# Рассказы каменного века

Герберт Джордж Уэллс

A Stories of the Stone Age

Перевод Николая Морозова (1909).

## Герберт Уэллс.


## Рассказы каменного века.


A Story of the Stone Age (Stories of the Stone Age). The Idler, May, Jul, Aug, Nov, 1897.


Переводчик Н. Морозов (1909).


Первая публикация перевода: Уэллс Г. 50 тысяч лет назад: Рассказ из каменного века. - СПб.: Пантеон, 1909. - 133 с.

Источник текста : Уэллс Г. Собрание фантастических романов и рассказов. Т. 5. - М.: Век (Литературная газета), 1995. - 397 с. С.323 - 392.

Примечание: печаталось по собранию сочинений Уэллса, выпущенном издательством "Земля и Фабрика" в 1930 г.

Оптическое распознавание символов и вычитка: http://sobakabaskervilej.ru (Официальный сайт повести Артура Конан Дойла "Собака Баскервилей").


## ГЛАВА I. УГ-ЛОМИ И УЙЯ


Это произошло в незапамятные времена, еще до начала исторической жизни людей, когда можно было, не замочив ног, пройти из Франции (как мы ее теперь называем) в Англию. Тогда широкая и ленивая Темза, медленно протекая по болотам, несла свои воды навстречу своему отцу Рейну и разливалась потом по широкой равнине, которая теперь уже давно находится под водой и известна под именем Северного Моря. В те отдаленные времена еще не существовало широкой долины, расстилающейся в наши дни у подножья Доуна. Южная часть Сэррея представляла собой длинный ряд холмов, в средней полосе своих склонов одетых хвойными лесами и большую часть года покрытых снежными шапками. Их каменные сердцевины остались и до наших дней в виде вершин Лейтхилля, Питчхилля и Хиндхеда. На нижних склонах этих холмов, возле покрытых густой травой полян, на которых паслись дикие лошади, поднимались к небу тисы, каштаны и вязы. Чащи и темные уголки лесов служили убежищами медведю-гризли и гиене, и серые обезьяны проворно карабкались по ветвям деревьев.

Та маленькая драма, о которой я хочу рассказать, разыгралась немного ниже описанного мною места, посреди лесных, болотистых и луговых пространств, на берегах реки Уэй. Она произошла пятьдесят тысяч лет назад, если только верны расчеты геологов!

В те времена весна была так же желанна, как и теперь, и точно так же заставляла кровь быстрее бежать по жилам. На вечернем голубом небе плыли белые кучевые облака, и юго-западный ветер, нежно ласкаясь, обвевал лица людей, давно уже исчезнувших. Только что вернувшиеся с юга ласточки носились взад и вперед по воздуху. Извилистые заводи реки были усеяны белыми ранукулами. В болотистых низинах красовались луговой сердечник и мальва, росшие повсюду, где полки осоки не подымали слишком высоко своих острых, как шпаги, листьев. А дальше на север, разыскивая себе пищу, неуклюже двигались лоснящиеся черные чудовища -- гиппопотамы. Они ступали тяжело, спотыкаясь и путаясь в этой роскошной растительности, смутно чему-то радуясь и чувствуя только одно определенное желание -- возможно больше замутить воду своим барахтаньем.

Вверх по реке, вблизи гиппопотамов, плескалось в воде множество маленьких светло-желтых зверьков. Между ними и гиппопотамами не было ни соревнования, ни вражды. Когда огромные туши приблизились к реке, с треском ломая тростники и превращая зеркальную поверхность гладь воды в тысячи серебристых брызг, маленькие светло-желтые создания принялись весело кричать и жестикулировать. Ведь приход гиппопотамов был наивернейшим признаком того, что наступила весна!

-- Бо-лу! -- кричали они. -- Ба-аа-я! Бо-лу!

Это были дети того человеческого племени, из стоянки которого на холме, у поворота реки, медленно подымался дым. Это были дикоглазые мальчики и девочки с всклокоченными и спутавшимися волосами, с небольшими плутовскими широконосыми лицами и телом, покрытым пухом нежных волос (как это иногда бывает у детей в наши дни). У них были узкие бедра и длинные руки. Уши их, с характерным отсутствием мочек, были слегка заострены, что изредка встречается и теперь как явление атавизма. Это были совершенно нагие маленькие цыганята, живые и проворные, как обезьяны, и такие же шумливые и крикливые, хотя во многих случаях им еще не хватало слов.

Взрослая часть племени была заслонена холмом от переваливавшихся с ноги на ногу гиппопотамов. Находившееся там человеческое обиталище представляло собою простую утоптанную площадку посреди сухой темной листвы королевского папоротника, сквозь которую пробивались к теплу и свету его молодые побеги. Дымившийся костер состоял из серовато-черной кучи пепла, и старые женщины от времени до времени пополняли его охапками высохших листьев. Большинство мужчин спало сидя, уткнув головы в колени. В это утро им досталась хорошая добыча -- олень, который был загнан собаками. Все были сыты, так что на этот раз из-за пищи ссоры не произошло, и несколько женщин еще глодали разбросанные тут и там кости. Другие собирали в кучу листья и сучья, чтобы дать Брату Огню пищу, когда снова наступит ночь, чтобы он смог вырасти сильным и высоким и охранять их от диких зверей. А две женщины ссыпали в кучу кремни, приносимые ими охапками с берега реки, где играли дети.

Ни на одном из этих желтокожих дикарей не было одежды, лишь некоторые носили на бедрах грубые пояса из змеиной кожи или растрескавшиеся невыделанные шкуры со свисающими с них небольшими продолговатыми мешочками, представлявшими когда-то лапы животных, с которых была содрана кожа. В этих мешочках находились грубо обработанные кремни, служившие главным оружием человека того времени и его рабочими инструментами. Только на одной женщине, жене Уйи Лукавого Человека, было удивительное ожерелье из просверленных окаменелостей, которое носили жены вождей еще и до нее. Рядом с некоторыми из спящих мужчин лежали огромные лосиные рога с остро обтесанными концами и длинные палки с насаженными на них остроконечными кремнями. Почти ничем другим, кроме этих предметов и дымившегося костра, не отличались сидевшие здесь человеческие существа от диких животных, бродивших в этих краях. Уйя Лукавый Человек не спал. Он сидел с костью в руке и деятельно отскабливал ее кремнем, -- занятие, на которое не было бы способно ни одно животное. Он был старшим во всем племени. С нависшими бровями, выдающимися челюстями и тонкими руками, с жесткой бородой и волосатыми щеками, с черной шерстистой грудью, он был теперь благодаря своей силе и хитрости главою племени, и ему всегда доставалась самая большая и самая лучшая часть добычи.

Юдена спряталась между ольховыми деревьями, потому что она боялась Уйи. Она была еще девочка с блестящими глазами и привлекательной улыбкой. Он дал ей кусок печенки, большой как для мужчины и совсем ей не полагавшийся. Когда девочка брала его, женщина с ожерельем зло взглянула на нее, а в горле молодого Уг-Ломи что-то сердито заклокотало. Но Уйя посмотрел на него так пристально и упорно, что Уг-Ломи притих. Потом Уйя посмотрел и на нее, и так странно, что она испугалась и тихонько скрылась, пока еще продолжалась еда и все внимание Уйи было поглощено добыванием мозга из кости. Окончив это дело, он бродил некоторое время, как бы разыскивая ее. Но она притаилась между ольхами, а теперь ее чрезвычайно интересовало, что такое Уйя делал с кремнем и костью. Уг-Ломи нигде не было видно.

Вдруг по ветвям деревьев ольхи пробежала, легко прыгая, белка. Юдена лежала так тихо, что маленькое созданье заметило ее лишь на расстоянии нескольких шагов.

Белочка поспешно устремилась вверх по стволу дерева и принялась браниться.

-- Что ты здесь делаешь, -- спрашивала она, -- вдали от остальных человеческих зверьков?

-- Тише, -- ответила Юдена, но белка заболтала еще больше, и Юдена, рассердившись, принялась срывать маленькие черные шишки и кидать в нее. Белочка увертывалась и нисколько не боялась. Юдена в возбуждении вскочила на ноги, чтобы бросить точнее, и вдруг увидела Уйю, спускавшегося с холма. Он заметил среди деревьев движение ее руки -- у него был очень острый глаз.

Она сразу забыла о белке и со всех ног пустилась бежать между деревьями ольхи и тростниками. Ей было все равно -- куда бы ни бежать, лишь бы скрыться от Уйи. Почти по колена в грязи она пробежала через болото и увидела перед собой склон, поросший папоротниками, становившимися все стройнее и зеленее по мере того, как они переходили из света в тень молодых каштанов. Быстроногая, как молодая лань, она скоро добралась до деревьев и продолжала бежать

все дальше и дальше, пока лес вокруг нее не сделался дремучим, побеги плюща -- крепкими и твердыми, а стебли виноградных лоз, где попадал на них солнечный свет, такими же толстыми, как стволы молодых деревьев. Она бежала все дальше и дальше, все быстрее и быстрее. Наконец она упала в изнеможении среди папоротников на небольшое, свободное от деревьев место, укрытое густым папоротником, и с сильно бьющимся сердцем начала прислушиваться.

Где-то далеко она услышала шаги и шелест сухих листьев, но скоро и они замерли, и все вокруг снова стало безмолвным. Только неумолчно шептали листья и несносно жужжали комары, почувствовавшие приближение вечера. Она тихонько засмеялась при мысли, что хитрый Уйя пробежит мимо нее. Она нисколько не боялась. Иногда, играя с другими девочками и мальчиками, она убегала в лес, но никогда еще так далеко, как теперь. Так было приятно чувствовать себя скрытой от взоров и одной!

Она долго пролежала здесь, радуясь успешному бегству, потом села и снова прислушалась.

Вдали послышался быстрый топот, который становился все яснее и яснее по мере того, как приближался к ней, потом немного спустя раздалось хрюканье и треск ветвей. Это было стадо страшных диких кабанов. Она быстро огляделась. Было опасно находиться на пути дикого кабана, способного на ходу наносить боковые удары своими клыками, и она побежала прочь между деревьями. Но топот все приближался. Очевидно, кабаны бежали быстро, иначе они не настигали бы ее, и Юдена, ухватившись за ветвь дерева, проворно взобралась на нее и с ловкостью обезьяны вскарабкалась вверх по стволу дерева.

Когда она взглянула вниз, узкие щетинистые спины животных проносились уже под деревьями, и она знала, что их короткое резкое хрюканье означало испуг. Чего они боялись? Человека? Они слишком спешили для этого... Затем из тростника выскочила и кинулась вслед за вепрями молодая лань так внезапно, что Юдена невольно покрепче схватилась за ветку и прижалась к стволу дерева. Вслед за ланью пробежало еще что-то серое, низкое, длиннотелое. Она не знала, кто это был, так как видела его только мгновение в просветах молодой листвы. Затем снова наступила тишина.

В оцепенении и ожидании она неподвижно сидела, внимательно глядя вниз, как будто была частью того дерева, к которому прижималась.

Вдруг, далеко между деревьями, то показываясь на мгновение, то снова исчезая, то по колено среди папоротников, то снова скрываясь из вида, появился бегущий человек. По светлому цвету волос она узнала в нем молодого Уг-Ломи. Лицо его было в крови. Его неистовое бегство и кровь на лице заставили сжаться сердце Юдены. Вслед за ним, задыхаясь, показался другой человек. Сначала она не могла его разглядеть, но потом увидела совершенно ясно, что это был Уйя, бежавший большими шагами, с лицом, окаменевшим от ужаса. Он как будто гнался за Уг-Ломи, но лицо его было бледно. Уйя -- поражен ужасом! Он пробежал мимо нее, и еще не успел замереть звук его шагов, как что-то новое, огромное, покрытое сероватой шерстью, мягкими, быстрыми шагами переваливаясь, последовало вслед за ним.

Юдена замерла на своем суку, она перестала дышать и с остановившимися от ужаса глазами судорожно вцепилась в дерево.

До сих пор она ни разу не видела этого существа, даже и теперь она не могла хорошенько рассмотреть его, но, несмотря на все, она тотчас же поняла, что это был тот, кого называли Ужасом Леса. Это было легендарное существо, им пугали детей, пугали самих себя, и при одном его имени дети с криком бежали домой на поляну ночлега. Никто из людей еще ни разу не убил ни одного из этих существ. Даже сильный мамонт боялся его гнева. Это был медведь-гризли, владыка того мира, каким он был в те отдаленные времена.

Гризли бежал и не переставая глухо ворчал:

-- Люди в моей берлоге! Кровь и борьба! У самого входа моей берлоги. Люди, люди, люди! Кровь и борьба!

Припомним, что ведь он был властелином лесов и пещер...

Прошло много времени, после того как он исчез, а она все еще продолжала сидеть, неподвижная, будто окаменелая, не сводя глаз с поверхности земли. Она была не в силах шевельнуться и только инстинктивно цеплялась за ствол дерева и руками, и коленями, и ногами. Некоторое время она не могла собраться с мыслями. Затем она ясно поняла только одну вещь: Лесной Ужас был между ней и ее племенем, и ей нельзя было сойти на землю.

Когда страх ее немного уменьшился, она пересела в более удобное положение на толстую прочную ветвь. Вокруг нее со всех сторон поднимались деревья, она не могла увидеть отсюда Брата Огня, яркого ночью и незаметного днем, и определить по нему, где находится поляна ночлега.

Начали пробуждаться ночные птицы, и все, что скрывалось до сих пор из страха перед движениями Юдены, стало выползать наружу с приближением вечера...

Немного спустя верхние ветви деревьев загорелись отблеском заката. Грачи, которые "были умнее людей, с криками летели над ее головой, возвращаясь в свои гнезда на ветвях вязов. Находившиеся внизу предметы становились отчетливее и темнее. Юдена подумала о своем собственном возвращении на поляну ночлега. Она немного спустилась вниз, но страх перед Лесным Ужасом снова охватил ее. Пока она выбирала, на что решиться, раздался жалобный крик кролика, и у нее не хватило мужества сойти на землю.

Мрак сгущался, и глубины леса начала просыпаться. Юдена снова вскарабкалась на вершину дерева, поближе к свету. Внизу, на земле, стали появляться и бродить кругом животные, вышедшие из своих убежищ. Лазурь неба темнела наверху. Наступила жуткая тишина, а вслед за этим таинственный шепот пронесся по листьям.

Юдена дрожала и думала о Брате Огне.

Но вот тени начали сгущаться уже и на вершинах деревьев, они усаживались на ветвях и, казалось, наблюдали за ней. Сучья и листья принимали зловещие формы, превращались в черные неподвижные существа, готовые броситься на нее при первом ее движении. Неслышно, как призрак, пролетел между тенями белый филин. Вокруг становилось все темнее и темнее, пока наконец листья и ветви на фоне неба не стали совершенно черными, а земля внизу совсем не исчезла во мраке.

Так в бесконечном бодрствовании пробыла она на дереве всю ночь, напрягая свой слух, чтобы расслышать то, что происходило внизу, в темноте, и удерживая малейшее движение, чтобы какой-нибудь невидимый тайный враг не обнаружил ее. В те дни человек никогда не оставался один в темноте, за исключением подобных редких случаев. Поколение за поколением получал он свои уроки страха, уроки, которые мы, несчастные его потомки, с трудом стараемся забыть.

Юдена, хотя и женщина, по возрасту была еще совсем ребенком. Бедный маленький зверек, она сидела тихо, как зайчишка в ожидании травли.

Собравшиеся на небе звезды смотрели на нее, и это было ее единственным утешением. Одна яркая звезда напомнила ей Уг-Ломи. Затем она вообразила, что это действительно Уг-Ломи. А около него красной и мрачной звездой светил Уйя, и всю ночь Уг-Ломи бежал от Уйи по небу.

Она старалась увидеть Брата Огня, охранявшего становище племени от диких зверей, но его не было видно. Вдали она услышала трубивших мамонтов, спускавшихся к водопою, а один раз какая-то огромная масса, мыча как корова, тяжелыми шагами пробежала мимо, но что это было такое -- она не могла рассмотреть. По голосу она решила, что это должен быть Яааа, носорог, убивающий носом, который всегда ходит один и без причины впадает в бешенство.

На небе начали скрываться маленькие звезды, а за ними и большие. Это напомнило ей зверей, скрывающихся перед Лесным Ужасом. Приближалось время восхода. Солнце было владыкой неба, как гризли был владыкой лесов. Юдене очень хотелось знать, что произошло бы, если на небе вместе с солнцем осталась хоть одна звезда. Но вот небо уже начало бледнеть перед наступающим рассветом.

