъ всѣ свои силы, чтобы избѣгнуть обычныхъ привѣтственныхъ словъ, и началъ дрожащимъ голосомъ:

-- Али, ты, можетъ быть... можетъ быть, тебѣ приходило въ голову, что твой старикъ забылъ тебя... но, Али, я... ты знаешь, я ужасно много о тебѣ думалъ...

Больше онъ ничего не могъ сказать и только поцѣловалъ ее, но и этого уже было много. Потомъ они оба успокоились и начали говорить о дѣтяхъ, о которыхъ она много разспрашивала, и о сосѣдяхъ, о которыхъ она не спрашивала ничего.

Странствующая труппа потерпѣла фіаско и Али собиралась пожить дома. Разлука научила и ее, и отца цѣнить другъ друга. Отецъ такъ радъ былъ ея возвращенію, что даже не замѣчалъ исчезновенія сосѣдей, которые какъ будто стали избѣгать ихъ домъ. Когда онъ приглашалъ кого-нибудь изъ нихъ въ гости и они подъ тѣмъ или инымъ предлогомъ уклонялись, онъ принималъ всѣ ихъ объясненія за чистую монету и не задумывался надъ ними.

Его отцовская гордость не знала никакихъ границъ. Однажды, когда у нихъ въ мастерской во время обѣденнаго перерыва между молодыми рабочими завязался раговоръ о хорошенькихъ дѣвушкахъ, онъ вмѣшался въ него, и заявилъ:

-- А я вамъ скажу, братцы, что у меня дома есть такая дѣвушка, которая забьетъ всѣхъ вашихъ, вмѣстѣ взятыхъ. Вотъ, придите какъ-нибудь въ праздникъ ко мнѣ -- сами увидите.

А когда молодежь переглянулась между собой и засмѣялась, старикъ тоже засмѣялся и повторилъ:

-- Я знаю, что говорю: она самая хорошенькая изъ всѣхъ, какія здѣсь есть.

Вечеромъ онъ разсказалъ ей про этотъ разговоръ, про то, какъ всѣ смѣялись, и какъ онъ все-таки настаивалъ на своемъ; но она стояла у плиты и онъ не видѣлъ, какъ глаза ея вспыхнули ненавистью, когда она наклонилась надъ кухонной посудой. Старикъ и дѣти продолжали болтать, пока она не совладала съ собой и не присоединилась къ семейной группѣ со своимъ обычнымъ спокойнымъ видомъ.

Въ эту ночь она долго не могла заснуть и много разъ переворачивала на всѣ лады свою подушку. Она проклинала жизнь и людей, и хотѣла заставить ихъ страдать. Позоръ отца и мысль, что она не можетъ защитить его, приводили ее въ неистовство. Когда уже почти начало свѣтать, она доплакалась до того, что, наконецъ, заснула. Ее разбудилъ отецъ, выгребавшій угли изъ кухонной плиты; она посмотрѣла на старика и ее охватила великая любовь къ нему. Весь этотъ день, занимаясь хозяйствомъ, она думала объ отцѣ. Ей казалось, что жизнь съ нимъ, дѣйствительно, стоитъ того, чтобы жить, и она была рада, что, вернувшись домой, порвала со всѣми своими прежними знакомыми. Но она ненавидѣла людей -- тотъ узкій мірокъ, который для нея былъ цѣлымъ міромъ, который не хотѣлъ забыть ея прошлаго и вымещалъ его на единственномъ дорогомъ для нея существѣ. Тѣ же мысли, которыя мучили ее ночью, преслѣдовали ее и днемъ. Она съ нетерпѣніемъ ждала возвращенія отца.

Она издали услышала его шаги, пошла къ нему навстрѣчу и поцѣловала его. Старикъ немного былъ пораженъ неожиданностью такого привѣтствія, но оно доставило ему удовольствіе. Онъ присѣлъ на скамеечку во дворѣ, а она осталась стоять въ дверяхъ. Они поговорили о семейныхъ дѣлахъ, и затѣмъ старикъ сказалъ неожиданно: "Ты не можешь вообразить, что мнѣ и съ Гинклей сказала про тебя только-что". Молодая дѣвушка поблѣднѣла и ничего не отвѣтила. Были сумерки и старикъ не видѣлъ ея лица. "Она сказала,-- продолжалъ отецъ,-- м-ръ Билей, знаете, вы напрасно держите эту Али у себя въ домѣ". Я говорю: "Отчегоже напрасно, м-съ Гинклей?" А она все твердитъ свое: "напрасно, да и только". Я думаю, м-съ Гинклей хотѣла сказать, что ты стала такая хорошенькая... и все такое... и тебѣ скучно здѣсь въ Джерсей-Крикѣ со своимъ старикомъ-отцомъ и ребятишками".

