# Обоз

Николай Васильевич Успенский

## Н. В. Успенский


## Обоз


Крестьянские судьбы: Рассказы русских писателей 60--70-х годов XIX века/ Вступ. статья и коммент. Ю. В. Лебедева. -- М.: Современник, 1986.-- (Сельская б-ка Нечерноземья).

По большой дороге ехал обоз; темнело; до деревни оставалось не более двух верст. В поле крутилась сильная метель; ветер рвал с возов рогожи и веретья; лошади ныряли в ухабах, под полозьями сердито ревел снег. На переднем возу закутанный лакей, чтобы согреться, пел песни, то и дело переменяя их. Отставший от обоза мужик с занесенным лицом отпрягал лошадь, а в стороне от него другая лошадь сидела в сугробе, не зная, что с собою делать; между тем возки перегоняли обоз, ямщики покрикивали; вьюга как будто все усиливалась. Обоз иногда останавливался и опять трогался; вдали раздавались понуканья или тянулась с переливами песня, относимая ветром, звенел колокольчик и уходил вместе с мчавшейся тройкой; раздавались крики: "Далеко до деревни?" Ветер по-прежнему выл, и метель заносила дорогу. Много было в эту погоду порвано заверток, побито лошадей и пролито слез...

Вечером вьюга начала затихать; колокольчики слышались яснее. Обоз въехал в деревню.

Около одиннадцати часов ночи в избе одного постоялого двора, при свете ночника, сидели за столом хозяин (дворник) и мещанин в красной рубахе; они собирались спать и лениво пересыпали из пустого в порожнее. Работница стирала со стола. На полатях и на хорах лежал ряд человеческих голов, и раздавалось храпение; некоторые из недавно приехавших мужиков разувались; иные лежа толковали про дорогу, завертки, сломанные оглобли и пр. На печи лакей жаловался, что он отморозил ноги.

-- А что, я полагаю, Митрий Егорыч, простуда ведь губит здоровье...-- говорил хозяину мещанин, зевая и стуча ножом по столу.

-- Губит... Вы про простуду говорите?

-- Да... А то раз, я вам не сказывал, мы с Антипом кур ездили покупать: ну, приехали мы к барыне одной, и я ей сейчас начал доказывать, что все мы созданы из одной глины; а нам у ней хотелось подцепить сотенку цыплят...

-- Ну, что же она?

-- Ничего: обошлось отменно; а что, как вы полагаете, завтра будет метель?

-- Господь знает...

-- А гудёт шибко! Наступило молчание.

-- Что, вы продали своего сивого мерина-то?

-- Продал, на Никитской ярмарке.

Снова наступило молчание. Мещанин продолжал стучать по столу и зевать.

-- Ах, господи помилуй!.. Так-то живешь, живешь, да и умрешь.

-- Недаром смерть пишется -- с косой,-- прибавил хозяин.

Хозяин и мещанин стали вслушиваться, как на печи кто-то рассказывал:

-- У него, я тебе говорил, была только жена, мать да три лошади. И ездил он, этот извозчик, по большим дорогам один, ни с кем в общество не вступал и никого не боялся... Лошади у него были такие, цены нету! Сила у извозчика была непомерная: воз ежели взвалился на косогоре, взял, ухватил и поднял! Грудь была около пяти четвертей в ширину, и добрее человека поискать: нищенка сидит,-- сейчас подаст копеечку; а поехал -- божественное на уме; всякой Дворник, мужик за один вид его уважали. Деньги он имел; но главное имущество были лошади; сказываю, животам цены нету!

-- А давно это было? -- спросил рассказчика лакей.

-- Да недавно, тебе говорят.

-- Ну, до свидания,-- сказал мещанин хозяину, вылезая из-за стола,-- пора спать...

-- До свидания,-- сказал хозяин. Мещанин начал располагаться под святыми, а хозяин пошел за перегородку.

-- А вы, Митрий Егорыч,-- крикнул мещанин хозяину, кладя себе под голову полушубок,-- не знаете, сколько веков прошло от Адама?

-- Должно быть, много,-- ответил хозяин,-- без счет трудно догадаться, надо на счетах это выложить.

-- Веков, я думаю, сто двадцать будет?

-- Это будет.