Вместе с первыми лучами солнца ее страх перед скрывающимися во тьме предметами и существами прошел, и она решилась сойти. Ее тело онемело, хотя и не настолько, насколько это произошло бы с вами из-за вашего нежного воспитания, моя милая молодая читательница. Так как она не была избалована едой через каждые три часа и частенько постилась в продолжение трех дней, то и на этот раз она не почувствовала себя умирающей с голоду. Осторожно спустившись с дерева, она стала украдкой пробираться через лес, вся холодея от ужаса при каждом прыжке белки и скачке оленя -- ей повсюду еще мерещился страшный гризли.

Ей захотелось снова вернуться к своим. Боязнь Уйи Лукавого Человека поглощалась теперь еще более сильным страхом перед ее беспомощным одиночеством. Но она заблудилась. Она бежала накануне, не обращая ни на что внимания, и теперь не могла определить, где находилась поляна ночлега -- по направлению ли к восходящему солнцу или же к месту его заката. Вновь и вновь она останавливалась и прислушивалась. Наконец, где-то очень далеко, она услышала ритмическое позвякиванье. Звук был чрезвычайном слабым даже в этой утренней тишине; она сразу поняла, что он шел очень издалека. Но она все-таки знала, что это был звук обтачивания кремня, и пошла туда.

Скоро деревья стали реже, и за ними ей преградило дорогу пространство поросшее крапивой. Она свернула в сторону и набрела на знакомое ей сломанное дерево, вокруг которого жужжа носились пчелы. Отсюда, хотя и очень далеко, она увидела холм с протекающей внизу рекой и купающимися в ней детьми и гиппопотамами... Все было совершенно так же, как и вчера, и даже тонкая спираль дыма по-прежнему развевалась в утреннем свежем воздухе. Далеко около реки виднелась группа деревьев ольхи, в которых она вчера пряталась. При виде их ее снова охватил страх перед Уйей, и она заползла в густую чащу папоротников, из которой торопливо выбежал кролик. Некоторое время она лежала там, наблюдая поляну ночлега.

Большинства мужчин не было видно, кроме кремнетеса Уау. Она почувствовала себя в большей безопасности. Без сомнения, они ушли разыскивать пищу. Некоторые из женщин были также внизу в реке, низко склонившись в поисках ракушек, раков и речных улиток. При виде их занятия, Юдена сразу почувствовала голод. Она вскочила и побежала между папоротниками, чтобы присоединиться к ним, но вдруг услышала, что ее тихонько зовут. Она остановилась, оглянулась и увидела позади себя Уг-Ломи, поднимающегося из папоротников. На лице его были следы запекшейся крови и грязи, глаза глядели дико, и белый камень Уйи, белый камень Огня, к которому никто, кроме Уйи, не осмеливался прикасаться, находился в его руке. Он повернул ее в обратную сторону и толкнул по направлению к лесу.

-- Уйя, -- воскликнул он и как-то странно замахал руками. Она услышал сзади крик, оглянулась и увидела, что все женщины на холме вскочили, а собиравшие ракушки выбежали из реки. Откуда-то ближе раздалось новое завывание, бородатая старуха, наблюдавшая на холме за огнем, замахала руками, и Уау, обтесывающий кремень, тоже вскочил на ноги. Маленькие дети бежали по направлению к ним и тоже кричали что-то.

-- Идем, -- сказал Уг-Ломи и потянул ее за руку.

Она все еще не понимала.

-- Уйя произнес слово смерти, -- сказал Уг-Ломи. Она бросила быстрый взгляд на мчавшиеся полукругом и кричавшие фигуры и поняла.

Уау, все женщины и дети бежали к ним разрозненной всклокоченной толпой, завывая и крича. По холму быстро бежали двое юношей. Внизу среди папоротников справа к ним быстро приближался человек, стараясь отрезать дорогу к лесу. Уг-Ломи выпустил ее руку, и оба пустились бежать большими легкими скачками рука к руке, перепрыгивая через тростники. Юдена, зная быстроту своих ног и быстроту ног Уг-Ломи, громко смеялась при мысли об этой неравной погоне. Оба были поразительно быстроногая пара для того времени.

Скоро они достигли открытого места и направились к каштановому лесу, никто из них теперь ничего не боялся, так как не был одиноким. Они даже нарочно немного замедляли шаг. Вдруг Юдена вскрикнула и бросилась в Сторону, указав на что-то между стволами деревьев. Уг-Ломи увидел там ноги нескольких человек, несущихся на них из засады. Юдена уже бежала в новом направлении, но лишь только он повернулся, чтобы последовать за ней, как оба услышали из-за деревьев голос яростно ревущего Уйи.

Сердца их наполнились ужасом, не тем ужасом, который сковывает члены, а тем, который делает человека молчаливым и проворным. Теперь они были отрезаны с двух сторон.

Преследователи уже почти нагнали их. Справа, совсем близко от них, тяжелыми и быстрыми шагами бежали мужчины во главе с бородатым Уйя. Олений рог был у него в руке. Слева, разбросанные, как посеянное зерно, желтыми пятнами посреди папоротников и травы, бежали Уау и женщины. Даже маленькие дети, игравшие на отмели, присоединились к охоте. Оба отряда старались замкнуться перед ними. Уг-Ломи мчался изо всех сил, но Юдена все еще была впереди.

Они знали, что им не будет пощады. Для людей того давнего времени не было более сладкой охоты, как охота за людьми. Как только загоралась жестокая жажда охоты, все слабые проблески человечности тотчас же бесследно исчезали у этих людей. Ночью Уйя отметил Уг-Ломи словом смерти. И Уг-Ломи стал дичью этого дня, ожидаемым пиршеством.

Они бежали напрямик, не выбирая дороги, -- это было их единственным спасением, -- бежали через колючую крапиву, по открытой прогалине, сквозь заросли травы, из которой рыча выскочила гиена. Потом они снова попали в густую тень леса, где в изобилии росли лишайники и мох, выбежали на круглый склон, одетый деревьями, на большую лесную прогалину, на топкую черную грязь, обманчиво покрытую тонким слоем зеленой растительности, потом снова на открытое место, а затем в заросли колючего терновника с проходящими по нему кое-где тропинками диких зверей. За ними длинной цепью все еще гнались наполовину уже рассеявшиеся преследователи, но Уйя все еще мчался за ними по пятам.

Юдена бежала легко, нисколько не задыхаясь, по-преж-нему впереди своего спутника, потому что у Уг-Ломи в руке был тяжелый камень Огня. Это сказалось не сразу, спустя некоторое время. Юдена услышала, что его шаги отстают. Взглянув через плечо, в то время как они пересекали открытое пространство, она увидела, что Уг-Ломи был намного позади нее, а Уйя совсем близко от него и уже поднял олений рог, чтобы нанести удар. Уау и остальные преследователи только что показались на опушке леса.

Увидав Уг-Ломи в опасности, Юдена, глядя назад, скакнула в сторону и, подняв вверх руки, громко крикнула, как только олений рог взвился в воздухе. Готовый к нападению молодой Уг-Ломи понял ее крик и нагнул голову: метательный снаряд только слегка задел его кожу и перелетел через него, нанеся лишь ничтожную рану. Он мгновенно повернулся и, схватив обеими руками кварцевый Камень Огня, со всего размаху швырнул его прямо в Уйю, который по инерции еще бежал после удара. Уйя вскрикнул, но не успел увернуться. Тяжелый плоский камень ударил его под ребра. Он пошатнулся и, даже не вскрикнув, упал на землю. Уг-Ломи поднял рог, одно острие которого было окрашено его же собственной кровью, и снова пустился бежать. Красная струйка текла на лицо из-под его волос.

Уйя дважды перевернулся и несколько секунд лежал без движения, прежде чем снова поднялся на ноги. После этого он бежал уже медленно. Краска сошла с его лица. Сначала Уау обогнал его, затем и другие. Уйя кашлял и с трудом переводил дыхание, но все же не оставлял погони.

Наконец оба беглеца достигли берега реки в том месте, где она была узка и глубока. Они все еще находились на расстоянии пятидесяти ярдов впереди Уау, каменотеса, самого близкого из преследователей. В каждой руке у него было по одному большому кремню, остро обточенному в виде устричной раковины, но в два раза большей величины.

Оба беглеца кинулись с крутого обрыва прямо в воду, стремительно поплыли и, преодолев глубокую реку двумя или тремя взмахами, вышли на противоположный берег, мокрые и освеженные, чтобы вскарабкаться по его склону. Берег был подмыт водою и весь густо зарос ивами. Было очень трудно карабкаться. Пока Юдена находилась среди серебристых ивовых ветвей речного оврага, а Уг-Ломи еще был в воде из-за оленьего рога, который затруднял его движения, вверху, на высоком берегу, за ними показался на фоне неба черный силуэт Уау, и метко брошенный им камень попал сбоку в колено Юдены. Она с большими усилиями добралась до вершины оврага и упала на землю.

Они слышали, как их преследователи перекликались между собою. Уг-Ломи, взбиравшийся к ней и ловко двигавшийся, чтобы не дать прицелиться Уау, почувствовал, как второй метательные камень задел его ухо и плюхнулся позади него в воду.

В этот момент подросток Уг-Ломи показал, что он достиг возраста мужчины. Пустившись бежать далее и заметив, что Юдена, хромая отстает от него, он повернул назад и со звериным криком и диким от внезапного гнева и струящейся крови лицом быстро пробежал мимо нее обратно к берегу, размахивая оленьим рогом над головой. Юдена все еще терпеливо продолжала бежать вперед, хотя от сильной боли в ноге прихрамывала на каждом шагу.

Когда Уау достиг ближайшего к ним берега и еще цеплялся за свисавшие над ним ивовые ветви, он вдруг увидел Уг-Ломи, стоящего прямо над ним и показавшегося ему гигантской фигурой на голубом фоне неба. Последнее, что Уау успел заметить, это наклонившееся тело и руки, держащие олений рог. Острие рога, свистя, прорезало воздух, и он больше ничего не видел. Вода под ивами забурлила, заволновалась и стала малиновой на шесть футов вниз по реке. Следовавший за ним Уйя остановился по колено в воде, а другой человек, уже переплывавший реку, быстро повернул назад.

Остальные отставшие преследователи (никто из них не был очень силен, потому что Уйя, более хитрый, чем смелый, не выносил сильных противников) тотчас же остановились при виде Уг-Ломи, стоящего над ивами, окровавленного и ужасного, размахивающего огромным оленьим рогом. Казалось, что он вошел в реку юношей, а вышел из нее созревшим мужчиной.

Уг-Ломи знал, что находилось позади него. Там было широкое пространство, поросшее травой, а за ним лесная чаща, в которой Юдена могла спрятаться. Это ясно представлялось его уму, хотя его умственные способности были слишком слабы, чтобы сделать вывод о дальнейших последствиях. Уйя стоял по колено в воде, нерешительный и безоружный. Его огромный рот был открыт, обнаруживая собачьи зубы, он тяжело дышал. Волосатый бок был весь разбит и красен. У стоящего рядом с ним человека в руках была заостренная палка. Остальные преследователи подходили к берегу один за другим: косматые длиннорукие люди с кремнями и палками в руках. Двое из них побежали вдоль берега по течению реки и бросились в воду туда, где, всплыв на поверхность, слабо барахтался Уау. Но прежде чем его успели схватить, он снова исчез под водой. Двое оставшихся на берегу осыпали Уг-Ломи угрозами и бранью.

Он отвечал им криками, ругательствами, жестами. Уйя, стоявший все еще в нерешительности, заревел от ярости и, размахивая кулаками, нырнул в воду. Его последователи бросились за ним.

Взглянув через плечо, Уг-Ломи увидел, что Юдена уже почти исчезла в чаще леса. Быть может, он и подождал бы Уйю, но тот предпочитал браниться, стоя внизу в воде и поджидая на подмогу остальных. В те дни человеческая тактика во всяком серьезном бою была тактикой стада. Загнав дичь в безвыходное место, ее окружали, и все вместе кидались на нее. Уг-Ломи, предчувствовавший такое нападение, швырнул рогом в Уйю, повернулся и убежал.

Достигнув чащи деревьев и оглянувшись назад, он увидел, что только трое из его преследователей переплыли на другой берег, но теперь уже снова возвращались обратно. Уйя, со струящейся из рта кровью, был снова на противоположном берегу реки, но значительно ниже по течению и держался рукою за бок. Остальные стояли в реке и тащили что-то на берег. Охота была, во всяком случае хотя бы на время, прекращена.

Некоторое время Уг-Ломи стоял на месте и рычал при виде Уйи. Затем он повернулся и исчез в чаще леса.

Через минуту к нему подоспела Юдена, и, взявшись за руки, они отправились дальше. Он смутно сознавал, что она чувствовала боль из рассеченного и ушибленного колена, и выбирал более удобные пути. Они шли весь этот день милю за милей, через леса и заросли, пока наконец не дошли до известняковой местности, открытых поросших травою полян с редкими буковыми лесами и березами, растущими около воды, и не увидели перед собою Уэльденских гор и стад пасущихся лошадей. Они осторожно продвигались вперед, держась всегда около чащ и укрытий, так как это была совершенно незнакомая для них страна. Все в ней было ново и странно. Местность постепенно поднималась, пока, наконец, под ними широкой синеватой полосой не раскинулись каштановые леса и не засеребрились далекие болота Темзы. Они не встречали людей, потому что в те времена люди только что появились в этой части земного шара, и медленно двигались вдоль водных путей. К вечеру они снова подошли к реке, текущей теперь в долине между высокими, белыми, меловыми скалами, которые в некоторых местах свешивались над водой. Под скалами росли низкорослые березки, среди ветвей которых ютилось множество птиц. Высоко на верхушке одной скалы оказался небольшой выступ близ корней дерева, и они взобрались на него, чтобы провести ночь.

Весь этот день они ничего не ели. Ягоды еще не появились, а у них не было времени расставлять силки или подстерегать какое-нибудь животное. Они тащились голодные, усталые и молчаливые, обгладывая ветви и листья. Но на поверхности скал они нашли множество улиток, а в кустарнике -- только что снесенные яйца какой-то маленькой птички. Затем Уг-Ломи ударом камня убил сидящую на буковом дереве белку, так что, в конце концов, они сытно поели. В продолжение ночи Уг-Ломи сторожил, опустив голову на колени. Он слышал недалеко от себя крики молодых лисиц, шум и возню мамонтов внизу и визг гиен, похожий на смех, вдали. Было холодно, но они не решались зажечь огня. Как только Уг-Ломи начинал дремать, его душа отправлялась странствовать и тотчас встречала душу Уйи.

Между ними происходила схватка, и всякий раз Уг-Ломи чувствовал себя настолько парализованным, что не мог ни сопротивляться ему, ни убежать, и внезапно просыпался. Юдена тоже видела дурные сны и Уйю, а, проснувшись в страхе, они увидели при лучах рассвета отбившегося от стаи косматого носорога, бредущего внизу по долине.

Весь день они ласкали друг друга и радовались солнечному свету. Нога Юдены так одеревенела, что она целый день пролежала на выступе утеса. Уг-Ломи заметил на поверхности скалы большие торчащие кремни, такие огромные, каких он еще никогда в жизни не видел. Он вытащил некоторые из них и принялся обтачивать, чтобы иметь оружие против Уйи, когда тот появится снова. Над одним кремнем он от души смеялся, Юдена также смеялась и они играя бросали его друг другу. В камне была дыра. Они просовывали в нее свои пальцы, и это было действительно очень смешно. Затем они принялись смотреть друг на друга в его дырочку. Затем, найдя палку и случайно ткнув ею в этот нелепый кремень, Уг-Ломи как раз попал в дырку, и палка застряла в ней. Он так сильно воткнул ее, что уже не мог вытащить. Это было еще удивительнее, немножко смешно и почти страшно, так что некоторое время Уг-Ломи не решался прикоснуться к ней. Казалось, будто кремень укусил палку и крепко вцепился в нее зубами. Но потом он освоился с этим странным сооружением. Он принялся размахивать палкой и тут заметил, что с тяжелым кремнем на конце она лучше наносила удары, чем всякое другое оружие, какое он знал до сих пор. Он ходил взад и вперед, размахивая и ударяя ею по всему. Наконец это ему надоело и он швырнул ее в сторону. Вечером он взобрался на край белой скалы и лег, наблюдая кроликов и поджидая, чтобы они появились играть в своем излюбленном месте. Нигде здесь не было людей, и потому кролики не были пугливы. Он бросил в одного из них метательный камень и убил его.

В эту ночь они сделали костер из листьев папоротника, зажгли его искрами кремня, и сидя около него, разговаривали и ласкались друг к другу. Дух Уйи явился снова к ним во сне, и в то время как Уг-Ломи тщетно пытался бороться с ним, палка с глупым кремнем неожиданно попала ему под руку, и, ударив ею Уйю, он вдруг убил его! Потом пришли другие сны, Уйя был снова убит, -- так как духов можно убивать множество раз. После этого кремень не хотел уже больше держаться зубами за палку. Усталый и мрачный Уг-Ломи проснулся и все утро был задумчив, несмотря на нежности и ласки Юдены. Вместо того чтобы идти на охоту, он сел и принялся заостривать край своего удивительного кремня, поглядывая на Юдену со странным выражением в лице. Затем, привязав продырявленный камень к палке полосками кроличьей кожи, он принялся шагать взад и вперед по выступу скалы, ударяя по чему попало, бормоча что-то про себя и думая об Уйе. Ему было так ловко держать это удобное и тяжелое оружие в своей руке.

