# Опыты соединения слов посредством ритма

Константин Константинович Вагинов

Конст. Вагинов

Опыты соединения слов посредством ритма


ПЕРЕЧЕНЬ СТИХОВ


Оригинал находится здесь: Файлы Андрея Носкова и Н. Колпия.


Под гром войны тот гробный тать

Свершает путь поспешный,

По хриплым плитам тело волоча.

Легка ладья. Дома уже пылают.

Перетащил. Вернулся и потух.

Теперь одно: о, голос соловьиный!

Перенеслось:

"Любимый мой, прощай".

Один на площади среди дворцов змеистых

Остановился он - безмысленная мгла.

Его же голос, сидя в пышном доме,

Кивал ему, и пел, и рвался сквозь окно.

И видел он горящие волокна,

И целовал летящие уста,

Полуживой, кричащий от боязни

Соединиться вновь - хоть тлен и пустота.

Над аркою коням Берлин двухбортный снится,

Полки примерные на рысьих лошадях,

Дремотною зарей разверчены собаки,

И очертанье гор бледнеет на луне.

И слышит он, как за стеной глубокой

Отъединенный голос говорит:

"Ты вновь взбежал в червонные чертоги,

"Ты вновь вошел в веселый лабиринт".

И стол накрыт, пирует голос с другом,

Глядят они в безбрежное вино.

А за стеклом, покрытым тусклой вьюгой,

Две головы развернуты на бой.


Ноябрь 1923


Вблизи от войн, в своих сквозных хоромах

Среди домов, обвисших на полях,

Развертывая губы, простонала

Возлюбленная другу своему:

"Мне жутко, нет ветров веселых,

"Нет парков тех, что помнили весну,

"Обоих нас, блуждавших между кленов,

"Рассеянно смотревших на зарю.

"О, вспомни ночь. Сквозь тучи воды рвались,

"Под темным небом не было земли,

"И ты восстал в своем безумье тесном

"И в дождь завыл о буре и любви.

"Я разлила в тяжелые стаканы

"Спокойный вой о войнах и волках,

"И до утра под ветром пировала,

"Настраивая струны на уа.

"И видел домы ты, подстриженные купы,

"Прощальный голос матери твоей,

"Со мной, безбрежный, ты скитался"

"И тек, и падал, вскакивал, пенясь".


Ноябрь 1923


И лирник спит в проснувшемся приморье,

Но тело легкое стремится по струнам

В росистый дом, без крыши и без пола,

Где с другом нежным юность проводил.

И голос вдруг во мраморах рыдает:

"О, друг, меня побереги.

"Своим дыханием расчетным

"Мое дыханье не лови".


Январь 1924


Как хорошо под кипарисами любови

На мнимом острове, в дремотной тишине

Стоять и ждать подруги пробужденье,

Пока зарей холмы окружены.

Так возросло забвенье. Без тревоги,

Ясней луны, сижу на камне я.

За мной жена, свои простерши косы,

Под кипарисы память повела.


Январь 1924


ПСИХЕЯ


Спит брачный пир в просторном мертвом граде,

И узкое лицо целует Филострат.

За ней весна свои цветы колышет,

За ним заря, растущая заря.

И снится им обоим, что приплыли

Хоть на плотах сквозь бурю и войну,

На ложе брачное под сению густою,

В спокойный дом на берегах Невы.


Январь 1924


О, сделай статуей звенящей

Мою оболочку,

Чтоб после отверстого плена

Стояла и пела она

О жизни своей ненаглядной,

О чудной подруге своей,

Под сенью смарагдовой ночи,

У врат Вавилонской стены.

Для вставшего в чреве могилы

Спокойная жизнь не страшна,

Он будет, конечно, влюбляться

В домовье, в жену у огня.

И ложным покажется ухо,

И скипетронощный прибой,

И золото черного шелка

Лохмотий его городов.


Апрель 1924


Из женовидных слов змеей струятся строки,

Как ведьм распахнутый кричащий хоровод,

Но ты храни державное спокойство,

Зарею венчанный и миртами в ночи.

И медленно, под тембр гитары темной,

Ты подбирай слова, и приручай и пой,

Но не лишай ни глаз, ни рук, ни ног зловещих,

Чтоб каждое неслось, но за руки держась.

И я вошел в слова, и вот кружусь я с ними,

Танцую в такт над дикой крутизной,

Внизу дома окружены зарею,

И милая жена, как темное стекло.


Апрель 1924


В одежде из старинных слов

На фоне мраморного хора

Свой острый лик я погрузил в партер,

Но лилия явилась мне из хора.