-- Раз летом,-- продолжал рассказчик,-- в полдень извозчик этот выехал на крутую гору и отпрег лошадей -- кормить. Задал им корму и стал варить кашу. Вскоре к нему подъехали два мещанина и тоже отложили лошадей. Извозчик сидит и говорит мещанам: "Вот, говорит, хорошо бы теперь выпить вина, да поблизости кабака нету". Один мещанин отвечает: "Давай, я привезу водки!" Извозчик дал ему денег, и водка явилась тотчас. Извозчик угостил мещан, съел на доброе здоровье котел каши и лег под телегу спать; жарко было. Мещане трубочки покуривают, лежат, а всё дивуются на лошадок извозчика. Только на другой горе вдруг, мещане увидали, показалась пыль... едет карета шестериком; так катит под гору-то!

Немного годя из-под горы к мещанам бежит кучер с кнутом, а сам кричит: "Эй, эй, братцы! пособите... давайте лошадей".

Мещане разбудили извозчика. Говорят: "Пойдем-ка, любезный, посмотрим, что там такое? должно, с каретой что случилось". А извозчик пожался так-то и говорит: "Как было я соснул крепко!"

Приходят к мосту, под гору. Стоит большая карета, и спереди и сзади нагруженная; а лошади стоят, повеся головы, и не отдохнут, будто овцы. У экипажа стоит толстый господин; усы до пояса, глаза черные; вокруг пояса у него струменты, а подле него ходят два маленькие баюрченочка.

-- Ну, что же вы? давайте лошадей! -- закричал господин к народу.

Извозчик, про которого я говорю-то, поглядел на карету, походил кругом нее, да и отвечает:

-- Вот что, ваше высокоблагородие, я могу вам пособить, только прикажите ваших лошадей всех отложить; я пойду приведу свою.

-- Ладно...

Все думают, как это он хочет изнять одною лошадью. Годя несколько извозчик ведет лошадь: бурого мерина, и видно, как с горы-то у лошади грудь переваливается; лошадь спокойная, уши вперед держит, глядит на народ.

Подводит извозчик ее к карете, повернул, а хвост у ней словно кушак взвился. Принялись ее запрягать, все в молчанку играют; барин как вкопанный глядит на мерина, даже баюрчатки подбежали -- любуются...

А мужицкие лошади стоят в стороне; иная уж легла.

Ну, запрег извозчик... Все глядят, известно...

Слушавший лакей дремал, стараясь, однако, и в полусне уследить за ходом рассказа; мало-помалу ему под говор рассказчика начала рисоваться летняя большая дорога: стоит карета, вокруг нее народ. Карета поехала; "Прощайте!" -- слышатся голоса; лакей вскакивает на запятки и несется... "Ну, вывез!" -- шумят голоса. Вдруг лакей бежит по лугу, вдали мелькают разноцветные платья горничных, лакей спешит за ними и тужит, что не захватил с собой балалайки. А вот солнце уже закатывается, и лакей возвращается грустный в барский дом; но на дороге слышит выстрел и останавливается: "А! это барин, должно быть, в утку пробил!"

Вскоре лакей слегка вздрогнул и проснулся; вокруг все было тихо, в избе темно; лежавший с ним рассказчик молчал; по всей избе взапуски разносилось храпенье.

-- Иван! -- закричал лакей, толкая рассказчика.

-- Чего?

-- Как чего? Что ж ты замолчал?

-- Да я уж все рассказал, вы заснули и пропустили.

-- Ну, что же лошадь-то?

-- Да я сказал: проезжий господин ее застрелил...

-- Как? За что?

-- Она вывезла тарантас-то; а барин пристал к извозчику: "Продай лошадь!" Извозчик говорит: "Десять тысяч не возьму... Жизни лишусь..." Господин выхватил пистолет и повалил ее...

-- Что же извозчик?

-- Говорят, уже больше не ездит по дорогам.

Лакей и рассказчик замолчали; они немного послушали, как в трубе гудёт ветер, и заснули. Под окнами хлопали ставни, и на улице изредка слышалось: "Ночевать пожалуйте..."

В избе было как во тьме кромешной; все наповал храпело; у иного в горле такие раскаты раздавались, что представлялось, что кто-нибудь во мраке ночи, подкравшись к спящему, умертвил его.

Рано утром, лишь только пропели вторые петухи, кто-то из мужиков сонным голосом крикнул:

-- Эй, вставай, рассчитываться пора!

В избе зажгли ночник.

-- Что, как погода-то, ребята?

-- Не говори, брат!.. такая-то бушует!

