# В. А. Слепцов

Николай Васильевич Успенский

Н. В. Успенский


## В. А. Слепцов


Был ненастный ноябрьский вечер. Я сидел в своей комнате за письменным столом, вдруг дверь с шумом отворилась, и я увидал дробную фигуру в очках с клинообразной бородой.

Выйдя из-за стола, я поспешил навстречу нежданному гостю, в котором узнал А.И. Левитова.

- Я тебе не помешал? - тихо спросил он, снимая с себя верхнее платье.

- Напротив, ты очень обрадовал меня своим посещением.

- Кажется, ты что-то писал?

- Начал рассказ из народного быта под названием "Змей".

- Это какой же такой "змей", уж не "огненный" ли?

- Видишь ли, в чем дело: некий сельский огородник вздумал по ночам делать визиты одной придурковатой девке в то время, когда она находилась в объятиях Морфея... Мужики решили, что к ней прилетает змей...

- Понимаю, понимаю!.. Я тоже обдумываю недурную вещицу, только сперва надо у кого-нибудь заполучить авансу... А что же, - садясь на диван, умиленно проговорил Александр Иванович, - не угостишь водочкой?

- Непременно!..

Мы выпили по стаканчику, беседа наша оживилась.

- Знаешь, какую новость я тебе сообщу? - торжественно возвестил мой "собрат по перу".

- А именно?

- На Знаменской улице в великолепнейшем доме открылась коммуна...

- Это что такое? Я тебя не понимаю... - Коммуна происходит от слова "communis" - общий... Другими словами, открылось общежитие, благодаря почину, авторитету и энергии Слепцова... Ты не знаком с ним?

- К сожалению, нет.

- "О-о! Познакомься непременно!" - скажу я словами Репетилова. Но что особенно прискорбно: Василий Алексеевич после своей повести "Трудное время" не пишет ничего. Вот этаких людей-то сечь да приговаривать: "Писать, писать, писать!"...

- Однако расскажи мне что-нибудь про эту коммуну.

- Дело в том, что в ней живут образованные молодые люди и девушки вместе, ежемесячно взнося в общую кассу известную сумму денег, которыми заведует Слепцов... Что ж? Мысль во всех отношениях прекрасная... Ты вот, например, платишь за свою комнату двенадцать рублей и за свои же деньги подвергаешься оскорблениям со стороны невежественной квартирной хозяйки, умираешь с тоски в одиночестве среди четырех облупленных стен, не имея и сотой доли тех удобств, которыми пользуются обитатели коммуны, а там ты, сидя перед камином, можешь услаждать свой слух звуками пианино или арфы, отводить душу беседой с интеллигентными людьми, имеешь под рукой все газеты и журналы... да, наконец, прими во внимание женский персонал, который, что ни говори, немало способствует подъему духа... Давай-ка выпьем...

- Ну, скажи, отчего бы нам с тобой не жить в таком раю?.. Для меня и для тебя совершенно безразлично, кому ни платить двенадцать рублей в месяц...

- Нет! Нас с тобой туда не примут...

- Это почему?

- А вот на каком основании: сегодня у нас имеются деньжонки, а завтра и даже послезавтра - ни гроша... В коммуне же требуется аккуратный взнос... там, брат, свой устав, составленный Слепцовым... Я раз говорил ему, дескать, нельзя ли мне в качестве хоть парии как-нибудь приютиться у вас, хоть, примером будем говорить, в кухне... "Ну, нет! - сказал Василий Алексеевич. - Это немыслимо, во-первых, потому, что у нас в кухне наблюдается самый строгий, педантический порядок, а ты любишь вследствие катара чуть не через две-три минуты плевать... Во-вторых, ты любишь выпить и из кухни можешь как-нибудь ворваться в самую коммуну и бушевать... А главное, все вы, народные писатели, страдаете безденежьем, а у нас живут люди более или менее обеспеченные: тут есть и дочка графа, и сынок Тит Титыча... Нет, Левитов, ты эту кухню выбрось из головы... Я лучше буду по временам оказывать тебе пособие в форме какого-нибудь пиджака, трех рублей, стеариновых свечей и так далее". Так поедем, если хочешь? - возгласил Левитов, допивая последний стакан водки. - Об извозчике не заботься... Слепцов ему заплатит.

Мы отправились... Я был немало изумлен, когда Левитов по приезде на Знаменскую улицу приказал извозчику остановиться у ярко освещенного подъезда громадного дома, напоминавшего своей внушительной наружностью совершенный дворец. С необычайной развязностью Александр Иванович миновал солидного швейцара с булавой и начал подниматься по лестнице, украшенной статуями греческих богов и экзотическими растениями. Следуя за своим собратом, я уж начал подозревать его в сильном кураже, когда он вдруг остановился на первой площадке и с необыкновенной силой нажал пуговку электрического звонка...

- Вот, брат, где помещается коммуна-то, - многозначительно проговорил Левитов. - А ты думал, где-нибудь под крышей?.. Нет! Что ни говори, а Слепцов философ... он знает свое дело...

Мы очутились в роскошной квартире с необозримой анфиладой комнат, освещенных люстрами, лампами с затейливыми абажурами и бра на стенах. Повсюду слышался веселый шумный говор, смех, споры, а где-то вдали раздавались мелодичные звуки фортепиано.

Но вот и сам Слепцов.

- А-а! Александр Иванович! - раздался приветливый голос. -С кем это ты?..