В ее глазах дрожала глубина

И стук сиял домашнего вязанья.

А на горе фонтана красный блеск

Заученное масок гоготанье.

И жизнь предстала садом мне,

Увы, не пышным польским садом.

И выступаю из колонн

Моих ночей мрачноречивых.

Но как мне жить средь людных очагов,

В плаще трагическом героя,

С привычкою все отступать назад

На два шага, с откинутой спиною.


Август 1924


Поэзия есть дар в темнице ночи струнной,

Пылающий, нежданный и глухой.

Природа мудрая всего меня лишила,

Таланты шумные, как серебро взяла.

И я, из башни свесившись в пустыню,

Припоминаю лестницу в цвету,

По ней взбирался я со скрипкой многотрудной

Чтоб волнами и миром управлять.

Так в юности стремился я к безумью,

Загнал в глухую темь познание мое,

Чтобы цветок поэзии прекрасной

Питался им, как почвою родной.


Сент. 1924


ОТШЕЛЬНИКИ


Отшельники, тристаны и поэты,

Пылающие силой вещества -

Три разных рукава в снующих дебрях мира,

Прикованных к ластящемуся дну.

Среди людей я плыл по морю жизни,

Держа в цепях кричащую тоску,

Хотел забыться я у ног любви жемчужной,

Сидел, смеясь, на днище корабля.

Но день за днем сгущалось оперенье

Крылатых туч над головой тройной,

Зеленых крон все тише шелестенье,

Среди пустынь вдруг очутился я.

И слышу песнь во тьме руин высоких,

В рядах колонн без лавра и плюща:

"Пустынна жизнь среди Пальмир несчастных,

Где молодость, как виноград, цвела

В руках умелых садовода

Без лиц.

В его садах необозримых,

Неутолимы и ясны,

Выходят из развалин пары

И вспыхивают на порогах мглы.

И только столп стоит в пустыне,

В тяжелом пурпуре зари,

И бородой Эрот играет,

Копытцами переступает

На барельефе у земли.

Не растворяй в сырую ночь, Геката, -

Среди пустынь, пустую жизнь влачу,

Как изваяния, слова сидят со мною

Желанней пиршества и тише голубей.

И выступает город многолюдный,

И рынок спит в объятьях тишины

Средь антикваров желчных говорю я:

"Пустынных форм томительно ищу".

Смолкает песнь, Тристан рыдает

В расщелине у драгоценных плит:

"О, для того-ль Изольды сердце

Лежало на моей груди,

Чтобы она, как Филомела,

Взлетела в капище любви,

Чтобы она прекрасной птицей

Кричала на ночных брегах ..."

Пересекает голос лысый

Из кельи над рекой пустой:

"Не вожделел красот я мира,

Мой кабинет был остеклен,

За ними книги в пасти черной,

За книгами - сырая мгла.

Но все же я искал названий

И пустоту обогащал,

Наследник темный схимы темной,

Сухой и бледный, как монах.

С супругой нежной в жар вечерний

Я не спускался в сад любви..."

Но, выступает столп в пустыне

Шаги из келии ушли.

И в переходах отдаленных,

На разрисованных цветах,

Пространство музыкой светилось,

Как-будто солнцем озарилась

Невидимой, но ощутимой речь:

"Когда из волн я восходила

На Итальянские поля -

Но здесь нежданно я нашла

Остаток сына в прежнем зале.

Он красен был и молчалив,

Когда его я поднимала,

И ни кудрей, и ни чела,

Но все же крылышки дрожали".

И появившись вдалеке,

В плаще багровом, в ризе синей,

Седые космы распустив,

Она исчезла над пустыней.

И смолкло все. Как лепка рук умелых,

Тристан в расщелине лежит,

Отшельник дремлет в келье книжной,

Поэт кричит, окаменев.

Зеленых крон все громче шелестенье.

На улице у растопыренных громад

Очнулся я. Проходит час весенний,

Свершенный день раскрылся у ворот.


Май - сент. 1924


Одно неровное мгновенье

Под ровным оком бытия

Свершаю путь я по пустыне,

Где искушает скорбь меня.

В шатрах скользящих свет не гаснет,

И от зари и до зари

Венчаюсь скорбью, и прощаюсь,

И вновь венчаюсь до зари.

Как-будто скорбь владеет мною,

Махнет платком - и я у ног,

И чувствую: за поцелуй единый

Я первородством пренебрег.


Сент. 1924


Под чудотворным, нежным звоном

Игральных слов стою опять.

Полудремотное существованье -

Вот, что осталось от меня.

Так сумасшедший собирает,

Осколки, камешки, сучки,

Переменясь, располагает

И слушает остатки чувств.