В продолжение нескольких дней оставались Уг-Ломи и Юдена на выступе скалы. Прошло, быть может, пять, быть может, шесть дней -- во всяком случае, больше, чем умели считать в те отдаленные времена. Они перестали бояться людей, и их костер горел красноватым пламенем каждую ночь. Им было весело вдвоем, у них каждый день была пища, пресная вода и никаких врагов. Колено Юдены зажило в два-три дня, так как у доисторических дикарей раны заживали чрезвычайно быстро.

Уг-Ломи и Юдена были очень счастливы.

В один из этих дней Уг-Ломи бросил со скалы кусок кремневого голыша. Он видел, как он упал и, прыгая вдоль берега, поскакал в реку. Смеясь и думая, что его уже не найти, Уг-Ломи бросил другой. Этот очень интересно раздробил куст орешника. Они провели все утро, бросая со своего выступа кремневые голыши, а после полудня открыли, что это новое времяпрепровождение было также возможно и на вершине утеса. На следующий день они уже забыли об этом удовольствии, или, по крайней мере, им показалось, что они забыли.

Но Уйя все еще приходил к ним во сне и портил этот рай. Три ночи подряд являлся он бороться с Уг-Ломи. По утрам, после таких снов, Уг-Ломи бегал взад и вперед, грозя ему и размахивая своим топором. Наконец, в одну ночь, после того как Уг-Ломи раздробил голову выдры и оба они хорошо наелись, Уйя зашел слишком далеко. Уг-Ломи проснулся, нахмурил свои толстые густые брови и, взяв свой топор, протянул руку к Юдене и велел ей ожидать его на этом месте. Он спустился вниз по белому склону, еще раз взглянул на нее с подножья, взмахнул топором и, уже больше не оглядываясь, пошел вдоль берега реки, пока нависшая скала не скрыла его из виду.

Два дня и две ночи сидела Юдена у огня на выступе скалы, ожидая Уг-Ломи. Каждую ночь вверху, на утесах, и внизу, в долине, завывали звери. На скале напротив нес черными силуэтами вырисовывались на фоне неба сгорбленные гиены, высматривающие себе пищу. Но, кроме страха,

она не испытала ничего дурного. Один раз, вдали, она услыхала рычанье льва, преследующего лошадей, которые вместе с весной двигались к северу на луга. Все время она ждала, а ожидание всегда мучительно.

На третий день Уг-Ломи вернулся назад. Перья ворона были в его волосах. Первый человеческий топор был запятнан кровью, и на нем висели длинные черные волосы. В его руке было ожерелье, принадлежавшее возлюбленной Уйи. Он смело шел по мягкому лугу, не стараясь скрывать своих следов. Кроме свежего шрама под челюстью, у него не было никаких ран.

-- Уйя, -- восторженно крикнул Уг-Ломи, -- и Юдена поняла, что все кончилось хорошо.

Он надел на нее ожерелье, и они снова ели и пили вместе. Окончив еду, он принялся рассказывать ей все происшедшее, начиная с того мгновения, как Уйя бросил свой взгляд на Юдену, и как, схватившись друг с другом в лесу, они должны были бежать от медведя.

Он пополнял недостаток своих слов обильной мимикой, вскакивая на ноги и яростно размахивая своим каменным топором, когда дело доходило до описания битв. Но когда, топая и крича от возбуждения, он принялся описывать последний и решительный бой, он так ударил топором по костру, что целые потоки искр понеслись в ночную темноту. А Юдена сидела у костра, вся облитая его красноватым светом, пожирая его глазами, с залитым румянцем лицом и блестящими глазами. На шее висело ожерелье Уйи. Была чудная ночь, и звезды, глядящие теперь на нас, глядели на нее -- нашего предка, умершего пятьдесят тысяч лет назад.


## ГЛАВА II. ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ


Когда Юдена и Уг-Ломи бежали от племени Уйи к покрытым хвойными лесами горам Уэльда и укрылись наконец в долине реки между меловыми скалами, людей было еще немного, и их стоянки отстояли далеко друг от друга.

Ближайшими к ним людьми были дети их собственного племени, на целый день пути вниз по реке, а вверху еще никогда не ступала нога человека. В те давно минувшие времена человек только пришел в эту новую для него область земного шара. Поколение за поколением люди медленно продвигались вдоль рек в юго-западном направлении -- от одного жилого места к другому. Животные, которые владели страной, -- гиппопотамы и носороги в длинах рек, лошади на луговых равнинах, олени и вепри в лесах, серые обезьяны в ветвях деревьев, рогатый скот на возвышенностях, -- еще нисколько не боялись человека, не говоря уже о мамонтах, живших в горах, или о слонах, приходивших сюда с юга на лето. И зачем было его бояться, когда у него не было никакого другого оружия, кроме грубо обтесанных кремней и жалких деревянных копий, единственного оружия, которое он мог противопоставить, да и то еще безыскусно, их копытам и рогам, зубам и когтям?

Анду, огромный пещерный медведь, живший в своем логове на крутом берегу реки Уэй, за всю свою почтенную и мудрую жизнь ни разу еще не видел человека. И вот, однажды ночью, когда он, высматривая добычу, шел по краю скалы, он увидел свет от костра Юдены. Он увидел, как она сама сидела красная и святящаяся в его пламени, а Уг-Ломи, вместе с гигантской тенью на белом утесе, передразнивавшей все его движения, бегал у костра взад и вперед и воспевал убийство Уйи, потрясая гривой волос и размахивая каменным топором -- первым каменным топором человека. Пещерный медведь был далеко в верхней части долины и увидел все это сбоку и на большом расстоянии. Он был так поражен, что остановился, как вкопанный, на краю обрыва, втягивая в себя незнакомый запах горящих папоротников и недоумевая -- не взошла ли на этот раз заря по ошибке не на своем месте?

Он был владыкой скал и пещер, он был пещерный медведь, в то время как его младший брат Гризли владел расстилающимися внизу дремучими лесами, а пятнистый лев (лев тех времен был пятнист) был властелином терновых зарослей, тростников и равнин. Он был сильнейшим из всех плотоядных. Он не знал страха, никто не охотился на него, и никто ему не сопротивлялся, только носорог не давался ему. Даже мамонт уходил из его владений. Вторжение незнакомых существ привело его в замешательство. Он обратил внимание на то, что эти новые зверьки походили по виду на обезьян и были редковолосы, как поросята. "Обезьяна и поросенок, -- сказал себе пещерный медведь. -- Это должно быть вкусно! Но что это за красный прыгающий цветок и большой черный предмет, прыгающий позади него на стене утеса? Ни разу в жизни не видел я ничего подобного!"

Он медленно направился к костру по краю обрыва, трижды остановившись, чтобы посмотреть и понюхать по мере того, как дым от огня становился все сильней и сильней. Пара гиен до такой степени была поглощена созерцанием того же самого невиданного зрелища, что Анду, шаги которого были легки, почти не слышны, вплотную подошел к ним, прежде чем они успели его заметить. Они отскочили с виноватым видом и, съежившись, убежали. Отойдя в сторону на приличное расстояние, составляющее около сотни ярдов, они начали визжать и браниться, вымещая на нем свой испуг.

-- Уа-а-ха! -- кричали они. -- Кто не умеет сам вырыть себе берлогу? Кто как свинья питается кореньям? Уа-а-ха!

Даже и в те дни нравы и обычаи гиен были точно так же нахальны, как и теперь!

-- Разве кто-нибудь отвечает гиене? -- рычал Анду, посматривая в их сторону сквозь ночную темноту и снова направляясь к видневшемуся вдалеке костру.

Там стоял Уг-Ломи, все еще рассказывая о происшедшем, между тем как костер догорал, и запах гари становился все сильней и сильней.

Несколько времени Анду стоял на краю меловой скалы, переминаясь с ноги на ногу и поматывая головой. Он разинул пасть, приподнял уши и втягивал воздух ноздрями своей огромной черной морды. Он был очень любопытен -- пещерный медведь более любопытен, чем какой бы то ни было медведь нашего времени. Этот мерцавший огонь, непонятные движения человека, не говоря уже о его вторжении в не оспариваемые никем владения Анду, -- все это вызывало в нем предчувствие необычайных событий. В этот вечер он собирался поохотиться за молодой ланью, так как пещерный медведь любил разнообразие в своих охотах, но это непредвиденное обстоятельство отклонило его от задуманного предприятия.

-- Уа-а-ах! -- визжали позади него гиены. -- Уа-а-ха!

При свете звезд Анду рассмотрел, что теперь уже три

или четыре гиены рыскали по склону холма. "Они будут таскаться за мной по пятам всю ночь... пока я чего-нибудь не убью, -- сказал себе Анду. -- Подонки мира!" И чтобы досадить им, он решил наблюдать за красноватым светом, мерцавшим в долине, пока наступивший рассвет не прогонит домой этих несносных гиен. Некоторое время спустя они исчезли, и он услышал их голоса далеко в буковых лесах. Потом они снова подкрались к нему. Анду зевнул и пошел вдоль утесов -- они за ним. Он остановился и пошел обратно.

Была чудная ночь, небо было усеяно сверкающими созвездиями. Звезды были те же, что и в наши дни, но созвездия были иными, потому что за такое долгое время звезды успели перейти в другие места. Далеко, за открытой равниной, где рыскали тощие сутуловатые гиены, находился буковый лес. За ним вдали поднимались склоны гор, неясно-таинственные ночью, пока их снежные вершины, облитые первыми лучами еще не видимой в долине луны, не вырисовывались отчетливо в своем белом холодном великолепии. На земле царило глубокое молчание. Оно нарушалось по временам, когда легкий утренний ветерок слабо доносил голоса в долину реки Уэй от подножья ее холмов, только визгом гиен, проносившимся коротким диссонансом по ночному воздуху, или отдаленными трубными звуками только что появившихся в этой местности слонов.

Красный свет костра замерцал от брошенной в него новой охапки сухого папоротника и снова стал постоянным, но еще более красным. Уг-Ломи закончил свой рассказ и приготовился спать, а Юдена все еще сидела, слушая странные голоса незнакомых ей зверей и наблюдая, как вместе с восходом луны темная восточная часть неба все более и более окрашивается синевой и становится все более светлой. Внизу река вела свой несмолкающий разговор, и невидимые существа ночи бесшумно пробегали то здесь, то там.

Постояв немного, Анду пошел назад, но через минуту снова вернулся и как бы пораженный внезапной мыслью пошел вверх по долине.

Глубокая ночь царила над землей, и Уг-Ломи продолжал спать. Убывающая луна поднималась на небе, и ее бледный, таинственный свет озарил наконец белую острую вершину утеса. Долина реки еще оставалась в полной темноте и от этого казалась еще мрачнее. Понемногу к лунному свету стали незаметно примешиваться легкие оттенки приближающегося рассвета. Глаза Юдены все возвращались к нависшей над ее головой вершине скалы. Хотя при каждом ее взгляде очертания скалы вырисовывались на фоне неба отчетливо и остро, ее не покидало смутное ощущение чего-то притаившегося там. Красное угли костра становились все темнее и темнее и покрывались серым налетом; вертикальный столб дыма становился все более заметным, и предметы, невидимые до сих пор, стали все яснее вырисовываться в бледном освещении. Незаметно она задремала, сидя по обыкновению на корточках.

Вдруг она вскочила и, выпрямившись и насторожившись, испытующим взглядом обвела утес сверху донизу.

Она издала еле слышный гортанный звук, и Уг-Ломи, сон которого был чуток, как у животного, пробудился в одно мгновение. Он схватил свой топор и неслышно стал рядом с ней.

Было еще довольно темно. По земле тянулись черные и темно-серые тени лунной ночи, а на небе сияла последняя замешкавшаяся звездочка. Выступ, на котором они находились, представлял собой небольшое поросшее травой пространство около шести футов в ширину и двадцати в длину. Его спускающийся в долину скат зарос чернобыльником. Мягкая белая скала под ним крутым откосом падала вниз на расстояние около пятидесяти футов и оканчивалась густыми зарослями орешника, окаймлявшими реку. Эти заросли все увеличивались ниже по течению, где на некотором расстоянии тощая растительность поднималась наконец до самой вершины скалы. Вверху на расстоянии сорока или пятидесяти футов над Уг-Ломи выдавались вперед огромные глыбы, характерные для меловых отложений. Глубокий крутой овраг прорезал ее поверхность. Он весь зарос мелким кустарником и при помощи его Юдена и Уг-Ломи спускались и поднимались.

Они притаились, как пара вспугнутых оленей, и замерли в ожидании. С минуту они ничего не слышали, но затем до них донесся сверху слабый шум обсыпающейся земли и треск ветвей.

Уг-Ломи схватил топор и подошел к краю выступа, потому что висевшие над его головой меловые глыбы закрывали верхнюю часть оврага. Его сердце внезапно сжалось -- он увидел пещерного медведя, спускающегося к ним с вершины скалы. Плоские задние ноги Анду были как раз над Уг-Ломи, и медведь так вцепился когтями в камни и кустарники, что, казалось, совершенно прирос к скале. Но от этого он нисколько не выглядел меньше. От блестевшей морды и до коренастого хвоста он был в полтора раза больше льва и в два раза выше человека. Он смотрел на Уг-Ломи через плечо, огромная пасть с высунутым языком была разинута, он тяжело дышал от усилия удержать в равновесии свое грузное тело...

Найдя себе точку опоры, Анду медленно спустился еще на один ярд ниже.

-- Медведь! -- воскликнул Уг-Ломи, осматриваясь вокруг себя с побелевшим от ужаса лицом.

Юдена с безумным страхом в глазах показала ему пальцем вниз.

Уг-Ломи взглянул и, не успевший сорваться, крик ужаса замер на его губах. Там внизу, опираясь своими передними лапами на скалу, стояла другая огромная буровато-серая туша -- это была медведица. Хотя и меньше Анду, она все же была огромное животное.

С криком ужаса Уг-Ломи схватил охапку разбросанных по выступу папоротников и бросил ее в догорающую золу костра.

-- Брат Огонь! -- крикнул он. -- Брат Огонь!

Юдена тоже вышла из состояния оцепенения и помогала ему:

-- Брат Огонь! Помоги, помоги! Брат Огонь!

Сердце костра еще тлело, но огонь совершенно потух, когда они забросали его.

-- Брат Огонь! -- в исступлении кричали они. Но костер шипел, потухал -- и перед ними теперь лежала только одна зола. Уг-Ломи гневно затопал ногами и ударил кулаком по золе. Юдена принялась высекать огонь из кремня. Глаза их, казалось, были прикованы к тому месту оврага, по которому спускался зверь.

Огромные косматые ноги медведя показались из-за меловых глыб, до сих пор наполовину скрывавших его. Он все еще осторожно сползал по почти вертикальной поверхности утеса. Головы его не было видно, но они явно слышали его глухое ворчание.

-- Поросенок и обезьяна, -- говорил пещерный медведь. -- Это должно быть вкусно.

Юдена наконец высекла искру и старательно раздувала ее. Ветка вспыхнула на минуту -- и снова погасла. Она бросила огниво и кремень и оцепенела от ужаса. Потом, вскочив на ноги, вскарабкалась на ярд или два по утесу. Как она могла повиснуть здесь даже на мгновение, нельзя было понять, потому что скала была совершенно отвесна, и даже обезьяне не за что было ухватиться. Через две-три секунды с окровавленными руками она соскользнула на свой выступ.

Уг-Ломи бешено метался взад и вперед, он бросался то к краю выступа, то к оврагу. Он не знал, что делать, он не мог думать. Медведица казалась меньше своего супруга, гораздо меньше. Если бы они оба разом соскочили к ней. Один мог бы остаться в живых.

-- Уф! -- сказал пещерный медведь, и Уг-Ломи, обернувшись, увидел его маленькие глазки, смотрящие на него из-под меловых глыб.

Юдена, прижавшись к краю выступа, завизжала, как схваченный кролик.

При этом крике что-то вроде безумия напало на Уг-Ломи. Со страшным воплем он схватил свой топор и кинулся к Анду. Чудовище зарычало с изумлением. В одно мгновение Уг-Ломи повис на кустарнике прямо над медведем, а в следующее он уже висел на его спине, наполовину зарытый в его мехе и ухватив одной рукой косматую шерсть под горлом зверя. Анду был так поражен этим небывалым нападением, что, не сопротивляясь, продолжал висеть. И вдруг топор -- первый из всех человеческих топоров -- ударился об его череп.