-- Как мне быть с своею лошадью-то? Вряд ли доедет... Извозчики разбудили хозяина и мало-помалу начали

собираться вокруг стола, медленно вытаскивая из-за пазухи кошели, висевшие на шее; иные еще умывались, молились богу и старались не смотреть на садившегося за стол хозяина, потому что расчет для них был невыносим. Один мужик стоял у двери и глядел на икону, намереваясь занести руку на лоб, но хлопанье счетов и хозяйский голос смущали его. Мещанин, разбуженный мужиками, с проклятьями переселился на нары, говоря там: "Чтоб вам померзнуть в дороге, горлодёры!"

-- Ты сколько с меня положил? --простуженным голосом спросил хозяина извозчик.

-- Тридцать копеек.

-- Ты копейку должен уступить для меня... Я тебе после сослужу за это... ей-богу...

-- А кто это у вас, ребята, вчера рассказывал? -- вдруг, смеясь, спросил хозяин.

-- Про извозчика-то? -- заговорило несколько голосов.

-- Да.

-- Это вот Иван.

Мужики все несколько ободрились, глядя на усмехавшегося хозяина, и были очень довольны, что он хоть на минуту отвлек их внимание от расчета. Хозяин сделал это для того, чтобы мужики не слишком забивали свою голову утомительными вычислениями, а поскорей рассчитывались.

-- Важно, брат, рассказываешь, -- сказал хозяин.-- С тебя приходится, Егор, сорок две... Нет, у нас был один рассказчик курский... из Курска проезжал, так уморит, бывало, со смеху... две за хлеб да сорок... сорок две...

-- Евдоким! Нет ли у тебя пятака?

-- Ну только, -- продолжал хозяин,-- с чего-то давно перестал ездить... уж и голова был! еще давай гривенник... За тобой ничего не останется.

...Однако мужики поняли, что все-таки надо соображать и следить за расчетом, хотя дворник завел речь о курском рассказчике. Вследствие этого мужики снова приняли мрачный вид, напрягая все свое внимание на вычисления:

-- Егор! погляди: это двугривенный аяи нет?

-- Ну-ко... не разберу, парень...

-- Подай-ко сюда!

-- Смотри, малый!

-- Это фальшивый!.. у меня их много было...

-- Хозяин, ты что за овес кладешь?

-- Тридцать серебром. Василий!--сказал хозяин,-- ты о чем хлопочешь! Ведь ты с Кондрашкой из одного села?

-- Да как же... одной державы... только вот разумом-то мы не измыслим.

-- Вы так считайте: положим щи да квас -- сколько составляют? восемь серебра. Эх, писаря! Зачем секут-то вас?

-- Известно, секут зачем... Ну, начинай, Кондратий: щи да квас...

-- А там овес пойдет...

-- Овес после... ты ассигнацию-то вынь: по ней будем смотреть...

-- Вы, ребята, ровней кошели-то держите... счет ловчей пойдет.

-- Не сбивай!.. Э!.. вот тебе и работа вся: с одного конца счел, с другого забыл.

Через час, после нескольких вразумлений мужикам, хозяин, придерживая одной рукой деньги, другой счеты, вышел вон из избы, оставив всех мужиков с кошелями на шеях за столом.

-- По скольку же он клал за овес?

-- А кто его знает... Ты ему гляди в зубы-то: он на тебя то напорет, что зазимуешь здесь...

-- Вот там!.. Чего опасаться? Ты чихверя-то знаешь? Валяй чихверями... Пиши...

Мужики окружили пишущего.

-- Это ты что поставил?

-- Чихверю...

-- Ну? эта палка что? щи?

-- Нет, квас...

-- Какой там? Я пишу, что с хозяина приходится?..

-- Слушай его!.. Ты, Гаврила, про что давеча мне говорил?

-- Да не помнишь, сколько ты у меня взял в Ендове?

-- Постой! Я тебе давно говорил, Гаврила, ты восчувствовать должен. На прошлой станции кто платил?

-- Ну, ты погоди говорить: сколько за свой товар приказчик дал на всех?

-- По гривне.

-- Ну, ладно: ты разложи эти гривны здесь на лавке - пойдем сюда к печи...

-- Что там делать? А ты мне скажи: ты пил вчера вино?

-- Нет.

-- Ну, третьеводни?

-- Нет.

-- Ты бога-то, я вижу, забыл...

-- Я, брат, бога помню чудесно...

-- Нет, ребята, лучше валяй чихверями; мы его живо обработаем! Нарисуй-ко сперва овес...

-- Да что вы с ним толкуете; давайте лучше жеребий кинем....

-- Для чего жеребий?

-- Разведать: может, кто из нас плутует...

-- Так и узнал!.. Тут одно спасение в чихверях... Наука, вострая!