И каждый камешек напоминает

Ему - то тихий говор хат,

То громкие палаты дожей,

Быть может, первую любовь

Средь петербургских улиц шумных

Когда вдруг вымирал проспект,

И он с подругой многогульной

Который раз свой совершал пробег,

Обеспокоен смутным страхом,

Рассветом, детством и луной.

Но снова ночь благоухает,

Янтарным дымом полон Крым,

Фонтаны бьют и музыка пылает,

И нереиды легкие резвятся перед ним.


Октябрь 1924


Не тщись, художник, к совершенству,

Поднять резец искривленной рукой,

Но выточи его, покрой изящным златом

И со статуей рядом положи.

И магнитически притянутые взоры

Тебя не проглядят в разубранном резце,

А статуя под покрывалом темным

В венце домов останется молчать.

Но прилетят года, резец твой потускнеет,

Проснется статуя и скинет темный плащ

И, патетически перенимая плач,

Заговорит, притягивая взоры.


Окт. 1924


О, сколько лет я превращался в эхо,

В стоящий вихрь развалин теневых.

Теперь я вырвался, свободный и скользящий,

И на балкон взошел, где юность начинал.

И снова стрелы улиц освещенных

Марионетную толпу струили подо мной.

И, мне казалось, в этот час отвесный

Я символистом свесился во мглу,

Седым и пережившим становленьем

И оперяющим опять глаза свои,

И одиночество при свете лампы ясной,

Когда не ждешь восторженных друзей,

Когда поклонницы стареющей оравой

На креслах наступившее хулят.

Нет, я другой. Живое начертанье

Во мне растет, как зарево.

Я миру показать обязан

Вступление зари в еще живые ночи.


Декабрь 1924


Да, целый год я взвешивал

Но не понять мне моего искусства.

Уже в садах осенняя прохлада,

И дети новые друзей вокруг, меня.

Испытывал я тщетно книги

В пергаментах суровых и новые

Со свежей типографской краской.

В одних - наитие, в других же - сочетанье,

Расположение - поэзией зовется.

Иногда

Больница для ума лишенных снится мне,

Чаще сад и беззаботное чириканье,

Равно невыносимы сны.

Но забываюсь часто, попрежнему

Безмысленно хватаю я бумагу -

И в хаосе заметное сгущенье,

И быстрое движенье элементов,

И образы под яростным лучом-

На миг. И все опять исчезло.

Хотел бы быть ученым, постепенно

Он мысль мою доводит до конца.

А нам одно блестящее мгновенье,

И упражненье месяцы и годы,

Как в освещенном плещущей луной

Монастыре.

Пастушья сумка, заячья капустка,

Окно с решеткой, за решеткой свет

Во тьме повис. И снова я пытаюсь

Восстановить утраченную цепь,

Звено в звено медлительно вдеваю.

И кажется, что знал я все

В растраченные юношества годы.

Умолк на холмах колокольный звон

Покойников хоронят ранним утром,

Без отпеваний горестных и трудных,

Как-будто их субстанции хранятся

Из рода в род в телах живых.

В своей библиотеке позлащенной

Слежу за хороводами народов

И между строк прочитываю книги,

Халдейскою наукой увлечен.

И тот же ворон черный на столе,

Предвестник и водитель Аполлона.

Но из домов трудолюбивый шум

Рассеивает сумрак и тревогу.

И новый быт слагается,

Совсем другие песни

Поются в сумерках в одноэтажных городах.

Встают с зарей и с верой в первородство,

Готовятся спокойно управлять

До наступленья золотого века.

И принужденье постепенно ниспадает,

И в пеленах проснулося дитя,

Кричит оно, старушку забавляя,

И пляшет старая с толпою молодой.


Декабрь 1924


ВОРОН


Прекрасен, как ворон, стою в вышине,

Выпуклы архаически очи.

Вот ветку прибило, вот труп принесло.

И снова тина и камни.

И, важно ступая, спускаюсь со скал

И в очи свой клюв погружаю.

И чудится мне, что я пью ясный сок,

Что бабочкой переливаюсь.


Январь 1924


На крышке гроба Прокна

Зовет всю ночь сестру свою,

В темнице Филомела.

Ни петь, ни прясть, ни освещать

Уже ей в отчем доме.

Закрыты двери на запор,

А за дверьми дозоры.

И постепенно, день за днем

Слова позабывает,

И пеньем освещает мрак

И звуками играет.

Когда же вновь открылась дверь,

Услышали посланцы,

Как колыханье волн ночных,

Бессмысленное пенье.