Медведь завертел головой и издал яростный рев негодования. Топор рассек ему кожу на дюйм от левого глаза, и горячая кровь ослепила его с этой стороны. Почувствовав новый удар, медведь снова зарычал, гневный и изумленный, и щелкнул зубами прямо перед лицом Уг-Ломи. Топор, поднятый еще раз, опустился на его челюсть.

Следующий удар ослепил его правый глаз и вызвал новый взрыв рева, на этот раз уже от боли. Юдена увидела, как тяжеловесные плоские лапы медведя скользнули и поползли вниз, а сам он внезапно сделал неуклюжий прыжок в сторону, как бы для того, чтобы попасть на выступ. Затем все исчезло, раздался треск ломающихся орешников, и снизу до нее донесся рев боли и крики человека, перемешанные с рычаньем зверя.

Юдена с воплем подбежала к краю выступа и взглянула через него. На минуту ей показалось, что человек и два медведя слились в одну кучу. Уг-Ломи был сверху. Потом отскочил и принялся снова взбираться по оврагу, пока медведи катились и дрались друг с другом среди орешников. Его топор остался внизу и три кровавые полосы сбегали вниз по бедру.

-- Наверх! -- крикнул он, и в одно мгновение Юдена начала карабкаться впереди него на вершину скалы.

Через полминуты они уже взобрались на утес. Сердца их сильно стучали, но они были в безопасности, так как Анду и его жена находились далеко внизу. Анду сидел на задних лапах, работая передними и стараясь быстрыми отчаянными движениями протереть свои залитые и ослепленные кровью глаза. Разъяренная медведица стояла на четвереньках в некотором отдалении и злобно рычала. Уг-Ломи плашмя кинулся на землю и, уткнув лицо в руки, лежал, с трудом переводя дыхание и обливаясь кровью.

Юдена еще раз кинула быстрый взгляд на медведей, и затем, подойдя, села рядом и смотрела на него, не спуская глаз...

Потом она робко протянула руку и, прикоснувшись к нему, издала горловой звук, означавший его имя. Он повернулся к ней и приподнялся, упираясь локтем о землю. Лицо его было бледно, как у смертельно испуганного человека. С минуты он пристально смотрел на нее и вдруг засмеялся.

-- У ох! -- восторженно воскликнул он.

-- У ох! -- воскликнула она. Это был их не сложный, но красноречивый разговор.

Уг-Ломи встал, опустился рядом с ней на колени и, стоя на четвереньках, посмотрел через обрыв на речную долину. Он уже дышал ровнее и кровь перестала течь по его ноге, хотя царапины, нанесенные ему медведицей были широки и глубоки. Сев на корточки, он внимательно разглядывал следы медведя, как они шли по направлению к оврагу, -- они были шириной в его голову и в два раза длиннее ее. Он вскочил и отправился вдоль по утесам до того места, откуда еще виднелся выступ. Некоторое время он сидел там размышляя, а Юдена молча смотрела на него. Вдруг она заметила, что медведи уже ушли.

Наконец Уг-Ломи встал с видом человека, принявшего определенное решение. Он снова пошел к оврагу. Юдена

следовала за ним по пятам. Оба вскарабкались на выступ. Они подняли огниво и кремень, и, с большой осторожностью спустившись вниз к подножью скалы, Уг-Ломи нашел там свой топор. Как можно неслышнее вернулись они на береговые утесы и быстро собрались в путь. Выступ не мог уже дальше служить им домом в виду соседства с такими беспокойными посетителями. Уг-Ломи нес топор, Юдена -- огниво. Так просто совершалось неозоическое переселение.

Они пошли вверх по течению реки, хотя этот путь и мог привести их прямо в берлогу пещерного медведя. Но им не оставалось другой дороги. Вниз по течению находилось их племя, а разве Уг-Ломи не убил Уйу и Уау? А русла реки они должны были держаться из-за воды.

Они шли между деревьями бука вдоль русла, которое все более и более углублялось, пока, наконец, пенистая и быстрая река не оказалась в пятистах футах под ними. Из всех изменчивых вещей этого изменчивого мира течения рек в глубоких долинах изменяются меньше всего. Это была река Уэй, такая, как мы знаем ее и теперь, и они шли -- первые человеческие существа, явившиеся в эту страну -- по тем самым местам, где теперь находятся городки Гильфорд и Годальмин. Только серая обезьяна попалась им на пути. Она забормотала и исчезла, но все время вдоль края утесов виднелись следы большого пещерного медведя, огромные и неизменные.

И вдруг следы исчезли с утесов. Уг-Ломи подумал, что медведи ушли влево. Продолжая держаться края скал, они скоро дошли до конца и увидели под собой большое круглое пространство, образованное обвалом береговых утесов. Скалы свалились прямо поперек долины, запрудив реку и образовав быстрины. Обвал произошел давно. Он густо порос травой, но поверхность утесов, образовавших полукруг, была все еще такой же свежей и белой, как в тот день, когда скалы обрушились и сползли вниз. У их подножья, открытые и черные, зияли несколько пещер.

Пока они стояли, смотря на этот амфитеатр и не желая обходить его, так как предполагали, что берлога медведя должна находиться где-нибудь влево в том же направлении, куда им приходилось идти, они вдруг увидели сначала одного, а затем другого медведя, поднимавшихся справа от них по поросшему травой откосу прямо к пещерам. Анду шел первым, слегка хромая на переднюю лапу. У него был унылый вид, и за ним, волоча ноги, плелась медведица.

Юдена и Уг-Ломи поспешно отступили прочь от обрыва, пока не отошли настолько, что едва могли видеть медведей через его край. Тут Уг-Ломи остановился. Юдена дернула его за руку, но он повернулся к ней с предостерегающим жестом, и ее руки тотчас же опустились. С топором в руке стоял Уг-Ломи наблюдая медведей до тех пор, пока они не скрылись в пещере.

Он тихонько прорычал и взмахнул своим топором при виде входящей в пещеру медведицы. Затем, к ужасу Юдены, вместо того чтобы поскорее уйти с нею отсюда, он лег плашмя на землю и стал медленно двигаться вперед к реке до того самого места, откуда можно было наблюдать за пещерой. Ведь там были медведи -- а он проделывал свой маневр так спокойно, как будто подстерегал кроликов!

Он лежал под тенью деревьев неподвижный, похожий на выброшенное бревно, испещренный солнечными пятнами. Он думал. А Юдена знала еще с того времени, когда была девочкой, что когда Уг-Ломи делался таким молчаливым, как сейчас, и лежал, подперев кулаком подбородок, то это означало, что скоро произойдет что-нибудь особенное.

Прошел час, прежде чем он окончил свои размышления. Еще в полдень эти двое маленьких дикарей дошли до берегового обрыва, свисавшего над пещерой медведя, и теперь все долгое время до заката солнца из всех сил работали над огромной меловой глыбой. Без всякого другого орудия, кроме своих крепких мускулов, они прокатили ее от холма, над которым она торчала, как шатающийся зуб, до самого края обрыва. Меловая глыба была добрых два ярда в обхвате, высотой по самую грудь Юдены, тупоугольная и усаженная кремнями.

Когда зашло солнце, глыба уже лежала в трех дюймах от обрыва над самой пещерой страшных медведей.

Разговор в медвежьей пещере шел вяло в тот вечер. Медведица угрюмо сопела в своем углу, -- она любила поросенка и обезьяну, -- а Анду старательно облизывал лапу и проводил ею по морде, чтобы охладить жгучую боль от воспалившихся ран.

Потом он вышел и сел как раз у входа в пещеру, щурясь неповрежденным глазом на вечернее солнце и размышляя.

-- Ни разу в своей жизни не был я так удивлен, -- сказал он наконец. -- Это какие-то необыкновенные звери. Напасть на меня!

-- Мне они не нравятся, -- из темной глубины проворчала медведица.

-- Я никогда еще не видел более слабого животного. Не понимаю, куда идет мир... Тощие, не заросшие ничем ноги... Удивляюсь, как они выносят холод зимой!

-- Очень вероятно, что и совсем не выносят, -- заметила медведица.

-- Мне думается, что это неудавшаяся порода обезьян.

-- Новый вид, -- сказала медведица.

Водворилось молчание.

-- Его удача -- простая случайность, -- сказал Анду. -- Это бывает иногда.

-- Не понимаю, зачем ты дал ему убежать, -- сказала медведица.

Но этот вопрос уже обсуждался ранее и был закрыт. Анду, опытный медведь, помолчал некоторое время. Потом он возобновил разговор с новой точки зрения:

-- У него особого рода коготь -- длинный коготь, который, казалось, был сперва на одной его лапе, а потом на другой. Только один коготь. Странные существа. У них есть еще и блестящий предмет, похожий на тот ослепительный свет, что ходит по небу днем, -- только у них он прыгает. Это действительно стоит посмотреть. Он с корнями и колышется, как трава от ветра.

-- Он кусается? -- спросила медведица. -- Если он кусается, то не может быть растением.

-- Нет... Я не знаю, -- ответил Анду. -- Но, во всяком случае, это любопытно.

-- Мне бы хотелось знать -- вкусны ли они, -- сказала медведица.

-- По-видимому, -- сказал Анду, почувствовав аппетит. Пещерный медведь, как и полярный, был неисправимым плотоядным. Мед и корни не приходились ему по вкусу.

На некоторое время оба углубились в размышления. Затем Анду снова принялся за несложное лечение своего глаза.

Солнечный свет все больше и больше заливал зеленый откос, находящийся перед входом в пещеру, пока наконец он не принял оттенок красноватого янтаря.

-- Любопытная это вещь -- день, -- рассуждал пещерный медведь. -- Только слишком длинен. Совершенно не годится для охоты. Всегда ослепляет меня. Днем я почти теряю обоняние.

Медведица ничего не ответила, и из темноты пещеры послышался мерный хруст. Она обгрызала кость. Анду зевнул.

-- Да-а, -- сказал он.

Он направился ко входу пещеры и остановился с вытянутой вперед головой, осматривая полукруг береговых утесов. Ему надо было совершенно повернуть голову, чтобы осмотреть левым здоровым глазом правую сторону. Но, без сомнения, правый глаз поправится завтра.

Он снова зевнул. Вдруг над его головой послышался шум и огромная меловая глыба, оторвавшись от вершины обрыва, с грохотом упала прямо перед его носом и разлетелась на множество неровных осколков. Это в высшей степени изумило его.

Когда он немного оправился от неожиданности, он с любопытством принялся обнюхивать внушительные куски упавшего перед ним снаряда. У них был особенный запах, странно напомнивший ему тех двух скверных зверьков на выступе. Он сел, тронул лапой самый большой обломок и несколько раз обошел его, пытаясь где-нибудь найти тут человека...

Когда наступила ночь, он отправился вниз по долине реки, чтобы посмотреть, нельзя ли раздобыть кого-нибудь из обитателей выступа. Но он нашел выступ пустым, -- не оставалось и следов красного прыгающего предмета. Анду был голоден и потому не стал долго ротозейничать в эту ночь, а отправился на охоту за ланью.

Воспоминание о скверных зверьках исчезло из его головы. Ему попался молодой олень, но мать была рядом с ним и вступила в отчаянную борьбу за своего детеныша. Пришлось его оставить, но разгорячившаяся самка продолжала нападать, и ему удалось наконец нанести ей решающий удар по голове и завалить ее. Было больше мяса, но меньше вкуса. Медведица, которая следовала за ним, тоже получила свою долю. Во второй вечер снова упала белая глыба, совершенно такая же, как и первая, и, как первая, она разлетелась в куски прямо перед его головой. Это показалось ему очень любопытно.

Однако третья, упавшая в следующий вечер, была намечена лучше. Она ударилась о неразумную голову Анду с таким треском, что эхо прозвучало среди скал, и белые куски разлетелись по всем направлениям.

Вышедшая вслед за ним медведица с любопытством обнюхала своего мужа, лежавшего перед пещерой в странной позе, с влажной и бесформенной головой. Она была еще молода и неопытна и потому, обнюхав и полизав его немного, решила оставить в покое своего Анду, пока у того не пройдет этот странный каприз, и одна отправилась на охоту.

Она пошла искать того олененка, мать которого они убили две ночи назад, и нашла его. Но было слишком скучно охотиться одной и она вернулась до рассвета в пещеру. Небо было серое и облачное, деревья вверх по речной долине казались черными и незнакомыми, и в ее медвежью душу закралось смутное предчувствие необычайных и печальных событий. Она стала громко звать по имени Анду. Эхо береговых утесов одно отвечало ей.

Подойдя ближе к пещере она увидела в полутьме пару быстро убежавших при ее приближении шакалов. Потом завыла гиена, и с десяток этих неуклюжих фигур взбежали вверх по склону и, остановившись, насмешливо завизжали.

-- Владыка скал и пещер -- иаа-ха! -- разносилось по ветру.

Смутное предчувствие медведицы приняло внезапно определенные формы. Она быстро побежала к пещере по амфитеатру береговых утесов.

--- Иа-ха! -- смеялись, отступая, гиены. -- Иа-а-ха!

Пещерный медведь не лежал в своей старой позе -- гиены сильно поработали над ним. В одном месте его огромного тела виднелись белые ребра. Вокруг на дерне валялись разлетевшиеся куски трех огромных меловых глыб. Воздух был пропитан запахом смерти.

Медведица остановилась, как пораженная громом. Даже и теперь она не могла поверить, что ее огромный и чудесный Анду был убит.

Вдруг сверху до нее донесся звук, странный звук, немного похожий на крик гиены, но полнее и ниже тоном. Она подняла кверху голову. Ее маленькие ослепленные лучами рассвета глазки сначала ничего не видели, ноздри ее трепетали. На краю обрыва, высоко над нею, ясно выделяясь на розоватом фоне утренней зари, виднелись два маленьких, косматых круглых предмета: это были головы насмешливо кричавших ей Юдены и Уг-Ломи.

Хотя она и не могла их отчетливо рассмотреть, но смутный страх овладел ею. Новое чувство грядущих неведомых бедствий закралось в ее сердце.

Она принялась исследовать разлетевшиеся куски меловых глыб, разбросанные вокруг Анду. Некоторое время она стояла неподвижно, осматриваясь и издавая низкий непрерывный звук, почти похожий на стон.

Потом, все еще не веря его смерти, она подошла к Анду и сделала последнее усилие, чтобы разбудить его.


## ГЛАВА III. ПЕРВЫЙ РАЗ ВЕРХОМ


До Уг-Ломи еще не было никаких отношений между лошадьми и людьми. И те и другие жили отдельно -- люди на болотистых берегах рек и в лесных чащах, а лошади на обширных луговых пространствах, окруженных каштановыми и сосновыми лесами. По временам случалось, что лошади заходили в преграждавшие им путь болота, где находили только скудную пищу; по временам и племя натыкалось на труп лошади, растерзанной львом, и, отогнав шакалов пировало до заката солнца. Караковые, большеголовые доисторические лошади с неуклюжими ногами и всклокоченными хвостами приходили каждую весну в эти северозападные местности Европы, вслед за ласточками и раньше гиппопотамов, как только вырастала трава на обширных низовых пространствах. Они появлялись в этих отдаленных краях только небольшими табунами: один жеребец и приблизительно две или три кобылы с жеребятами. Каждый табун пасся особо, а когда начинали желтеть листья каштанов и волки спускались с Уельденских гор, они уходили обратно к юго-востоку.

Они любили пастись на открытых местах и только в самое жаркое время дня укрывались под тенью деревьев. Они избегали буковых лесов и обширных поросших терновником пространств, предпочитая им уединенные группы деревьев, где не могло быть никакой засады, так что подкрасться к ним было очень трудно. Они никогда не нападали на других животных: копыта и зубы они оставляли друг для друга, и если случалось, что их вспугивали на открытом месте, ни одно живое существо не могло угнаться за ними. Только, может быть, слон мог бы догнать их, если бы захотел. Люди же в те дни казались для них совершенно безобидными существами. Никакое пророческое предчувствие не намекало им об ужасном грядущем рабстве -- о кнуте, о шпорах, об удилах, тяжелых возах и грязных улицах, о плохом сене и бойнях -- обо всем том, что должно было заменить для них впоследствии обширные пастбища и свободу.

Внизу, на болотистых берегах реки Уэй, ни Уг-Ломи, ни Юдена никогда не видели лошадей вблизи. Теперь же, когда оба покинули свое убежище на выступе скалы и вместе бродили в поисках пищи, они встречали их каждый день. Убив Анду, они снова вернулись на старый выступ: они не боялись медведицы. Она сама теперь боялась их и, чуя их, уклонялась в сторону. Они всюду ходили вместе. С тех пор как Юдена покинула племя, она была настолько же товарищем, как и женою Уг-Ломи. Она выучилась даже охотиться -- насколько это было возможно для женщины. Она была поистине удивительной женщиной! Он мог часами подстерегать зверя в засаде или изобретать в своей косматой голове новые способы приманки добычи, а она тихо стояла рядом с ним, глядя на него блестящими глазами и не задавая никаких неуместных вопросов -- совершенно как мужчина... Удивительная женщина!