- Ты незнаком с Николаем Васильевичем Успенским? - таинственно возвестил Левитов.

- Очень, очень приятно...

Передо мной стояла стройная фигура красивого молодого человека с черными, как смоль, волосами и бородой. Это и был даровитый и преждевременно угасший писатель Василий Алексеевич Слепцов. На нем была щегольская куртка, а на голове красовалась шапочка с золотой кисточкой.

Слепцова окружал целый сонм красивых девушек, которым я и был представлен любезным заправителем коммуны...

Мы уселись "чинно в ряд" и в первые минуты не знали, с чего начать разговор. Спасибо, Левитов вывел нас из затруднительного положения.

- Что же, Василий Алексеевич, - смиренно начал он, - водочкой попотчуешь?..

- Ах, да! - вставая с кресел, воскликнул Слепцов. - Вы, Николай Васильевич, пьете водку?

- Потребляю...

- А то не хотите ли, у меня есть шартрез, шато-д'икем, шато-марго, лафит...

- Нет, начнем лучше с водки...

- Ну, и прекрасно, и я выпью...

- Василий Алексеевич! - вдруг воскликнула одна девушка, держа в руках какую-то увесистую книгу. - Скажите мне, что значит "спланхнология"...

- А черт ее знает! - отвечал Слепцов. - Вот у Левитова надо спросить... Он учился в семинарии и знает древние языки...

- Спланхнология, - задумчиво произнес Левитов, тыкая вилкой в селедку. - Это... это... я вам скажу, такая забористая наука... Николай! - обратился он ко мне. - Ведь ты учился в Медицинской академии и должен знать, что эта за штука такая?..

- Спланхнология, - сказал я, - учение о внутренностях...

- А патология? - спросила девушка.

- Наука о болезнях...

- А синдесмология?

- Учение о связках...

- Да ну вас совсем, Скрипицына! - гневно воскликнул Слепцов. - Уйдите, пожалуйста, отсюда... Нашли время толковать о каких-то синдесмологиях...

Девушка покорно вышла из комнаты, в которой мы сидели.

- Давно не был у Некрасова? - спросил у Слепцова Левитов.

- Вчера обедал у него.

- Ну, обо мне не заходила речь?

- Как же! Все как быть следует... Все соболезнуют, что ты много пьешь... Вредно, брат, я тебе по душе скажу...

- А им, этим литературным плантаторам, не вредно каждый вечер пьянствовать в клубе да объедаться? Я удивляюсь, как у них не произойдет заворота intestini recti1... (прямой кишки (лат.)).

- Ну, да там, Александр Иванович, пьют не сивуху, а шампанское... Это большая разница...

В это время вошла другая девушка и объявила Слепцову:

- Василий Алексеевич! Что вы мне посоветуете читать?

- Разумеется, начните с классиков: читайте Гомера, Ксенофонта, Фукидида, "Параллели великих мужей" Плутарха, Тацита... а после я вам скажу, что делать, только, пожалуйста, умоляю вас, оставьте нас в покое...

Девушка не замедлила удалиться.

- Однако, брат, ты навьючил барышню-то, как верблюда какого, своими советами... - заметил Левитов, беспомощно раскачиваясь из стороны в сторону.

Я шепнул ему, что пора ехать. Он вдруг встрепенулся и, подавая руку Слепцову, проговорил:

- Ну, до свиданья!

Затем, пошептав ему что-то на ухо, Слепцов достал из кармана какую-то незаметную вещь, вручил ее Левитову, и мы отправились восвояси...

- Ну, что, как нравится тебе слепцовская коммуна?

- Признаюсь, Александр Иваныч, она пришлась мне не совсем по душе...

- А-а! Вот то-то и есть... а ты говоришь, как бы нам тут основать свою резиденцию... Да черт тут не жил!.. - громко возвещал Левитов, проезжая по Невскому. - Представь себе такое безобразие: с утра до ночи Слепцов окружен барышнями, которые без всякого милосердия осаждают его вопросами, что им делать? какую стезю жизни избрать?.. А он надуется какого-нибудь шартрезу и возвещает: "Надо всем идти в народ!!!" - "Что ж там делать?" - спрашивают его поклонницы. "Отвяжитесь от меня Христа ради... Что хотите, той делайте... Можете быть учитель ницами, акушерками... мало ли дела в деревнях?" - "А вы с нами пойдете?" - "Благодарю покорно! Я пешком выходил весь Осташковский уезд, и меня мужики однажды чуть не убили до смерти..." - "За что же?" - "За то, что я во время одного крестного хода не снял шапки перед иконами"...

Недолго процветать суждено было коммуне... Не просуществовав двух-трех месяцев, она, по распоряжению начальства, была закрыта, вследствие каких причин, мне неизвестно. Левитов уверял меня, что в этом "рае Магомета" между гуриями, которые все поголовно пылали неукротимой страстью к красивому литератору, возникли такие конфликты, которые грозили превратиться в рукопашные схватки и даже побоища... Со своей стороны я мало придаю вероятия такому сообщению.

По слухам, Василий Алексеевич во цвете лет скончался от изнурительной болезни, которая в патологии носит название "irritatio brinalis" (pаздражение (лат.)). Она является неизбежным последствием эротических эксцессов, как гласит медицина, к которой я всегда относился скептически...


Опубликовано в сборнике: Успенский Н.В. Из прошлого. М., 1889.

Оригинал здесь: http://dugward.ru/library/slepcov/uspenskiy_slepcov.html.