Щебечет Прокна и взлетает

В лазури ясной под окном.

А соловей полночный тает

На птичьем языке своем.


1926


И снова мне мерещилась любовь

На диком дне. В взвивающемся свисте,

К ней все мы шли. Но берега росли.

Любви мы выше оказались.

И каждый, вниз бросая образ свой,

Его с собой мелодией связуя,

Стоял на берегу, растущем в высоту,

Своим-же образом чаруем.


1926


Над миром рысцой торопливой

Бегу я спокоен и тих.

Как-будто обтечь я обязан

И каждую вещь осмотреть.

И мимо мелькают и вьются,

Заметно к могилам спеша,

В обратную сторону тени

Когда-то любимых людей.

Из юноши дух выбегает,

А тело, старея, живет,

А девушки синие очи

За нею, как глупость, идут.


1926


В стремящейся стране, в определенный час

Себя я на пиру встречаю,

Когда огни застигнуты зарей

И, как цветы, заметно увядают.

Иносказаньем кажется тогда

Ночь, и заря, и дуновенье,

И горький парус вдалеке,

И птиц сияющее пенье.


1926


ЭВРИДИКА


Зарею лунною, когда я спал, я вышел,

Оставив спать свой образ на земле.

Над ним шумел листвою переливной

Пустынный парк военных дней.

Куда итти легчайшими ногами?

Зачем смотреть сквозь веки на поля?

Но музыкою из тумана

Передо мной возникла голова.

Ее глаза струились,

И губы белые влекли,

И волосы сияньем извивались

Над чернотой отсутствующих плеч.

И обожгло: ужели Эвридикой

Искусство стало, чтоб являться нам

Рассеянному поколению Орфеев,

Живущему лишь по ночам.


1926


ПСИХЕЯ


Любовь-это вечная юность.

Спит замок Литовский во мгле.

Канал проплывает и вьется,

Над замком притушенный свет.

И кажется солнцем встающим

Психея на дальнем конце,

Где тоже канал проплывает

В досчатой ограде своей.


1926


Тебе примерещился город,

Весь залитый светом дневным,

И шелковый плат в тихом доме

И родственников голоса.

Быть может, сочные луны

Мерцают плодов над рекой,

Быть может, ясную зрелость

Напрасно мы ищем с тобой!

Все так же, почти насмехаясь

Года за годами летят,

Прекрасные очи подруги

Все так же в пространство глядят

Мне что-повернусь, не замечу

Как год пролетел и погас.

Но для нее цветы цветут,

К цветам идет она.

И в поднебесье голоса

И голоса в траве.


1926


Я восполненья не искал

В своем пространстве

Я видел образ женщины, она

С лицом, как виноград, полупрозрачным,

Росла со мной и пела и цвела.

Я уменьшал себя и отправлял свой образ

На встречу с ней в глубокой тишине.

Я - часть себя. И страшно и пустынно.

Я от себя свой образ отделил.

Как листья скорчились и сжались мифы.

Идололатрией в последний раз звеня,

На брег один, без Эвридики,

Сквозь Ахеронт пронесся я.


1926


НОЧЬ


И мы по опустевшему паркету

Подходим к просветлевшим зеркалам.

Спит сад, покинутый толпою,

Среди дубов осина чуть дрожит

И лунный луч, земли не достигая,

Меж туч висит.

И в глубине, в переливающемся зале,

Танцуют, ходят, говорят.

Один сквозь ручку к даме гнется,

Другой медлительно следит

За собственным отображеньем,

А третий у камина спит

И видит Рима разрушенье.

И ночь на парусах стремится,

И самовольное встает

Полулетящее виденье:

- Средь вас я феникс одряхлевший.

В который раз, под дивной глубиной

Неистребимая, я на костре воскресну

Но вы погибнете со мной. -

Сквозь дым и жар Психея слышит

Далекий погребальный звон.

Ей кажется огонь чужое тело ломит.

Пред нею возникает мир

Сперва в однообразии прозрачном.


1926


МУЗЫКА


В книговращалищах летят слова.

В словохранилищах блуждаю я.

Вдруг слово запоет, как соловей -

Я к лестнице бегу скорей,

И предо мною слово точно коридор,

Как путешествие под бурною луною

Из мрака в свет, со скал береговых

На моря беспредельный перелив.

Не в звуках музыка - она

Во измененье образов заключена

Ни О, ни А, ни звук иной

Ничто пред музыкой такой.

Читаешь книгу - вдруг поет

Необъяснимый хоровод,

И хочется смеяться мне

В нежданном и весеннем дне.


1926


За ночью ночь пусть опадает,

Мой друг в луне

Сидит и в зеркало глядится.