От вершины берегового обрыва тянулся широкий травянистый луг, а за ним шли буковые леса, пройдя которые, можно было попасть на опушку поляны с волнующимся на ветру травяным ковром и увидеть там лошадей. На заросшей папоротниками окраине леса попадались кое-где кроличьи норы. Уг-Ломи и Юдена часто лежали здесь, спрятавшись в папоротниках и держа наготове свои метательные камни, в ожидании, что маленький кроличий народец выйдет поглодать зеленую травку и порезвиться перед закатом солнца. И пока Юдена в безмолвном внимании смотрела, не сводя глаз, на кроличьи норы, взгляд Уг-Ломи постоянно переносился сквозь зеленую листву туда, к этим удивительным, пасущимся на лугу пришельцам.

Он смутно чувствовал грациозность и гибкость их Движений. Когда заходило солнца и наступала вечерняя прохлада, лошади оживлялись, начинали гоняться друг за другом, ржали, скакали, трясли своими гривами, описывая большие круги, и при этом иногда подходили так близко к Уг-Ломи, что удары их копыт звучали, как быстрые раскаты грома. Выходило до того красиво, что Уг-Ломи ужасно захотелось побегать с ними. По временам та или другая из лошадей принималась кататься по траве, подбрасывая вверх все свои четыре копыта, казавшиеся очень страшными. Но это катанье было для Уг-Ломи несравненно менее привлекательным...

Когда он наблюдал за лошадьми, смутные образы рождались в его уме и что было причиной того, что жизнь двух кроликов продлилась еще некоторое время. И когда он спал, он тоже думал о лошадях, и тогда его мысли становились отчетливее и смелей, -- так всегда было в те отдаленные дни. Во сне он подходил к лошадям и бился с ними, противопоставляя метательный камень их копытам, но они вдруг превращались в людей или, по крайней мере, в человеческие тела с лошадиными головами, и он просыпался, обливаясь холодным потом.

На следующий день утром, когда лошади паслись на лугу, одна кобыла заржала, и весь табун увидел Уг-Ломи, приближающегося к ним с подветренной стороны. Все перестали есть и смотрели на него. Уг-Ломи не подходил к ним прямо, а шел, пересекая луг, смотря на что угодно, но только не на них. Он воткнул три листа папоротника в свои спутанные волосы, что придавало ему крайне странный вид, и шел самым медленным шагом.

-- Что это стоит там? -- спросил Вожак Табуна, сообразительный по природе, но еще неопытный жеребец.

-- Это похоже скорее всего на переднюю часть животного, -- сказал он. -- Передние ноги и грудь с головой, но без задней части.

-- Это одна из маленьких обезьянок, -- проговорила Старшая Кобыла. -- Особый род речных обезьян. Они очень часто встречаются на равнинах.

Уг-Ломи продолжал методично по дуге исподволь приближаться к табуну. Старшая кобыла была поражена отсутствием цели в его действиях.

-- Идиот! -- сказала она, по своей привычке делать быстрые заключения. Она снова принялась щипать траву. Вожак Табуна и Вторая Кобыла последовали ее примеру.

-- Смотрите! Он уже ближе! -- сказал Жеребенок с отметкой на спине.

Один из младших жеребят сделал беспокойное движение. Уг-Ломи присел на корточки и стал внимательно разглядывать лошадей. Немного погодя он был удовлетворен тем, что они не замышляли ни бегства, ни нападения. Он принялся раздумывать о том, как поступить дальше. Хотя он и не хотел убивать их, но с ним все же был его топор, так как охотничий инстинкт никогда не оставлял его. Но как можно было убить одно из этих грациозных созданий, этих больших прекрасных созданий!

Юдена, с боязливым восторгом следившая за ним из-под папоротникового прикрытия, скоро увидела, что он пополз на четвереньках и таким образом еще более приблизился к лошадям. Но они предпочитали видеть его двуногим, чем четвероногим, и Вожак Табуна, подняв кверху голову, дал знак тронуться с места. Уг-Ломи подумал, что они совсем уйдут, но после минутного галопа, описав большой полукруг, они остановились у него под ветром, втягивая ноздрями воздух. Но не видя его за небольшой возвышенностью, они длинной вереницей начали подходить к нему, с Главою Табуна впереди.

Уг-Ломи так же не знал, чего можно ожидать от лошадей, как и они от него. Этот их маневр привел его в замешательство. Он знал, что если бы он продолжал стоять на месте, олени или буйволы бросились бы на него с опущенными рогами. Юдена увидела, как он вскочил и быстро побежал к ней со своими папоротниками в руке.

Она тоже вскочила, а Уг-Ломи, подбежав, засмеялся, чтобы показать ей, что все это была простая шутка, что все это было заранее придумано им от начала до конца. Так окончилось это происшествие, но весь день он был очень задумчив.

На следующее утро вместо того, чтобы идти на охоту и доставать себе пропитание, Уг-Ломи снова принялся бродить

около лошадей. Старшая Кобыла все еще была полна молчаливого презрения.

-- Я думаю, он хочет чему-нибудь научиться у нас, -- сказала она наконец и прибавила: -- Ну и пусть.

На следующий день повторилось то же самое. Вожак Табуна решил, что маленькое существо с косматой гривой не замышляет против них ничего дурного. Но на самом деле Уг-Ломи был первым человеком, почувствовавшим странное очарование, которое мы испытываем при виде скачущей лошади даже и в наши дни. Он замышлял очень многое. Он восхищался ими. Несомненно, в нем были зачатки спортсмена, и ему хотелось подойти как можно ближе к этим прекрасным животным. Но к чувству восторга у него примешивалась и смутная идея о мясе... Только бы они подпустили его к себе! Но они всегда держались не ближе, чем на расстоянии пятидесяти ярдов. Когда он попытался сократить это расстояние, они с достоинством удалялись. Так же неожиданно и самопроизвольно, как мысль ослепить Анду, ему пришла в голову идея вскочить на спину одной из лошадей. Но, несмотря на то, что через некоторое время к нему присоединилась и Юдена, чтобы сделать маленькую облаву, из этого по-прежнему ничего не вышло.

Вдруг в один памятный для них день в голове Уг-Ломи блеснула новая мысль. Лошадь всегда смотрит вниз или по сторонам, но никогда не смотрит наверх. Ни одно животное не делает этого -- у них слишком, много здравого смысла. Только фантазер, человек, бесполезно теряет время, смотря на небо. Уг-Ломи не делал из этого обстоятельства никаких философских выводов, но он видел, что это было так. И вот он, скучая, провел в ожидании целый день, сидя на вершине букового дерева, росшего на поле, пока Юдена ловила сеткою птиц. Обыкновенно в полуденный жар лошади отправлялись сюда в тень, но, как нарочно, в тот день небо было покрыто тучами, и они не пришли, несмотря на все старания Юдены подогнать их к этому месту.

Только два дня спустя исполнилось желание Уг-Ломи. Был жаркий день, и это подтверждало множество летавших мух. Около полудня лошади перестали щипать траву и собрались в тени дерева, прямо под Уг-Ломи. Они встали попарно у самого ствола, обмахиваясь хвостами.

Вожак табуна, по праву своих сильных копыт, ближе всех подошел к дереву. Вдруг в вершине бука послышался шум, треск ветвей и тяжелый удар по его спине... Остро обточенный кремень больно царапнул ему челюсть. Вожак Табуна споткнулся, упал на одно колено, снова вскочил на ноги и понесся как ветер. Раздался стук копыт, тревожное фырканье и ржанье, и по поляне словно промчался вихрь. С страшной силой Уг-Ломи был подброшен кверху, снова взлетел на воздух, его сильно било по животу, но наконец ему удалось что-то зажать между коленями. Так, ухватившись за спину коня всеми своими членами, несся он карьером, со свистом рассекая воздух, топор его упал неизвестно где. "Держись крепко", -- подсказывал ему инстинкт, и он держался.

Масса жестких волос хлестала его по лицу, попадала ему в глаза и рот, а под ним быстро проносился зеленый ковер широкого луга. Он видел перед собою большое лошадиное плечо и мускулы, быстро работавшие под кожей. Его руки обхватывали шею лошади, и он чувствовал только ритмичное колебание подбрасывавших его толчков.

В разгаре своей бешеной скачки он пронесся по лесу между стволами деревьев, попал в папоротники и снова на открытое пространство. Затем из-под быстрых лошадиных копыт брызгами полетели во все стороны целые потоки крупных и мелких голышей. Уг-Ломи почувствовал страшную усталость и головокружение, но он был не из тех, которые бросают начатое только потому, что чувствуют себя неудобно.

Не решаясь разжать свои руки, он все же старался устроиться половчее. Вместо шеи он ухватился за гриву, спустил по бокам ноги и, пододвинувшись назад, привел себя в сидячее положение на середине лошадиной спины. Это было рискованное дело, но он его выполнил и, в конце концов, прекрасно сидел верхом, правда немного нетвердо и задыхаясь, но все же избавленный от этих неприятных толчков по животу.

Разбежавшиеся мысли Уг-Ломи понемногу пришли в порядок. Ему все еще было страшно от этой бешеной скачки, но прежнее чувство ужаса стало сменяться каким-то восторженным настроением. Мимо него, ласкающий и мягкий, несся весенний воздух, ритм ударов копыт менялся, переходил из галопа в быструю рысь и обратно в галоп. Они уже скакали по цветущему лугу и по широкой прогалине, окаймленной с обеих сторон буковыми лесами и усеянной чудесными розовыми цветами, с мелькавшими тут и там серебристыми лужицами. Вдали синела долина -- далеко, далеко. С каждой минутой его восторг увеличивался. Человек впервые ощутил прелесть верховой езды.

Потом они очутились на обширном пространстве с пестревшими по нему оленями, разбегавшимися во все стороны на их пути, и только пара шакалов, приняв Уг-Ломи за льва, поспешно кинулась вслед за ними. Даже увидев, что это был не лев, они все еще продолжали бежать из присущего им любопытства. Лошадь неслась все дальше и дальше, видя в этом бегстве единственное спасение, а следом за ней, навострив уши, бежали шакалы и обменивались на пути быстрыми замечаниями.

-- Кто кого убивает? -- спросил первый шакал.

-- Он убивает лошадь, -- ответил второй.

Они завыли, показывая, что не отстают, и лошадь ответила им тем же коротким ржанием, каким она в наши дни отвечает на шпоры.

Они неслись дальше, как маленький ураган среди тихого дня, заставляя взлетать испуганных птиц, поднимая мириады возмущенных навозных мух, обращая в бегство десятки застигнутых врасплох и старающихся укрыться зверьков, вдавливая в породившую их почву мирно растущие душистые цветы. Снова замелькали деревья, разлетелась брызгами вода, затем из-под самых копыт Главы Табуна выскочил заяц, и шакалы покинули их. Они снова очутились на открытой холмистой местности, на тех самых луговых пространствах, которые в наши дни лежат к северу от Эпсом-Стента.

Первый бешеный карьер Главы Табуна уже давно кончился. Он перешел теперь в размеренную рысь, и Уг-Ломи, хотя и совершенно разбитый и неуверенный в благополучном окончании своего небывалого предприятия, был, несмотря на это, в чрезвычайном восторге. Но вдруг произошло новое осложнение. Внезапно прекратив скачку, Вожак Табуна описал круг и остановился, как вкопанный...

Уг-Ломи насторожился. Он пожалел, что у него не было кремня. Его метательный голыш, который он носил на ремне, обвивавшем его грудь, пропал подобно топору неизвестно куда. Конь повернул к нему голову, и Уг-Ломи увидел один его глаз и зубы.

Он быстро отбросил свою ногу, чтобы не дать ее укусить, и ударил кулаком по скуле лошади. Как бы в ответ на это голова вдруг опустилась вниз, будто совсем исчезла, а круп горою взлетел на воздух. Первобытный инстинкт снова подсказал Уг-Ломи, что делать.

Он крепче сжал ноги и схватился за гриву, ему казалось, что его голова уже падает на землю. Но жесткая лошадиная грива, в которой запутались его пальцы, удержала его от падения. Спина, на которой он висел, вдруг выровнялась, и не успел пораженный Уг-Ломи воскликнуть свое обычное "хоп", как он уже очутился как бы на противоположном склоне горы. Но Уг-Ломи на целые тысячи поколений был ближе нас к первобытному животному: ни одна обезьяна не могла бы удержаться лучше. И таким же бесчисленным родом поколений лошадь была отучена львами от падения на спину или катания по земле во время опасности. Но зато она мастерски умела брыкаться и чрезвычайно ловко выделывала всевозможные курбеты. Эти пять минут показались Уг-Ломи вечностью. Он был уверен, что если свалится, то лошадь его убьет.

Убедившись в бесполезности прыжков, Вожак Табуна возвратился снова к прежней тактике и снова внезапно помчался галопом. Он понесся вниз по откосу, перепрыгивая одним скачком через овраги, все прямо и прямо вперед и скоро простор долины скрылся за чащею дубового леса и зарослями терновника. Они пронеслись по берегу неожиданно появившейся под их ногами ложбины, напоенной весенней водой и окаймленной роскошной растительностью и серебристым кустарником. Почва стала мягче и трава выше, направо и налево всюду были разбросаны кусты боярышника, еще покрытые запоздалыми цветами. Кустарник стал до того густым, что ветви его хлестали и всадника, и коня, и капли крови покрыли тело обоих. Они снова вырвались на открытое место.

И вот здесь произошло нечто удивительное. В кустарнике послышался внезапный рев беспричинного гнева, крик как будто чем-то глубоко оскорбленного существа. За ними, с треском ломая сучья, погналась огромная серовато-синяя масса. Это был Яааа, большерогий носорог, который в одном из своих припадков беспричинной ярости, по свойственной ему привычке, сразу бросился в атаку. Его потревожили во время еды, и этого было достаточно, чтобы любой, кто бы он ни оказался, был за это растерзан и затоптан ногами. Он напал на них слева, прямо смотря своими маленькими и злыми глазами, опустив рог и высоко, как знамя, подняв свой коренастый хвост. На минуту у Уг-Ломи промелькнула мысль соскользнуть с лошади, но, прежде чем он успел на что-нибудь решиться, копыта коня застучали быстрее, и носорог со своими маленькими семенящими ногами стал оставаться все дальше и дальше позади их. В две минуту пролетели они кусты боярышника и снова очутились на открытом месте, быстрым аллюром несясь вперед. Сначала Уг-Ломи еще слышал позади себя тяжеловесный бег носорога, но скоро все исчезло, как будто Яааа никогда и не терял своего душевного равновесия, как будто Яааа никогда и не существовал на свете!

Лошадь продолжала нестись все дальше и дальше.

Уг-Ломи был весь олицетворением восторга. А в тс дни торжество было равносильно издевательству.

-- Уа-ха! Большой Нос, -- смеясь говорил себе Уг-Ломи, стараясь отогнуться назад, чтобы взглянуть на обратившегося в маленькое пятнышко носорога. -- Зачем носишь ты свой метательный камень на носу, а не в руке! -- Он закончил неистовым криком восторга.

Но этот крик не принес ему счастья. Раздавшись совершенно неожиданно у самого уха, он страшно перепугал коня, который неистово метнулся в сторону, и Уг-Ломи снова почувствовал себя в крайне неудобном положении. Он почувствовал, что висит на боку лошади, уцепившись за ее спину лишь одной рукой и коленом.

Скачка окончилась с честью, но в высшей степени неприятно. В поле его зрения было теперь главным образом голубое небо, но созерцание его было соединено с самыми неприятными физическими ощущениями. В конце концов, куст терновника так сильно уцепился за него, что он упал.

Он ударился о землю скулой и плечом и после каких-то сложных и быстрых круговращений тяжело шлепнулся на спину. Из глаз его посыпались искры. Ему казалось, что земля колышется и прыгает под ним, словно спина лошади. Потом он увидел, что сидит на дерне на расстоянии шести ярдов от злосчастного куста терновника.

Прямо перед ним расстилался широкий луг, становившийся все зеленее и зеленее по мере того, как уходил в даль. На лугу виднелось несколько человеческих фигур, и лошадь быстрым галопом неслась вправо от них.

Человеческие существа находились на противоположном берегу реки. Некоторые из них были еще в воде, но все старались убежать как можно быстрее.

Появление распавшегося на две части чудовища вовсе не было для них успокоительной новостью. С минуту Уг-Ломи смотрел на них, ничего не понимая. Изгиб реки, холм посреди тростников и роскошных папоротников, тонкая струя дыма, поднимающегося к небу, -- все это было ему чрезвычайно знакомо.

Это было сборное место сынов Уйи, того самого Уйи, от которого он бежал вместе с Юденой и которого затем подстерег в каштановом лесу и убил первым человеческим топором.