-- Андрей! Сочти мне, пожалуйста.

-- Давай. Ты что брал?

-- Сено, да ел вчера убоину...

-- Ну? а кашу?

-- Нет... не ел., что ж...

-- А у тебя всех-то денег сколько?..

-- С меня приходилось сперва сорок три... а всех денег, что такое?.. Куда я девал грош-то?

-- Ну, ты гляди сюда; что я-то говорю: ты убоину-то ел?

-- Да про что ж я говорю: жрал и убоину, пропади она!

-- Ну, коли так, дешево положить нельзя.

-- Что за оказия? Куда ж это грош девался?

-- Ребята, будет вам спорить! Бросай и чихверя и разговоры; пустим все на власть божью!

-- Да нынче так пустим, завтра пустим, этак до Москвы десять раз умрешь с голоду!.. По крайности -- башку понабьешь счетами, а то смерть! Я тебе головой отвечаю: что чихверь -- первая вещь на свете!

-- Ну, ребята, бросай все!

-- Бросай!.. провалиться ей пропадом.

-- Как провалиться!.. Эко ты!

-- Нет, надо считать!.. Как можно!

-- Известно, считать... Ай мы богачи какие?

-- Ивлий! не знаешь ли: пять да восемь -- сколько?

-- Пять да восемь... восемь... А ты вот что, малый, сделай, поди острыгай лучиночку и наделай клепышков, знаешь...

Мужики в беспорядке ходили по избе, обращаясь друг к другу и придерживая кошели; кто спорил, кто раскладывал лучину; иные забились в угол, высыпали деньги в подол и твердили про себя, перебирая по пальцам: "Первой, другой..." Два мужика у печи сидели друг против друга и говорили:

-- Примерно, ты будешь двугривенный, а я четвертак... этак слободней соображать...

Один будил на печи лакея, не зная, что делать с своею головою; другой будил мещанина, который закрывался шубой и крепко ругался, покрывая голоса всех мужиков.

Наконец мужики бросили все расчеты и счеты и, перекрестившись, съехали со двора. Недоспавший лакей укутался на возу, ни слова не говоря ни с кем.

На улице было темно; метель была пуще, чем вечером; ветер так и силился снять с мужиков армяки. Верстах в пяти от станции, на горе, один мужик крикнул:

-- Эй, Егор!.. А ведь я сейчас дознал, что хозяин-то меня обсчитал.

-- И меня, парень, тоже; ты рассуди: четверик овса... да я еще в прошлую зиму на нем имел полмеры... вот и выходит...

-- А ты что ужинал?

-- Да хлеб, квас и щи.

-- Нет, ты вот что возьми,-- перебил первый мужик, и начался продолжительный спор.

Вьюга выла немилосердно; от сильного мороза мужики часто закрывали свои лица полами армяков.

Недели через три тот же обоз порожний ехал обратно; дворового человека тут не было. Мужики все изменились за дорогу; у одного был подбит глаз, у другого висела огромная шишка на щеке. В обозе везлись сломанные сани, за обозом бежало несколько незапряженных хромых лошадей в одних хомутах; одна лошадь лежала в санях, накрытая веретьем.


НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ УСПЕНСКИЙ


(1837-1889)


Родился в семье священника села Ступино Ефремовского уезда Тульской губернии. Учился в Тульской духовной семинарии. В 1856 г. поступил в Петербургскую медико-хирургическую академию, потом перевелся на историко-филологический факультет Петербургского университета, но вскоре ушел оттуда и занялся литературной деятельностью.

С 1861 г. становится постоянным сотрудником некрасовского журнала "Современник". При содействии Н. А. Некрасова совершает путешествие по Европе. Начавшийся после 1862 г. спад общественного движения и поворот правительства к консервативному курсу вызывают у Успенского творческий кризис. В 1862 г. преподает в Яснополянской школе Л. Н. Толстого, затем -- в уездных училищах и гимназиях. С 1884 г. ведет полуголодное бродяжническое существование, закончившееся самоубийством.

В очерках и рассказах из народного быта Н. Успенского Н. Г. Чернышевский увидел новый подход к изображению крестьянской жизни, свободный от идеализации, свойственной дореформенной литературе о мужике, "правду без всяких прикрас" и критическое отношение к темным сторонам жизни "простолюдинов".

Тексты печатаются по изданию: Успенский Н. Повести, рассказы и очерки. М.: Худож. лит., 1957.


Обоз


Впервые -- Современник, 1860, No 3.