А за окном свеча двоится

И зеркало висит, как птица,

Меж звезд и туч.

"О, вспомни, милый, как бывало

"Во дни раздоров и войны

"Ты пел, взбегая на ступени

"Прозрачных зданий над Невой".

И очи шире раскрывая,

Плечами вздрогнет, подойдет.

И сердце в флейту превращаясь,

Унывно в комнате поет.

А за окном свеча бледнеет

И утро серое встает.

В соседних комнатах чиханье,

Перегородок колыханье

И вот уже трамвай идет.


1926


Два пестрых одеяла,

Две стареньких подушки,

Стоят кровати рядом.

А на окне цветочки -

Лавр вышиной с мизинец

И серый кустик мирта.

На узких полках книги,

На одеялах люди -

Мужчина бледносиний

И девочка жена.

В окошко лезут крыши,

Заглядывают кошки,

С истрепанною шеей

От слишком сильных ласк.

И дом давно проплеван,

Насквозь туберкулезен,

И масляная краска

Разбитого фасада,

Как кожа шелушится.

Напротив, из развалин,

Как кукиш между бревен

Глядит бордовый клевер

И головой кивает,

Н кажет свой трилистник,

И ходят пионеры,

Наигрывая марш.

Мужчина бледносиний

И девочка жена

Внезапно пробудились

И встали у окна.

И, вновь благоухая

В державной пустоте,

Над ними ветви вьются

И листьями шуршат.

И вновь она Психеей

Склоняется лад ним,

И вновь они с цветами

Гуляют вдоль реки.

Дома любовью стонут

В прекрасной тишине,

И окна все раскрыты

Над золотой водой.

Пактол-ли то стремится?

Не Сарды-ли стоят?

Иль брег александрийский?

Иль это римский сад?

Но голоса умолкли.

И дождик моросит.

Теперь они выходят

В туманный Ленинград.

Но иногда весною

Нисходит благодать:

И вновь для них не льдины

А лебеди плывут,

И месяц освещает

Пактолом зимний путь.


1926


ЭЛЛИНИСТЫ


Мы, эллинисты, здесь толпой

В листве шумящей, вдоль реки,

Порхаем, словно мотыльки.

На тонких ножках голова,

На тонких щечках синева.

Блестящ и звонок дам наряд,

Фонтаны бьют, огни горят,

За парой парою скользим

И впереди наш танцевод

Ступает задом наперед.


И волхвованье слов под выпуклой луной

И образы людей исчезли предо мной,


И снова выплыл танцевод.

За ним толпа гуськом идет.

И не подруга - госпожа

За ручку каждого ведет

И каждый песенку поет:

"Проходит ночь,

Уходим прочь

В свои дома,

В подвалы.

А с вышины,

Из глубины

Густых даров,

Глядит любовь

И движет солнцем

И землей,

Зеленокрасною луной,

Зеленокрасною водою".


1926


"И дремлют львы, как изваянье

И чудный Вакха голос звал

Меня в свои укромные пещеры,

Где все во всем открылось-бы очам.

Свое лицо я прятал поздней ночью

И точно вор звук вынимал шагов

По переулкам до-нельзя опасным.

Среди усмешек девушек ночных,

Среди бродяг физических я чуял

Отожествление свое с вселенной,

Невыносимое мгновенье пережил".

Мрак побелел, бледнели лица

Полуоставшихся гостей.

Казалось, город просыпался

Еще ненужней и бойчей.

Пред вознесенской Клеопатрой

Он опьянение прервал,

Его товарищ на диване

Опустошенный засыпал.

И женщина огромной тенью,

Как идол, высилась меж них.

Чуть шевеля пахучей тканью

На красной пола желтизне.

А на столе снял, как перстень,

Еще не допитый глоток.

Символ не-вечности искусства

Быть опьяненными всегда.


1926


От берегов на берег

Меня зовет она,

Как-будто ветер блещет,

Как-будто бьет волна.

И с птичьими ногами

И с голосом благим

Одета синим светом

Садится предо мной:

"Плывем мы в океане,

"Корабль потонет вдруг,

"На острова блаженных

"Прибудем, милый друг.

"И музыку услышишь,

"И выйдет из пещер

"Прельщающий движенье

"Сомнамбулой Орфей.

"Сапфировые косы,

"Фракийские глаза,

"А на устах улыбка

"Придворного певца".

В стране Гипербореев

Есть остров Петербург,

И музы бьют ногами,

Хотя давно мертвы.

И птица приумолкла.

- Чирик, чирик, чирик -

И на окне, над локтем

Герани куст возник.