Он поднялся на ноги, все еще ошеломленный падением. Разбежавшиеся во все стороны человеческие существа обернулись и уставились на него. Некоторые из них показывали на исчезавшего вдали коня и что-то кричали. Он медленно направился к ним.

Он забыл о лошади, забыл о своих собственных ушибах. Неожиданность этой встречи совершенно поразила его. Их было меньше, чем раньше, -- верно остальные спрятались, -- подумал он. Груда папоротников для ночного костра тоже

была меньше, чем прежде. Но почему же у кремневых куч не видно Уау? Тут он вспомнил, что убил Уау. При виде этой родной картины и медведи, и Юдена, и речная долина показались ему такими далекими, как будто он их видел во сне.

Он остановился на берегу и смотрел на свое племя. Его математические познания были крайне слабы, но, безусловно, здесь было меньше людей. Мужчины могли уйти, но и женщин и детей было тоже меньше. Он издал приветственный крик. Его ссора была только с Уйей и Уау, но не с остальными.

-- Дети Уйи! -- позвал он. Они ответили ему, называя его по имени, хотя немного боязливо по причине его странного появления.

Некоторое время они поговорили друг с другом. Потом одна старуха крикливым голосом прокричала ему:

-- Наш господин -- Лев.

Уг-Ломи не понял смысла ее слов. Они принялись все вместе кричать ему:

-- Уйя приходит к нам! Он приходит Львом! Наш господин -- Лев! Он приходит по ночам. Убивает, кого захочет. Никто другой, Уг-Ломи, не смеет убивать нас, никто другой не смеет убивать нас!

Уг-Ломи все еще ничего не понимал.

-- Наш господин -- Лев. Он больше не говорит с нами.

Уг-Ломи стоял и смотрел в недоумении. Он видел сны,

он знал, что хотя он и убил Уйю, но Уйя все еще как-то существует. А теперь они говорили ему, что Уйя был Львом.

Сморщенная старуха, распоряжавшаяся кострами, внезапно обернулась и принялась что-то тихо шептать стоящим рядом с нею.

Она была очень стара. Она была первой из жен Уйи, и он оставил ее жить сверх того возраста, до которого позволялось жить женщине. Она была хитра и умела угождать Уйе и добывать пищу. Теперь она пользовалась большим влиянием. Она говорила тихо, а Уг-Ломи с чувством любопытства и отвращения наблюдал с противоположного берега все движения ее высохшей, как мумия, фигуры. Потом она громко крикнула:

-- Перейди к нам, Уг-Ломи!

Одна из девочек тоже закричала:

-- Перейди к нам, Уг-Ломи!

И все принялись кричать:

-- Перейди к нам, Уг-Ломи!

Было странно видеть, как изменилось отношение к нему после приглашения старухи.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ними. Было приятно, что его звали, а девушка, которая первая позвала его, была красива. Но она напомнила ему Юдену.

-- Перейди к нам, Уг-Ломи! -- кричали они все, и голос морщинистой старухи поднимался выше всех. Что-то в ее голосе заставило Уг-Ломи поколебаться.

Он стоял на берегу реки, этот Уг-Ломи (что значило Уг-Мыслитель), и мысли его понемногу прояснялись. То один, то другой переставали кричать в ожидании того, что он сделает. Ему то хотелось, то не хотелось переходить.

Наконец его страх или осторожность взяли верх. Не отвечая им ни слова, он повернулся и пошел к отдаленным кустам терновника, откуда явился. Все племя поспешно принялось кричать ему вслед. Он снова остановился в нерешительности, повернулся, сделал несколько шагов назад и стоял некоторое время, взволнованно смотря на них грустными глазами. Он сделал еще два шага назад, но страх остановил его. Печально покачав головой, он быстро исчез в кустах терновника.

Все женщины и дети отчаянно принялись звать его, но это было напрасно...

А вдали, вниз по реке, там, где шелестели тростники, старый лев лежал в своей берлоге. Он оценил вкус человеческого мяса и потому поселился поблизости от этого человеческого стада.

Лицо старухи повернулось к его берлоге.

-- Уйя! -- воскликнула она, протягивая руку к зарослям терновника. -- Вот идет твой враг, Уйя! Зачем ты ешь нас по ночам? Мы хотели его поймать! Вон идет твой враг, Уйя!

Но лев, питавшийся ими, был сыт. Он не обратил внимания на ее крики. В этот день он пообедал одной из самых толстеньких девочек и был в благодушном настроении. Он не понял, что он Уйя и что Уг-Ломи был его врагом.

Вот как Уг-Ломи впервые проскакал на лошади и в первый раз услышал об Уйе-Льве, занявшем место Уйи-Господина и поедавшем племя. Возвращаясь назад в речную долину, он уже больше не думал о лошадях, а думал об Уйе, о том, что он жив и что его нужно убить или самому быть убитым.

Снова и снова перед его глазами вставала толпа женщин и детей, кричащих, что Уйя был Львом. Уйя был Львом!

Боясь быть застигнутым темнотой, он пустился бежать.


## ГЛАВА IV. УЙЯ ЛЕВ


Старому льву посчастливилось. Племя чувствовало гордость, что имело такого повелителя, но этим их удовольствие и ограничивалось. Он появился в ту самую ночь, когда Уг-Ломи убил Уйу Лукавого Человека, и потому они назвали его Уйей. Старуха, хранительница огня, первая назвала его так. В ту ночь, благодаря ливню, костер племени едва тлел, а ночь была непроглядно темна. Они сидели, разговаривая между собой и стараясь в темноте разглядеть друг друга. Они в страхе думали о том, что сделает с ними во сне убитый Уйя, и вдруг услышали страшное львиное рычание в двух шагах от себя. Все сразу умолкли, и только капли дождя стучали по листьям и шипели на раскаленной золе костра.

Через несколько минут, показавшихся им вечностью, что-то огромное вдруг кинулось на них, раздался пронзительный крик ужаса и рычание. Они вскочили на ноги, вопя, визжа, бросаясь из стороны в сторону, но подмоченные головни не хотели гореть, и беспомощная жертва была уже в тростниках. Это был Ирк, брат Уау.

Так впервые появился лев.

На следующую ночь костер был также смочен дождем, а лев явился снова и унес рыжую Клик. Ее ему хватило на две ночи. А затем, в темные безлунные ночи он приходил три раза подряд, несмотря на то, что у них ярко пылали костры. Это был старый лев с крепкими зубами, молчаливый и хладнокровный. Костры были ему знакомы. Эти люди были не первые человеческие существа, которые помогли ему дожить до его преклонных лет.

На третью ночь он появился между внешним и внутренним костром, вскочил на груду камней и унес с собою Ирма, сына Ирка, который должен был стать во главе племени. Это была ужасная ночь, у них ярко пылали огромные костры, и они сами с криком метались вокруг них, так что лев даже выпустил Ирма. При свете костра они увидели, как Ирм вскочил на ноги и бросился к ним, но в два прыжка лев схватил его снова. С тех пор они не видели Ирма.

Вместе с вселившимся в них ужасом, для них исчезла вся прелесть весны. Уже пятерых недоставало, а следующие четыре ночи прибавили к пяти еще троих. Ходить за пищей казалось бессмысленным, никто не знал, что ожидало его ночью. Все женщины с утра до вечера собирали хворост и сучья для ночных костров. Охотники делали свое дело плохо. В эту теплую весеннюю пору к ним пришел голод, как до сих пор бывало только зимой. Они могли бы перекочевать, если бы у них был вождь, но у них не было вождя, и никто не знал, куда идти, чтобы скрыться от льва. А старый лев только жирел, благословляя небеса, создавшие такую прекрасную породу людей. Двое маленьких детей и мальчик постарше погибли во время новолуния и тут, впервые, сморщенная хранительница огня вспомнила во сне об Юдене и Уг-Ломи и о том, как был убит Уйя. Всю свою долгую жизнь прожила она в страхе перед Уйей, а теперь она жила в страхе перед львом. То, что Уг-Ломи мог действительно убить Уйю, -- этот Уг-Ломи, который на ее глазах появился на свет, -- казалось ей немыслимым. Лев был Уйя, все еще продолжавший искать своего врага!

И вдруг произошел этот странный случай с Уг-Ломи. Далеко по ту сторону реки они заметили какое-то небывалое несущееся чудовище, внезапно распавшееся на две части: человека и лошадь. За этим зловещим предзнаменованием, на той стороне реки, показался, как призрак, Уг-Ломи... Да, все это было ясно! Уйя наказывал их за то, что они не умертвили Уг-Ломи и Юдену.

Солнце сияло еще высоко на небе, когда мужчины вернулись на ночлег, и никто не знал, что ожидало их ночью. Они были встречены рассказами об Уг-Ломи.

Старуха переправилась через реку и показала им на противоположном берегу оставшиеся следы. Сисс-Следопыт признал их за следы ног Уг-Ломи.

-- Уйя требует Уг-Ломи, -- кричала старуха, стоя на том берегу реки, как бронзовая статуя в лучах заходящего солнца. Она махала руками, из ее горла вырывались странные звуки, только по временам переходившие в членораздельную речь, но общий смысл их был таков: "Лев требует Юдену. Он приходит каждую ночь искать Юдену и Уг-Ломи. Когда он не находит их, он приходит в ярость и умерщвляет нас. Отыщите ему Юдену и Уг-Ломи! Ему нужно Юдену, которую он хотел иметь, ему нужно Уг-Ломи, которого он отметил словом смерти. Отыщите Юдену и Уг-Ломи!"

Она повернулась лицом к видневшимся вдали зарослям

тростника, как при жизни Уйи поворачивалась к своему владыке.

-- Разве не так, господин? -- закричала она. И как будто в ответ высокий тростник заколыхался под дыханием ветра.

Уже наступили сумерки, а от сборного места племени все еще доносились удары кремней. Это мужчины заостряли свои ясеневые копья для завтрашней охоты. А ночью перед заходом луны, пришел лев и унес дочь Сисса-Следопыта.

На заре следующего утра Сисс-Следопыт и юноша Уау-Хау -- теперешний кремнетес, Одноглаз и Бо, Червеед и Кошачья Шкура, Змея и оба Рыжеволоса, -- одним словом, все оставшиеся в живых сыны Уйи, вооружившись ясеневыми копьями и метательными камнями, отправились по следам Уг-Ломи, сквозь заросли терновника, а затем далее вверх к буковым лесам.

Бледнолицый месяц уже спускался над землею, а пламя костров все еще горело высоко и горделиво. В эту ночь, когда ушли все мужчины, лев никого не тронул из притаившихся у костров женщин и детей.

На следующий день, еще до заката солнца, охотники вернулись -- все, за исключением Одноглаза, который с раздробленным черепом лежал у подножья берегового выступа... Когда Уг-Ломи, после новой погони за лошадьми, вернулся домой в тот вечер, он не нашел Юдену, и только коршуны расклевали тело Одноглаза.

Охотники привели с собой Юдену -- раненую, но живую. Таково было странное приказание старухи: ее нужно привести живой. "Она не для нас. Она для Уйи-Льва", -- сказала старуха. Руки Юдены были связаны ремнями, как будто она была мужчиной. Она пришла голодная и измученная, облитые кровью волосы падали на ее глаза. Все шли кругом нее, а Червеед, который от нее получил свое прозвище, все время издевался над ней и толкал ее своим ясеневым копьем. После каждого нового удара, он с испугом посматривал назад с видом человека, совершившего необыкновенно храброе дело. Остальные также беспрестанно оглядывались, и все спешили, кроме Юдены. Когда старуха увидела их, она завизжала от радости.

Они не решились развязать Юдене руки, даже когда она переходила реку, хотя течение было быстрое. Когда же она поскользнулась, то старуха закричала, сначала от радости, а потом от страха, как бы она не утонула. Юдену вытащили на берег. Она долго не могла встать на ноги, хотя ее и поднимали с побоями. Она долго сидела на берегу с опущенными в воду ногами, устремив вдаль свои глаза, с застывшим, как бы окаменевшим лицом, не обращая никакого внимания на то, что кругом делали или говорили.

Все племя спустилось с холма, кончая маленькой кудрявой Хаха, которая только еще начинала лепетать. Все, стоя, смотрели на Юдену и на старуху, как мы теперь смотрели бы на какого-нибудь невиданного раненого зверя и на нашедшего его охотника.

Старуха сорвала ожерелье Уйи на шее Юдены и надела его на себя -- она была первая, которая его носила. Она вцепилась в волосы Юдены и, выхватив копье у Сисса, нещадно била ее. Когда она излила кипевшую в ней ярость, она нагнулась к самому лицу своей жертвы. Глаза Юдены были закрыты, губы сжаты, и она лежала так неподвижно,

что на минуту старуха подумала: не умерла ли она? Но вдруг ноздри Юдены затрепетали. Старуха еще раз ударила ее по лицу и, захохотав, возвратила копье Сиссу. Отойдя немного в сторону, она стала кричать и уже на одних словах издеваться над Юденой.

Запас слов у старухи был больше, чем у других. Страшно было слушать ее гортанные звуки. Это были не то крики, не то бессвязные вопли, и только по временам в них проскальзывали слабые проблески мысли. Несмотря на это, Юдена поняла из ее слов большую часть того, что ожидало ее впереди. Она узнала о льве и о тех пытках, на которые была обречена.

-- А Уг-Ломи? Ха-ха! -- воскликнула старуха. -- Уг-Ломи убит?

-- Нет, -- медленно произнесла Юдена, как бы с трудом что-то припоминая. -- Я не видела, чтобы мой Уг-Ломи был убит. Я не видела, чтобы мой Уг-Ломи был убит.

-- Скажите ей! -- кричала старуха. -- Скажите ей тот, кто убил его! Скажите ей, как вы убили Уг-Ломи!

Она дико смотрела то на одного, то на другого из пришедших, а за нею смотрели все женщины и дети.

Никто не отвечал. Все были смущены.

-- Скажите ей самой! -- воскликнула она. -- Скажите ей, сильные люди! Расскажите, как вы убили Уг-Ломи!

Старуха встала и размахнувшись ударила ее по губам.

-- Мы не могли найти Уг-Ломи, -- сказал Сисс-Следопыт. -- Кто охотится сразу за двумя, не убивает ни одного.

Сердце Юдены прыгнуло от радости, но она ничем не обнаружила этого. Она хорошо сделала, потому что старуха пристально смотрела на нее, и смерть была написана в ее глазах.

Гнев старухи обрушился на охотников за то, что они испугались разыскивать Уг-Ломи. Теперь, когда Уйя был убит, она больше никого не боялась. Она ругала их как мальчишек. Они хмурились и обвиняли один другого. Наконец Сисс-Следопыт потерял терпение и приказал ей замолчать.

На закате солнца сыны Уйи взяли Юдену и с полными страха сердцами пошли с ней по тропинке, проторенной в тростниках старым львом. Все мужчины шли вместе. На полдороге к берлоге льва они привязали Юдену к одному из растущих в этом месте деревьев ольхи, чтобы лев мог ее найти, когда пойдет по тропинке к их стоянке. Покончив с этим, они торопливо бросились бежать до самого холма-ночлега. Первым остановился Сисс. Он посмотрел назад, на ольховые деревья. Даже отсюда можно было разглядеть ее голову -- маленькую черную копну волос под веткой самого

большого из деревьев. Все было в порядке.

Женщины и дети высыпали смотреть на вершину холма. Старуха встала и звала льва взять поскорее свою добычу. Она выкрикивала ему все те пытки, которым он должен был подвергнуть Юдену.

Юдена чувствовала, что силы покидают ее. Она была ошеломлена побоями, разбита усталостью и горем, и только страх предстоящих мучений не давал угаснуть ее сознанию. Между стволами растущих вдали каштанов заходило огромное кровавое солнце. Весь запад пылал как в огне. Вечерний ветерок затих., сменившись теплым летним покоем. Кругом нее носились рои мошек, недалеко в реке плескались рыбы, и майские жуки то и дело жужжа проносились в воздухе. Юдена могла видеть краем глаза, как маленькие человеческие фигурки, стоя, смотрели в ее сторону. Еле-еле, хотя совершенно отчетливо, она слышала, как на холме высекали огонь. А по другую сторону темная и безмолвная виднелась в тростниковых зарослях берлога льва.

Удары кремня скоро замолкли. Взглянув на небо, она

увидела, что солнце уже зашло, и широкий серп луны сиял все ярче и ярче над ее головой. Она посмотрела на заросли берлоги, стараясь что-нибудь разглядеть в тростниках, и вдруг принялась извиваться и рваться, рыдая и призывая Уг-Ломи.

Но Уг-Ломи был далеко. Когда зрители с холма увидели между ветвями отчаянные движения ее головы, они закричали от удовольствия, и она тотчас овладела собой и притихла. Над нею пронеслись летучие мыши, и звездочка, похожая на Уг-Ломи, выползла из своего укромного уголка на восточной части неба. Она стала звать ее на помощь как можно тише, потому что боялась льва. Заросли оставались неподвижными.