Странныя вещи происходили въ это время въ душѣ дѣвушки -- страстное желаніе облегчить себя признаніемъ, высказать все, брало верхъ надъ всѣми другими соображеніями. Отецъ спрашивалъ ее: "Вѣдь ты не стыдишься жить здѣсь со своимъ бѣднымъ, старымъ па, Али?"

За этимъ вопросомъ послѣдовало короткое молчаніе. Сердце старика сжалось. Онъ не зналъ, отчего она молчитъ, и подумалъ, что она дѣйствительно стыдится его бѣдности.

-- Али,-- сказалъ онъ, подходя къ ней и обнимая ее.-- Маленькая моя дѣвочка... хочешь, уѣдемъ отсюда... непремѣнно уѣдемъ.

Али вырвалась изъ его объятій, чувствуя, что не сможетъ сдержать себя, если останется съ нимъ, и быстро пошла въ кухню. Старикъ не замѣтилъ патетической дрожи въ ея голосѣ, когда она крикнула своей младшей сестрѣ, игравшей на дворѣ:

-- Дженни, Дженни, сходи принеси мнѣ щепокъ на растопку. Надо готовить папѣ ужинъ.-- Потомъ она прибавила болѣе твердымъ голосомъ, обращаясь къ отцу:-- Какъ тебѣ могла придти въ голову такая глупость -- уѣхать отсюда.

Старикъ смотрѣлъ на нее со счастливой улыбкой.

На другой день, сидя за работой, старикъ Билей повѣрялъ свои мысли большому колесу машины, и большое колесо отвѣчало тихимъ монотоннымъ согласіемъ на все, что онъ говорилъ. Она всегда была хорошей дочерью, говорилъ онъ, и колесо отвѣчало ему, что онъ совершенно правъ.

Послѣ того, какъ она вернулась изъ поѣздки со странствующей труппой, она стала даже заботливѣе къ нему, чѣмъ раньше. Со времени своего возвращенія она всѣ вечера оставалась дома. Почему же о ней говорятъ такія вещи? Что жъ такое, что за ней ухаживали? Развѣ за другими дѣвушками не ухаживаютъ?-- Ухаживаютъ, конечно, успокоительно бормотало колесо.-- Развѣ она хуже другихъ дѣвушекъ и развѣ она виновата, что у ней не было матери?-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, рѣшительно стучало колесо, негодуя вмѣстѣ съ нимъ на сосѣдей, которые говорили ему уже не намеками, а прямо, что его дочь не должна оставаться въ Джерсей-Крикѣ. Въ обѣденное время онъ стоялъ въ сторонѣ отъ остальныхъ рабочихъ и въ одиночествѣ ѣлъ принесенный изъ дому пирогъ. Мысль о томъ, что сказала ему м-съ Гинклей сегодня утромъ, когда онъ проходилъ мимо ея дома, идя на работу, приводила его въ ярость; вспоминая объ этомъ разговорѣ, онъ удивлялся теперь, какъ онъ могъ спокойно стоять и выслушивать ея слова, не возразивъ ей ничего. Какъ хотѣлось ему теперь вернуться къ ней и бросить ей въ лицо все, что онъ думалъ по поводу ея словъ.

Какъ только мужчины ушли изъ дому и дѣти высыпали на улицу, женское населеніе Джерсей-Крика узнало о поступкѣ м-съ Гинклей. Она разсказала имъ, какъ м-ръ Билей безмолвно и пристыженно выслушать ея протестъ противъ пребыванія "такой дѣвушки" въ ихъ честномъ кругу. Женщины, ошибочно принявъ нѣмое удивленіе старика за признаніе вины, дали волю своему благородному негодованію и постановили рѣшеніе, что м-съ Гинклей должна пойти къ нему въ домъ и повторить дочери то, что она уже сказала отцу.