1926


Не лазоревый дождь,

И не буря во время ночное.

И не бездна вверху,

И не бездна внизу.

И не кажутся флотом,

Качаемым бурной волною,

Эти толпы домов

С перепуганным отблеском лиц.

Лишь у стекол герань

Заменила прежние пальмы

И висят занавески

Вместо тяжелых портьер.

Да еще поднялись

И засели за книгу,

Чтобы стала поменьше

Поуютнее жизнь.

В этой жизни пустынной,

О, мой друг, темнокудрый,

Нас дома разделяют,

Но, как птицы, навстречу

Наши души летят.

И встречаются ночью

На склоне цветущем,

Утомленные очи подняв.


1926


Дрожал проспект, стреляя светом

Извозчиков дымилась цепь,

И вверх змеями извивалась

Толпа безжизненных калек.

И каждый маму вспоминает,

Вспотевший лобик вытирает,

И в хоровод детей вступает

С подругой первой на лугу.

И бонны медленно шагают,

Как злые феи с тростью длинной,

А гувернеры в отдаленье

Ждут окончанья торжества.

И змеи бледные проспекта

Ползут по лестницам осклизлым

И видят клети, в клетях лица

Подруг торжественного дня.

И исковерканные очи

Глядят с глубоким состраданьем

На вверх ползущие тела.

И прежним именем ласкают

И в хоровод детей вступают

С распущенной косою длинной,

С глазами точно крылья птиц.


1926


ПЕСНЯ СЛОВ

1

Старые слова поют:

Мы все сюсюкаем и пляшем

И крылышками машем, машем,

И каждый фиговый дурак

За нами вслед пуститься рад.

Молодые слова поют:

Но мы печальны, боже мой,

Всей жизни гибель мы переживаем:

Увянет ли цветок - уже грустим,

Но вот другой - и мы позабываем

Все, все, что было связано с цветком:

Его огней минутное дыханье,

Строенье чудное его

И неизбежность увяданья.

Старые слова поют:

И уши длинные у нас.

Мы слышим, как растет трава,

И даже солнечный восход

В нас удивительно поет.

Вместе старые и молодые:

Пусть спит купец, пусть спит игрок,

Над нами тяготеет рок.

Вкруг Аполлона пляшем мы,

В высокий сон погружены,

И понимаем, что нас нет,

Что мы словесный только бред

Того, кто там в окне сидит

С молочницею говорит.

2

Слово в театральном костюме:

Мне хорошо в сырую ночь

Блуждать и гаснуть над водой

И думать о судьбе иной,

Когда одет пыльцею был,

Когда других произносил

Таких же точно мотыльков

В прах разодетых дурачков.

Дай ручку, слово, раз, два, три!

Хожу с тобою по земле.

За мною шествуют слова

И крылышки дрожат едва

Как-будто бы амуров рой

Идет по глубине ночной.


Куда идет? Кого ведет?

И для чего опять поет?

И тонкий дым и легкий страх

Я чувствую в своих глазах.

И вижу, вижу маскарад.

Слова на полочках стоят -

Одно одето, точно граф,

Другое - как лакей Евграф,

А третье - верный архаизм -

Скользит как-будто бы трюкизм,

Танцует в такт и вниз глядит.

Там в городе бежит река,

Целуются два голубка,

Милиционер, зевнув, идет

И смотрит, как вода плывет.

Его подруга, как луна -

Ее изогнута спина,

Интеллигентен, тих и чист,

Смотрю, как дремлет букинист.

В подвале сыро и темно,

Семь полок, лестница, окно.

Но что мне делать в вышине,

Когда не холодно здесь мне?

Здесь запах книг,

Здесь стук жуков,

Как-будто тиканье часов.

Здесь время снизу жрет слова,

А наверху идет борьба.


1927


Слова из пепла слепок,

Стою я у пруда,

Ко мне идет нагая

Вся молодость моя.

Фальшивенький веночек

Надвинула на лоб.

Невинненький дружочек

Передо мной встает.

Он боязлив и страшен,

Мертва его душа,

Невинными словами.

Она извлечена.

Он молит, умоляет,

Чтоб душу я вернул -

Я молод был, спокоен,

Души я не вернул.

Любил я слово к слову

Нежданно приставлять,

Гадать, что это значит,

И снова расставлять.

Я очень удивился:

- Но почему, мой друг,

Я просто так, играю,

К чему такой испуг?


Теперь опять явился

Перед моим, окном:

Нашел я место в мире,

Живу я без души.

Пришел тебя проведать

Не изменился-ль ты?