На небе ярко заблистала луна, и тени предметов, подымавшиеся по склону холма и исчезавшие вместе с закатом солнца, стали снова вырисовываться короткие и черные. Заросли тростника и деревьев ольхи, где находилась берлога льва, начали принимать смутные, таинственные очертания. Слабый шорох донесся оттуда. Но лев все еще не приходил.

Она взглянула на холм, на пылавшие там красным огнем и сильно дымившие огромные костры и на ходивших между ними женщин и мужчин. Белая полоса тумана поднималась над рекой. Издалека доносился вой гиен и жалобные взвизгивания молодых лисят.

Время шло в мучительном ожидании. Вдруг какое-то животное с плеском кинулось в воду и, казалось, перешло реку ниже берлоги льва, но что это было за животное, она не могла разглядеть. Ночь была так тиха, что даже от дальних водопоев, за много миль вверх по реке, до нее ясно доносился плеск купавшихся слонов.

Вся поверхность земли вокруг нее была как бы соткана из белых полос лунного света и черных непроницаемых теней. Листья и ветви каштановых деревьев темными пятнами ложились на серебре полузакрытой ими луны, над темневшим к востоку холмом загорались новые звезды. Костры на холме горели ярче и краснее, и около них, в ожидании, стояли черные фигуры. Они ждали человеческого крика. Не было сомнения, что он скоро прозвучит!

Вдруг ночная тишина ожила. Юдена затаила дыхание. Мимо нее проскальзывали какие-то неясные существа, -- одно, два, три, -- какие-то осторожно крадущиеся тени... Это были шакалы.

Снова наступило томительное ожидание.

И вдруг, сразу прогнав все воображаемые ею звуки, в зарослях тростника послышались сильный шум и движение. Ломаясь затрещали тростники, и тотчас снова настала тишина, прерываемая лишь слабым шелестом листьев. Раздалось грозное прерывистое рычание, и снова все затихло. Казалось, что наступившей тишине не будет конца... Она затаила дыхание и с силой сжала губы, чтобы удержать крик. Что-то быстро задвигалось в кустарниках перед нею. Из груди ее невольно вырвался неудержимый вопль. А в ответ с холма раздался другой.

Какая-то сильная возня поднялась в зарослях тростника. Она видела, как там, в свете заходящего месяца, колыхались высокие стебли камышей и качались ветви деревьев ольхи. Она отчаянно забилась -- ей подумалось, что в последний раз. Но никто не кинулся на нее. Казалось, целый десяток чудовищ боролись там в кустарниках под ольхами, и снова все умолкло. Луна скрылась за вершинами соседнего леса каштанов. Все вокруг нее окуталось мраком.

Но вот послышался странный звук, как будто чье-то прерывистое рыдание -- то усиливающееся, то ослабевавшее. Снова молчание, неясные звуки и ворчание какого-то животного.

Далеко на востоке протрубил слон, и вновь все умолкло.

Прошло много томительных минут. Между стволами деревьев, на холме, снова засияла луна, и по тростниковой равнине протянулись две яркие полосы лунного света.

Он все более и более приближался к ней. Колебавшиеся стебли вдруг раскрылись перед нею сверху донизу. Это был конец...

Она в ужасе взглянула на то, что появилось из тростников. На мгновение ей показалось, что перед нею та самая ужасная голова и пасть, которую она ждала -- но вдруг все это заколебалось и приняло новые очертания. Это было что-то темное, низкое, безмолвное, но это не был лев. Оно неподвижно стояло перед ней -- все вокруг стало неподвижным.

Она не сводила с него глаз. Это было что-то вроде гигантской лягушки: две передние ноги и волочащееся по земле тело. Оно смотрело по сторонам, как будто искало чего-то в темноте.

Раздался новый шорох, и оно неуклюже задвигалось, словно пытаясь подняться. Глухой стон вырвался из его груди.

Кровь бросилась в лицо Юдены. Ее сердце прыгнуло от радости.

-- Уг-Ломи, -- прошептала она.

-- Юдена, -- нежно ответил он с страданием в голосе, напряженно вглядываясь в ольховую рощу.

Он сделал движение вперед из тени тростников и попал в полосу лунного света. Все его тело было покрыто темными пятнами. Она увидела, что он с трудом волочил ноги, но все же держал в руке свой топор -- первый топор человека.

В следующее мгновение он с усилием встал на четвереньки и шатаясь подполз к ней.

-- Лев, -- проговорил он со странной смесью торжества и страдания. -- Уау! Я убил льва! Собственными руками! Как убил большого медведя.

Для большей выразительности он попытался сделать рукою движение, но тотчас упал с криком боли. С минуту он оставался неподвижным.

-- Освободи меня, -- прошептала Юдена.

Он ничего не ответил, но поднялся с земли, придерживаясь за ствол ольхового дерева, и острым концом топора перерубил ее ремни. Из его груди при каждом ударе вырывались стоны.

Он обрезал ремни, обвивавшие ей грудь и руки, и его топор снова бессильно опускался. Он ударился грудью об ее плечо и, скользнув, упал около нее на землю.

Но теперь ей уже было нетрудно освободиться самой. С торопливой поспешностью распутала она свои ремни. Она сделала шаг вперед, но голова ее закружилась. Ее последнее сознательное движение было к нему. Она пошатнулась и упала. Рука ее коснулась его бедра. Оно было мягким и влажным и поддавалось под ее давлением.

Ее прикосновение заставило его вскрикнуть и забиться, но это было только на мгновение. Уг-Ломи снова лежал, как мертвый.

Из-за тростников осторожно показалась какая-то темная тень, что-то вроде собаки. Она в нерешительности остановилась, втягивая ноздрями воздух, но тотчас повернулась и снова исчезла во мраке.

Они долго лежали оба, безмолвные, неподвижные, облитые серебристым светом заходящей луны. Черные тени тростников медленно-медленно надвигались на них: они скоро окутали их ноги, и только грудь и лицо Уг-Ломи оставались залитыми лунным светом, как бюст, вылитый из серебра. Но вот тени заползли на его шею, на его лицо, и темнота ночи совершенно поглотила обоих...

Женщины и дети на холме почти не спали всю эту ночь, вплоть до того времени, как послышался крик Юдены. Но охотники были уже сильно утомлены и потому дремали, сидя на корточках.

Как только Юдена закричала, они почувствовали себя, наконец, в безопасности и поспешили занять у костра лучшие места. Только старуха радостно засмеялась, когда маленькая Си, подруга Юдены, начала плакать. Как только стало светать, все проворно вскочили и начали всматриваться в ольховые деревья. Они убедились, что там не было Юдены. Их охватило радостное чувство при мысли о том, что Уйя удовлетворен.

Но радость мужчин была омрачена мыслью об Уг-Ломи. Они знали, что он будет мстить. Старый мир вырос на мести, и они не могли придумать никакого выхода. Вдруг они увидели, что из чащи выскочила гиена и промчалась сквозь тростники. Ее морда и лапы были окровавлены. Все мужчины закричали, схватились за свои метательные камни и кинулись вслед за ней, так как при свете дня не найти более жалкого труса, чем гиена.

Охотники ненавидели гиену за то, что она таскала детей и, незаметно подкрадываясь, кусала тех, кому приходилось спать дальше от костра. Кошачья Шкура, метко бросивший камень, своим искусным ударом рассек бок гиены, и все племя принялось визжать от восторга.

Как бы в ответ на этот шум, из берлоги льва послышался взмах крыльев. Три белоголовых коршуна медленно взлетели на воздух и, описав несколько кругов, спустились на ветви ольхового дерева, внимательно смотря на берлогу.

-- Господин ушел, -- сказала старуха, указывая на птиц. -- Коршуны получили свою долю Юдены.

Несколько минут птицы оставались на дереве, но потом -- одна за другой -- снова слетели в заросли тростника.

Над черневшими на востоке каштановыми лесами брызнули, возвращая миру жизнь и краски, первые лучи восходящего солнца. Дети в один голос радостно закричали, захлопали руками и пустились бежать по направлению к реке. Одна маленькая Си осталась позади всех и со страхом и грустью поглядывала на ольховые деревья, туда, где накануне виднелась голова Юдены.

Но Уйя, старый лев, уже не был более грозен. Он лежал на боку, без движения, не в своей берлоге, а в нескольких шагах от нее, в том месте, где была утоптана трава. Под одним его глазом виднелся маленький разрез -- слабый первый укус топора. Около него по всей земле тянулась темно-красная полоса крови, и в его груди виднелась небольшая, но глубокая ранка, смертельный удар копья Уг-Ломи. Вдоль всего бока и шеи клювы коршунов уже оставили свои следы. Старый лев сбил Уг-Ломи ударом своей могучей лапы, а тот, лежа под ним, наудачу, изо всех сил вонзил в него свое ясеневое копье и, благодаря слепому случаю, попал прямо в сердце гиганта. Так окончилось владычество льва, второго воплощения Уйи-Господина.

С холма все яснее доносился шум сборов на охоту: зазубриванье копий и метательных камней. Никто не произносил имени Уг-Ломи из страха вызвать этим его появление. Все сыны Уйи одной большой гурьбой отправлялись на день или на два на охоту в речную долину. Целью охоты был Уг-Ломи, потому что иначе он сам начал бы охотиться за ними.

Но Уг-Ломи лежал безмолвный и неподвижный недалеко от львиной берлоги, а рядом с ним скорчившись сидела Юдена, держа в руке его ясеневое копье, все залитое кровью старого льва-людоеда.


## ГЛАВА V. БИТВА У ЛЬВИНОГО ЛОГОВА


Уг-Ломи лежал неподвижно, прислоненный к ольхе, и его бедро представляло кровавую бесформенную массу. Ни один цивилизованный человек не вынес бы таких ужасных ран, но и он, и Юдена жили за пятьдесят тысяч лет до нашего цивилизованного времени. Она шипами терновника скрепила концы его ран и скорчившись сидела около него день и ночь. Днем она отгоняла от него мух веером из папоротника, а ночью, с первым топором в руке, прогоняла назойливых гиен. Через несколько дней раны стали понемногу заживать.

Лето было в полном разгаре. Первые два дня, когда раны Уг-Ломи еще были открыты, они почти ничего не ели. В низменном месте, где они скрывались, не было ни корней, ни мелких зверьков, а река с ее рыбой и водяными улитками находилась на открытом месте, на сотню ярдов в сторону от них. Днем Юдена не решалась уходить из страха перед соплеменниками, -- своими братьями и сестрами, а ночью из страха перед дикими зверями, опасаясь одинаково как за него, так и за себя. Как и коршуны, они получили свою долю льва. Вблизи них протекал небольшой ручеек, и Юдена в горстях своих рук приносила воду Уг-Ломи.

Место, где находился Уг-Ломи, было прекрасно скрыто от племени чащей деревьев ольхи и со всех сторон окружено высоким тростником. Труп убитого льва лежал недалеко от его бывшей берлоги, на утоптанном месте, в пятидесяти ярдах от Уг-Ломи. Можно было рассмотреть сквозь высокие стебли тростников, как коршуны дрались друг с другом за лучшие куски и отгоняли шакалов. Над трупом льва мириадами носились мухи, и до Уг-Ломи долетало их неумолкаемое жужжанье. Через несколько дней, когда раны его уже почти зажили, от льва оставалось лишь несколько разбросанных и обглоданных дочиста костей.

Большую часть дня Уг-Ломи сидел неподвижно, бесцельно смотря перед собой. Временами он бормотал что-то о лошадях, медведях и львах, а иногда по целым часам он принимался бить землю первым топором и называл при этом по именам всех охотников своего племени, как будто не боясь привлечь их этим к себе. В эти короткие летние ночи они оба почти не спали. Неподвижные предметы, казалось, начинали двигаться вокруг них, принимая форму существ, каких они никогда не видали днем. Несколько ночей гиены не появлялись, но вслед за тем в одну темную безлунную ночь их прибежала целая дюжина и долго грызлась за остатки льва. Всю ночь раздавались их вой и рычание, и Уг-Ломи с Юденой могли даже слышать, как кости хрустели на зубах у гиен. Но они знали, что гиена никогда не решится напасть на живого, не спящего человека, и потому совсем их не боялись.

Днем Юдена по узкой тропинке, проложенной львом в тростнике, доходила до поворота реки и вползала в заросли камыша, чтобы наблюдать за племенем. Лежа у деревьев ольхи, к которым она была привязана как приношение льву, она могла и теперь видеть всех на холме, у костра, маленькими, но отчетливыми фигурками, точно так же, как она видела их в тот вечер. Но она мало рассказывала Уг-Ломи о своих наблюдениях, боясь, что привлечет к нему сынов Уйи, если только назовет их по именам. В те дни верили, что произнесенное вслух имя привлекает носящего его человека.

Еще в первое утро, после того как Уг-Ломи убил льва, она видела, как мужчины, приготовив свои копья и метательные камни, отправились по направлению к речной долине, оставив на холме женщин и детей. Они даже и не подозревали, как близко от них был Уг-Ломи, когда длинной нитью тянулись по его следам с Сиссом-Следопытом во главе. Она видела, как после ухода мужчин, женщины и маленькие дети принялись собирать для ночного костра листья

папоротников и сучья деревьев, а мальчики и девочки постарше бегали и играли друг с другом. Но старуха испугала ее. Около полудня, когда большинство находилось внизу у изгиба реки, она пришла и стала на ближайшей стороне холма -- темной, сучковатой, жестикулирующей фигурой. Юдена была почти уверена, что она заметила ее. Она притаилась, как зайчик в норке, ее блестящие глаза были устремлены на сгорбленную колдунью, но она скоро поняла, что старуха молилась льву, -- тому самому льву, которого убил Уг-Ломи.

На следующий день вернулись охотники. Они были явно утомлены и принесли с собою лань. Юдена с завистью наблюдала за их пиром. Но вдруг случилось что-то необыкновенное. Она увидела и ясно услышала, как старуха принялась кричать, жестикулировать и указывать прямо на нее. Она сильно перепугалась и, как змея, неслышно уползла в густую траву. Но скоро любопытство превозмогло, и, осторожно вернувшись на свой наблюдательный пост, она вдруг с ужасом увидела, что все сыны Уйи с оружием в руках направлялись с холма прямо к ней.

Опасаясь, что ее движения будут замечены, она не шевелилась и только плотно припала к земле. Солнце клонилось к закату, и его золотые лучи светили в лица идущим. Она увидела, что они несли чудесный кусок сырого мяса, надев его на ясеневую жердь. Немного пройдя, они остановились.

-- Дальше! -- завизжала старуха.

Кошачья Шкура заворчал, но все же все пошли дальше, со страхом вглядываясь в тростниковую заросль ослепленными солнцем глазами.

-- Здесь! -- сказал Сисс, и они бросили на землю ясеневую жердь вместе с мясом.

-- Уйя! -- закричал Сисс, -- получай свою часть! Мы

убили Уг-Ломи! Право, мы убили Уг-Ломи! Сегодня мы убили Уг-Ломи, а завтра принесем его тело! -- И все повторили его слова.

Они переглянулись, развернулись и пошли обратно.

Сначала они шли пятясь, вполоборота к зарослям тростника, затем, взглянув на свой холм, они все чаще и чаще стали посматривать на него, все более и более ускоряя свои шаги и наконец помчались во все лопатки, пока не добежали до места. Сисс, бежавший позади всех, первым замедлил шаг.

Солнце зашло, и наступили сумерки. Костры ярко пылали на туманном фоне отдаленных каштановых деревьев, и голоса на холме звенели весельем. Юдена лежала почти без движения, переводя глаза с мяса на холм и обратно. Она была голодна, но боялась этого мяса.

Наконец она поползла обратно к Уг-Ломи.

Услышав слабый шорох ее приближения, он посмотрел кругом себя. Лицо его было мрачно.

-- Принесла ли еды? -- спросил он.

Она ответила, что не могла ничего найти, но что еще раз отправится на поиски. Она снова поползла по тропинке, проложенной львом, и снова увидела холм, но опять не могла решиться прикоснуться к мясу: инстинктом зверя она боялась западни. У нее было тяжело на душе.

Она снова поползла к Уг-Ломи и услышала, что он мечется и стонет. Еще раз вернулась она обратно и, взглянув в темноту, увидела, что у мяса стоит шакал. В одно мгновение к ней вернулась храбрость: она с гневом вскочила на ноги, закричала и побежала к жертвоприношению. Споткнувшись и упав, она услыхала рычание убегавшего шакала. Тотчас же она бросилась к жерди, но мяса на ней уже не было. Ей пришлось вернуться назад и проголодать с Уг-Ломи всю ночь. Уг-Ломи сердился на нее за то, что она не достала ему еды. Она не рассказала ему ни слова о происшедшем.