М-съ Гинклей, не теряя времени, отправилась исполнить возложенную на нее миссію и затѣмъ вернулась прямо къ одной изъ сосѣдокъ, гдѣ нѣсколько женщинъ ожидали ея рапорта.

-- Ну, я все сказала,-- заявила она, опускаясь на качалку съ сознаніемъ исполненнаго долга.-- Я не теряла даромъ словъ, а прямо и просто сказала ей, какъ мы всѣ понимаемъ ея поведеніе и что ей нужно идти туда, гдѣ мѣсто такимъ, какъ она; я сказала, что отецъ ея все знаетъ и уже согласился на то, чтобъ она уѣзжала -- во всякомъ случаѣ, онъ ничего не сказалъ противъ. О, я думаю, она больше ужъ не станетъ разгуливать здѣсь въ своихъ нарядныхъ платьяхъ! Что она сказала? Да, Боже мой, что же она могла сказать? Ничего она не сказала, даже не заплакала, дрянная дѣвчонка, когда я разсказала ей, какъ ея старый на повѣсилъ голову и молчалъ послѣ моихъ словъ. И такъ какъ больше говорить было нечего, и она не хотѣла ничѣмъ объяснить своихъ поступковъ, я встала и ушла.

Можетъ быть, колесо сообщило старику кое-что изъ происшедшаго въ его отсутствіе, потому что оно стонало и скрипѣло, какъ въ агоніи, все послѣобѣденное время и совершенно истомило нервы старика. Въ три часа онъ не могъ больше выдержать этой муки и ушелъ съ фабрики, попросивъ управляющаго поставить на его мѣсто кого-нибудь другого. Въ теченіе получаса, пока онъ торопливо шелъ домой, тысячи страшныхъ мыслей вертѣлись въ его головѣ. А вдругъ его дочь въ самомъ дѣлѣ была виновата, думалъ онъ, и ненавидѣлъ себя за эти мысли. Онъ только теперь понялъ, какъ непростительно невнимателенъ онъ былъ по отношенію къ ней: вспомнилъ, что позволялъ ей знаться, съ кѣмъ она хотѣла, и съ содроганіемъ думалъ о большомъ городѣ, гдѣ она жила со странствующей труппой. До тутъ же онъ вспомнилъ объ ея добротѣ, объ ея ласкѣ, и эти воспоминанія дѣлали его счастливымъ. Мысли его кружились, какъ въ головѣ пьянаго человѣка. Проходя мимо дома м-съ Гинклей, онъ увидѣлъ ее въ дверяхъ. Она сказала что-то, чего онъ не разслышалъ, но инстинктивный страхъ, что она могла говорить и съ его дочерью, заставилъ его еще ускорить шаги.

Въ домѣ было тихо, темно-синія занавѣски на окнахъ были спущены. Когда онъ вошелъ, въ его душѣ уже не было никакихъ чувствъ, кромѣ полной увѣренности въ невинности дочери. Вся ея доброта встала передъ нимъ, когда онъ вошелъ въ кухню. Не обращая вниманія на какой-то ѣдкій запахъ, наполнявшій кухню, онъ прошелъ въ комнату.

Въ ту же минуту онъ понялъ все. Онъ вспомнилъ лицо м-съ Гинклей на улицѣ и сразу догадался, что она сказала дочери, какое она нанесла ей оскорбленіе. Онъ думалъ теперь только о ней и съ необыкновенной ясностью представлялъ себѣ, что она приметъ смерть его дочери за признаніе. Онъ зналъ также, что дочь его наложила на себя руки, чтобы спасти его отъ позора. Онъ поднялъ лежавшій на полу револьверъ, увидѣлъ, что тамъ остался еще одинъ зарядъ. И въ головѣ у него неожиданно созрѣлъ безумный планъ -- выдать себя за убійцу дочери, чтобы снять съ нея пятно самоубійства, которое въ глазахъ людей было равносильно признанію.

Черезъ часъ этотъ планъ былъ приведенъ въ исполненіе. Въ судебныя книги Джерси-Крика былъ внесенъ новый преступникъ, запись о которомъ гласила:

"Джонъ Билей, рабочій, 60 лѣтъ. Арестованъ за убійство своей дочери Алисы Билей. Сознался въ своемъ преступленіи".


Л. Давыдова.


"Міръ Божій", No 4, 1899