1928


В пернатых облаках все те же струны славы,

Амуров рой. Но пот холодных глаз,

И пальцы помнят землю, смех и травы,

И серп зеленый у брегов дубрав.

Умолкнул гул, повеяло прохладой,

Темнее ночи и желтей вина

Проклятый бог сухой и злой Эллады

На пристани остановил меня.


Июль 1921


ЮНОША


Помню последнюю ночь в доме покойного детства:

Книги разодраны, лампа лежит на полу.

В улицы я убежал, и медного солнца ресницы

Гулко упали в колкие плечи мои.

Нары. Снега. Я в толпе сермяжного войска.

В Польшу налет - и перелет на Восток.

О, как сияет китайское мертвое солнце!

Помню, о нем я мечтал в тихие ночи тоски.

Снова на родине я. Ем чечевичную кашу.

Моря Балтийского шум. Тихая поступь ветров.

Но не откроет мне дверь насурмленная Маша.

Стаи белых людей лошадь грызут при луне.


Март 1922


ПОЭМА КВАДРАТОВ


1

Да, я поэт трагической забавы,

А все же жизнь смертельно хороша.

Как-будто женщина с лилейными руками,

А не тлетворный куб из меди и стекла.

Снует базар, любимый говор черни.

Фонтан Бахчисарайский помнишь, друг?

Так от пластических Венер в квадраты кубов

Провалимся.

2

На скоротечный путь вступаю неизменно,

Легка нога, но упадает путь:

На Киликийский Тавр - под ухом гул гитары,

А в ресторан - но рядом душный Тмол.

Да, человек подобен океану,

А мозг его подобен янтарю,

Что на брегах лежит, а хочет влиться в пламень

Огромных рук, взметающих зарю.

И голосом своим нерукотворным

Дарую дань грядущим племенам,

Я знаю - кирпичом огнеупорным

Лежу у христианских стран.

Струна гудит, и дышат лавр и мята

Костями эллинов на ветряной земле,

И вот лечу, подхваченный спиралью.

Где упаду?

3

И вижу я несбывшееся детство,

Сестры не дали мне, ее не сотворить

Ни рокоту дубрав великолепной славы,

Ни золоту цыганского шатра.

Да, тело - океан, а мозг над головою

Склонен в зрачки и видит листный сад

И времена тугие и благие Великой Греции.

4

Скрутилась ночь. Аиша, стан девичий,

Смотри, на лодке, Пряжку серебря,

Плывет заря. Но легкий стан девичий

Ответствует: "Зари не вижу я".

5

Да, я поэт трагической забавы,

А все же жизнь смертельно хороша,

Как-будто женщина с линейными руками,

А не тлетворный куб из меди и стекла.

Снует базар, любимый говор черни.

Фонтан Бахчисарайский помнишь, друг?

Так от пластических Венер в квадраты кубов

Провалимся.

6.

Покатый дом и гуд протяжных улиц.

Отшельника квадратный лоб горит.

Овальным озером, бездомным кругом

По женским плоскостям скользит.

Да, ты, поэт, владеешь плоскостями,

Квадратами ямбических фигур.

Морей погасших не запомнит память,

Ни белизны, ни золота Харит.


Июнь 1922


Человек

Среди ночных блистательных блужданий,

Под треск травы, под говор городской,

Я потерял морей небесных пламень,

Я потерял лирическую кровь.

Когда заря свои подъемлет перья,

Я у ворот безлиственно стою,

Мой лучезарный лик в чужие плечи канул,

В крови случайных женщин изошел.

Хор

Вновь повернет заря. В своей скалистой ночи

Орфей раздумью предан и судьбе,

И звуки ластятся, охватывают плечи

И лире тянутся, но не находят струн.

Человек

Не медномраморным, но жалким человеком

Стою на мраморной просторной вышине.

А ветр шумит, непойманные звуки

Обратно падают на золотую ночь.

Мой милый друг, сладка твоя постель и плечи.

Что мне восторгов райские пути?

Но помню я весь холод зимней ночи

И храм большой над синей крутизной.

Хор

Обыкновенный час дарован человеку.

Так отрекаемся, едва пропел петух,

От мрамора, от золота, от хвои

И входим в жизнь, откуда выход-смерть.


Август 1922


Шумит Родос, не спит Александрия,

И в черноте распущенных зрачков

Встает звезда, и легкий запах море

Горстями кинуло. И снова рыжий день.

Поэт, ты должен быть изменчивым, как море,-

Не заковать его в ущелья гулких скал.

Мне вручены цветущий финский берег

И римский воздух северной страны.