В следующие два дня они почти умирали с голоду. На третий племя убило лошадь. Произошла та же церемония, и на ясеневой жерди красовалась оставленная в жертву задняя лошадиная нога. На этот раз Юдена не колебалась.

Жестами и словами она рассказала обо всем Уг-Ломи. Он понял ее только тогда, когда съел уже большую часть мяса. Поняв наконец смысл ее рассказал, он начал весело смеяться.

-- Я -- Уйя, -- сказал он. -- Я -- Лев. Я -- большой пещерный медведь, я, который был только Уг-Ломи. Я -- Уад-Хитрец. Это хорошо, что они кормят меня, так как скоро к убью их всех.

На сердце у Юдены стало легко, и она начала смеяться вместе с ним. Потом она с радостью съела то, что он оставил ей от лошадиной ноги.

В эту ночь Уг-Ломи видел сон. Наутро он приказал Юдене принести ему зубы и когти льва -- сколько она могла их найти -- и вырубить ему толстую ольховую палку. Он очень искусно прикрепил к ней зубы и когти льва так, чтобы концами они торчали наружу. Много времени ушло на это, и, вбивая, он испортил два зуба. В ярости он бросил свою новую дубину, но потом сам дотащился до нее и окончил. Вышла необычайного рода палица -- вся усаженная зубами.

В этот день у них обоих было достаточно пищи: племя принесло новую жертву.

В одно прекрасное утро, много времени спустя после того, как Уг-Ломи сделал себе новую палицу, -- когда прошло больше дней, чем на руке бывает пальцев, больше чем кто-нибудь из них мог сосчитать, -- Юдена лежала в тростнике, наблюдая за холмом, пока Уг-Ломи спал недалеко от нее. Три дня сыны Уйи не видели мяса. Старуха выла и принялась молиться льву, как и прежде. Как раз в это время маленькая Си, друг Юдены, вместе с другой девочкой -- ребенком первой девушки, которую любил Сисс -- взобрались вдвоем на холм и стояли, глядя на костлявый остов старухи. Немного погодя, они принялись ее передразнивать. Юдена находила это очень забавным, но вдруг старуха быстро обернулась и увидела детей. С минуту и она и девочки стояли неподвижно. Затем с криком бешеной ярости она кинулась к ним, и все трое исчезли за вершиной холма.

Дети скоро снова вынырнули из-за тростников. Маленькая проворная Си бежала впереди, а вторая девочка с плачем мчалась сзади, и старуха уже догоняла ее. На вершине холма показался Сисс с костью в руке, а Бо и Кошачья Шкура раболепно плелись за ним, с кусками пищи в руке. Они громко смеялись и кричали, веселясь бешенству старухи. Раздался пронзительный крик, -- отставший ребенок был пойман, и старуха принялась усердно колотить его. Это было для всех очень приятным послеобеденным развлечением. Маленькая Си, пробежав немного дальше, остановилась, глядя назад с любопытством и страхом.

Вдруг прибежала мать ребенка. С развевающимися по ветру волосами, задыхаясь, с большим кремневым камнем в руке, она как дикая кошка бросилась на старуху. Но, несмотря на свои преклонные годы, старуха не уступала любой другой молодой женщине: недаром она была хранительницей огня. Однако прежде чем она могла что-нибудь сделать матери пойманного ею ребенка, Сисс крикнул на нее, и поднялся страшный гвалт. Показались новые косматые головы. По-видимому, все племя было дома и пировало. Старуха не решилась больше бить ребенка, которому покровительствовал Сисс.

Все шумели и ругались -- даже маленькая Си. Вдруг взбешенная неудачей старуха стремительно кинулась за Си, зная, что у той не было друзей. Маленькая Си, поняв опасность лишь в тот момент, когда она уже висела над ее головой, со слабым криком ужаса бросилась стремглав, не разбирая дороги, прямо к берлоге льва. Заметив наконец, куда она бежала, Си быстро свернула в сторону в тростники.

Но старуха была недаром удивительной женщиной. Такая же проворная, как и злая, она схватила Си за ее развевающиеся по ветру волосы в каких-нибудь тридцати ярдах от Юдены. Вся орда сбежала теперь с холма, крича, смеясь и приготовляясь смотреть на предстоящее забавное зрелище.

Что-то поднялось в сердце Юдены, что-то чего она не испытывала до сих пор. Думая только о маленькой Си и позабыв свой страх, она выскочила из засады и бросилась вперед. Старуха сначала не заметила ее. Она была поглощена тем, что била по лицу маленькую Си, изливая на ней всю свою накипевшую злость. Вдруг что-то жесткое и тяжелое ударило ее по щеке. Она пошатнулась и увидела Юдену, стоящую с пылающими глазами между ней и ребенком. Она вскрикнула от ужаса и изумления, а ее крошечная жертва, радуясь неожиданному избавлению, пустилась бежать к собравшейся около холма толпе. Увидев так неожиданно Юдену, вся толпа быстро направилась к ней, совершенно позабыв свой, теперь уже ослабевший, страх перед львом.

В одно мгновение Юдена отскочила от прижавшейся к земле со страха старухи и побежала за девочкой:

- Си! -- крикнула она. -- Си!

Она схватила на руки остановившегося ребенка, прижала к своему сердцу ее избитое личико и повернулась, чтобы бежать вместе с нею в свое жилище -- в берлогу старого льва. Опомнившаяся старуха, стоя по грудь в тростниках, осыпала ее криками бешеной ярости, но не решилась преградить ей дорогу. Обернувшись на повороте тропинки, Юдена увидела, что все мужчины племени кричали что-то друг другу, а Сисс быстро бежал по львиному следу прямо к ней в тростники.

Она гнулась по узкой тропинке между камышами к тому тенистому месту, где сидел с заживающей ногой Уг-Ломи. Он только что проснулся от криков и протирал свои глаза. Она подбежала к нему с маленькой Си на руках, как мать со своим ребенком. Сердце было готово выскочить у нее из груди.

-- Уг-Ломи, -- закричала она, -- Уг-Ломи, они идут!

Ничего не понимая, Уг-Ломи с разинутым ртом смотрел на нее и на маленькую Си.

Она указывала ему на тростники и при помощи своего скудного запаса слов старалась объяснить ему все происшедшее. До них уже доносились крики людей. По-видимому, они остановились по ту сторону зарослей. Она спустила с своих рук маленькую Си и, схватив новую дубину, усаженную зубами льва, всунула ее в руку Уг-Ломи. Затем, отбежав немного в сторону, она подняла с земли Первый Топор.

-- Уах! -- крикнул Уг-Ломи, размахивая своей дубиной и, вдруг поняв в чем дело, принялся с трудом вставать на ноги.

Он поднялся, неуклюже шатаясь, упираясь одной рукой о дерево и почти не касаясь земли раненой ногой. В другой руке он держал свою новую дубину. Пока он с беспокойством рассматривал заживающую ногу, в тростниках послышался внезапный шум. Шум стих и снова поднялся, и вот, осторожно двигаясь по львиному следу, нагнувшись вперед и держа в руке свое заостренное на огне ясеневое копье, показался Сисс. Вдруг он остановился как вкопанный: его взгляд встретился со взглядом Уг-Ломи.

Уг-Ломи сразу забыл о своей ране. Он твердо встал на обе ноги, но вдруг услышал, что что-то закапало. Взглянув на бедро, он увидел струйку крови, текущую вдоль рубца его заживающей раны. Он быстро смочил в крови свою руку, чтобы крепче схватить свою дубину и снова устремил глаза на Сисса.

-- Уау, -- зарычал он, бросившись вперед, а Сисс, все еще согнувшись и высматривая, ловким взмахом руки пустил в него свое проворно поднятое копье. Оно распороло протянутую для защиты руку Уг-Ломи, но, навстречу копью, на Сисса тяжело опустилась дубина, нанеся такой страшный удар, о котором у того уже не сохранилось воспоминаний. Как бык под топором, он свалился на землю к ногам Уг-Ломи.

Его падение как нельзя более поразило шедшего за ним Бо.

Он чувствовал некоторое успокоение при мысли о колебавшемся по обе его стороны высоком тростнике и о Сиссе, который неприступным укреплением находился между ним и опасностью. Вплотную за ним стоял Червеед, и потому с тыла Бо был защищен. Он заранее решил, что будет держаться в центре, а славу или смерть предоставит Сиссу. Он был всегда на втором месте. Но вдруг копье Сисса полетело в воздухе, послышался глухой удар, и заслонявшая его широкая спина Сисса упала вперед. Прямо перед собой он увидел Уг-Ломи, стоящего над распростертым на земле предводителем... Душа Бо ушла в пятки. В одной руке он неподвижно держал свой метательный камень, а в другой ясеневое копье. Он не дожил до конца своей минувшей нерешительности и не успел пустить их в дело.

Червеед был находчивее: он поступил иначе, чем Бо, и даже иначе, чем Сисс, который первый вздумал нападать. Он присел на корточки и съежился, когда усаженная зубами дубина закружилась над его головой. Быстрым и метким движением кинул он свое копье и попал прямо в плечо Уг-Ломи. Почти в то же мгновение с воинственным криком он изо всей силы швырнул в него свой метательный камень.

Новая дубина Уг-Ломи, не попав в цель, просвистала в воздухе. Юдена увидела, как Уг-Ломи шатаясь повернул назад с этой узкой тропинки на открытое место и споткнулся о тело Сисса. Но лишь только вслед за копьем Червееда из-за тростников показалось его сияющее торжеством лицо, и Червееда настиг смертельный удар той, от которой он получил свое прозвище. Быстро и высоко взмахнув Первым Топором, Юдена ударила им прямо по виску Червееда и он повалился на тело Сисса к ногам упавшего Уг-Ломи.

Не успел Уг-Ломи снова вскочить на ноги, как из-за тростников, подталкивая друг друга, выбежали оба Рыжеволоса, держа наготове копья и метательные камни. Следом за ними бежал Змей. Одного из них она ударила по шее, но он не упал, а только покачнулся и тем испортил удар своего брата, целившего прямо в голову Уг-Ломи. Швырнув свою дубину, Уг-Ломи в одно мгновение обхватил Рыжеволоса обеими руками за пояс и с силой отбросил его в сторону, так что тот растянулся на земле.

Он снова бросился за своей дубиной и схватил ее. Другой Рыжеволос, которого ударила Юдена, почти тотчас же пришел в себя, кинулся на нее с приподнятым копьем, и она невольно отскочила, чтобы уклониться от удара. Но вдруг, в двух шагах от себя, Рыжеволос увидел Уг-Ломи и, не успел он вскрикнуть, как Уг-Ломи схватил его за горло, и просвиставшая в воздухе дубина с львиными зубами нашла свою третью жертву. Уг-Ломи издал крик, -- крик торжества и победы. Другой, отброшенный Уг-Ломи, Рыжеволос лежал спиной к Юдене, в каких-нибудь шести футах от нее, и темная струйка крови бежала по его голове. Он силился подняться на ноги. Юдена почувствовала безотчетное, неудержимое желание помешать ему. Она с размаху швырнула в него топором, но промахнулась. Он спрятался за маленькую Си и потом бросился назад в тростниковые заросли. Перед Юденой на Мгновение промелькнула фигура Змея, остановившегося на львиной тропинке и вдруг повернувшегося к ней спиной. Она увидела, как в воздухе быстро закружилась дубина и как косматая голова Уг-Ломи с окровавленным плечом и волосами исчезла вслед за Змеем, мелькая в тростниках. Потом она услышала пронзительный визг Змея, похожий на вопль испуганной женщины.

Она пробежала мимо Си до того места, где в тростниках виднелась торчащая кверху рукоятка топора и, обернувшись, еле дыша, увидела, что находится одна посреди трех безжизненных тел. В воздухе носились крики и вопли. На минуту она почувствовала страшную слабость и головокружение, но вдруг в голове ее промелькнула мысль, что Уг-Ломи могут убить на узкой тростниковой тропинке. Перепрыгнув через труп Бо, она с безумным криком побежала за Уг-Ломи. Ноги Змея лежали поперек тропинки, а голова его была в тростниках. Она перескочила через него, продолжая бежать, пока не достигла поворота тропинки и не очутилась на открытом месте у деревьев ольхи. Отсюда она увидела, что все уцелевшие из племени сбегались к холму, как гонимые ветром сухие листья.

Уг-Ломи почти нагонял Кошачью Шкуру, но тот был так быстроног, что ему скоро удалось убежать, а также и молодому Уау-Хау, за которым после Кошачьей Шкуры бросился Уг-Ломи. Он долго гнался за ним и только далеко за холмом оставил свое преследование. Воинственный дух совершенно овладел им, и торчавшее из его плеча копье действовало на него как шпоры. Когда Юдена увидела, что он в безопасности, она остановилась еле дыша, смотря, как движущиеся вдалеке фигуры взбегали на холм и одна за другой исчезали за ним. Она снова очутилась одна. Все это произошло очень быстро. Совершенно так же, как и десять минут назад, когда на холме стояла старуха и славословила льва, и теперь с его вершины поднималась к небу вьющаяся струя сероватого дыма.

Ей казалось, что прошло много времени, прежде чем вдали показался Уг-Ломи. Он шел к ней весь сияющий, тяжело дыша. Она стояла, с упавшими на глаза волосами, разгоряченным лицом и окровавленным топором в своей руке, на том самом месте, где племя принесло се в жертву льву.

-- Уау! -- крикнул Уг-Ломи, увидев ее. Лицо его пылало от воинственного жара, он размахивал своей новой дубиной, которая теперь была залита кровью и покрыта засевшими между зубами льва человеческими волосами. При виде

его сияющей фигуры ее напряженность сразу исчезла, и слезы радости потекли по ее лицу.

При виде этих слез странное, непонятное чувство сжало сердце Уг-Ломи, но он только еще громче крикнул "уау" и стал еще усерднее размахивать направо и налево своей новой дубиной. С истинно мужским достоинством он приказал ей следовать за ним и, повернувшись назад, направился к кострам, как будто бы он никогда и не думал расставаться с племенем. А она, утерев слезы, послушно последовала за ним, как это подобало женщине.

Так Уг-Ломи и Юдена вернулись к себе домой через много дней после того, как они бежали от лица Уйи. Около костров лежал наполовину съеденный олень, точно такой же, как в те дни, когда Уг-Ломи еще не был мужчиной, а Юдена женщиной. Уг-Ломи сел и принялся за еду, и Юдена, как мужчина, села рядом с ним, а все племя смотрело на них из-за кустов. Через несколько минут в отдалении показалась одна из старших девочек, на руках которой сидела маленькая Си. Юдена назвала их по имени и предложила им по куску мяса. Но старшая девочка боязливо жалась и не решалась подойти, хотя маленькая Си барахталась на ее руках и тянулась к Юдене. Когда Уг-Ломи сытно поел, он сел на корточки, задремал и заснул. Тогда остатки племени стали осторожно показываться из-за кустов и приближаться к костру. Когда Уг-Ломи проснулся, казалось, что все было по-старому, как будто бы он никогда и не оставлял племени. Только, кроме него, у костров не было ни одного из взрослых сынов Уйи.

И вот какая странная, но правдивая вещь! Во все время битвы Уг-Ломи не помнил, что он хромой и действительно не был хромым! А после своего сна он снова стал хромым и оставался таким до конца своих дней!

Кошачья Шкура, второй Рыжеволос и Уау-Хау -- такой же искусный кремнетес, каким был его отец -- бежали от лица Уг-Ломи, и сначала никто не знал, куда они скрылись. Но через два дня они вернулись и сели на корточки под каштановыми деревьями в приличном отдалении от костра. Гнев Уг-Ломи уже прошел. В первое мгновение он повернулся, чтобы подойти к ним, но, раздумав, остался, и на закате солнца они снова ушли. В тот же самый день посреди папоротников нашли и старуху. Она лежала мертвая и еще более безобразная, чем всегда. Шакалы и коршуны пытались ее отведать, но напрасно; она так и осталась в целости. Она во всем была удивительной женщиной.

На следующий день Кошачья Шкура, Рыжеволос и Уау-Хау подошли поближе и снова сели на корточки в виду костров. Уау-Хау показывал Уг-Ломи двух кроликов, а Рыжеволос -- лесного голубя. Но Уг-Ломи, стоя впереди женщин, только издевался над ними.

Через день они подошли еще ближе -- без палок и метательных камней, но с теми же приношениями в руках, а Кошачья Шкура показывал еще форель. В те отдаленные временя люди редко занимались ловлею рыб, но Кошачья Шкура мог целыми часами неподвижно простаивать в воде и ловить их руками. На четвертый день Уг-Ломи позволил им совсем подойти к холму вместе с их приношениями.

Он съел форель.

Много лун после этого Уг-Ломи был главою племени, и все беспрекословно подчинялись ему. А когда пришло его время, он был убит и съеден, как Уйя и другие до него.