Ноябрь 1922


Я полюбил широкие каменья,

Тревогу трав на пастбищах крутых, -

То снится мне. Наверно день осенний,

И дождь прольет на улицах благих.

Давно я зряч, не ощущаю крыши,

Прозрачен для меня словесный хоровод.

Я слово выпущу, другое кину выше,

Но все равно, они вернутся в круг.

Но медленно волов благоуханье,

Но пастухи о праздности поют,

У гор двугорбых, смуглогруды люди,

И солнце виноградарем стоит.

Но ты вернись веселою подругой, -

Так о словах мы бредили в ночи.

Будь спутником, не богом человеку

Мой медленный раздвоенный язык.


Январь 1923


В селеньях городских, где протекала юность,

Где четвертью луны не в меру обольщен...

О, море, нежный братец человечий,

Нечеловеческой тоски исполнен я.

Смотрю на золото предутренних свечений,

Вдыхаю порами балтийские ветра.

Невозвратимого не возвращают,

Напрасно музыка играет по ночам,

Не позабуду смерть и шелестенье знаю

И прохожу над миром одинок.


Февр. 1923


Крутым быком пересекая стены,

Упал на площадь виноградный стих.

Что делать нам, какой суровой карой

Ему сиянье славы возвратим?

Мы закуем его в тяжелые напевы,

В старинные, чугунные слова,

Чтоб он звенел, чтоб надувались жилы,

Чтоб золотом густым переливалась кровь,

Он не умрет, но станет дик и темен.

И будут жить в груди его слова,

И возвышает голос он, и голосом подобен

Набегу волн, сбивающих дома.

Февраль 1923


У трубных горл, под сенью гулкой ночи,

Ласкаем отблеском и сладостью могил,

Воспоминаньями телесными томимый,

Сказитель тронных дней, не тронь судьбы моей.

Хочу забвения и молчаливой нощи,

Я был не выше, чем трава и червь.

Страдания мои - страданья темной рощи,

И пламень мой - сияние камней.

Средь шороха домов, средь кирпичей крылатых

Я женщину живую полюбил,

И я возненавидел дух искусства

И, как живой, зарей заговорил.

Но путник тот, кто путать не умеет.

Я перепутал путь - быть зодчим не могу.

Дай силу мне отринуть жезл искусства,

Природа-храм, хочу быть прахом в ней.

И снится мне, что я вхожу покорно

В широкий храм, где пашут пастухи,

Что там жена, подъемлющая сына,

Средь пастухов, подъемлющих пласты.

Взрощен искусством я от колыбели,

К природе завистью и ненавистью полн.

Все чаще вспоминаю берег тленный

И прах земли, отвергнутые мной.


Февр. 1923


Не человек: все отошло и ясно,

Что жизнь проста. И снова тишина.

Далекий серп богатых Гималаев,

Среди равнин равнина я

Неотделимая. То соберется комом,

То лесом изойдет, то прошумит травой.

Не человек: ни взмахи волн, ни стоны,

Ни грохот волн и отраженье волн.

И до утра скрипели скрипки, -

Был ярок пир в потухшей стороне.

Казалось мне, привстал я человеком,

Но ты склонилась облаком ко мне.


Ноябрь 1923


"Я воплотил унывный голос ночи,

"Всех сновидений юности моей.

"Мне страшно, друг, я пережил паденье,

"И блеск луны и город голубой.

"Прости мне зло и ветреные встречи,

"И разговор под кущей городской".

Вдруг пир горит, друзья подъемлют плечи,

Толпою свеч лицо освещено.

"Как странно мне, что здесь себя я встретил,

"Что сам с собой о сне заговорил".

А за окном уже стихает пенье,

Простерся день равнинен городской.

Хор

"Куда пойдет проснувшийся средь пира,

"Толпой друзей любезных освещен?"

Но крик горит:

"Средь полунощных сборищ

"Дыханью рощ напрасно верил я.

"Средь очагов, согретых беглым спором,

"Средь чуждых мне проходит жизнь моя.

"Вы скрылись, дни сладчайших разрушений,

"Унылый визг стремящейся зимы

"Не возвратит на низкие ступени

"Спешащих муз холодные ступни.

"Кочевник я среди семейств, спешащих

"К безделию. От лавров далеко

"Я лиру трогаю размеренней и строже.

"Шатер любви простерся широко.

"Спи, лира, спи. Уже Мария внемлет,

"Своей любви не в силах превозмочь,

"И до зари вокруг меня не дремлет

"Александрии башенная ночь".


Июль 1923


Один средь мглы, среди домов ветвистых

Волнистых струн перебираю прядь.

Так ничего, что плечи зеленеют,

Что язвы вспыхнули на высохших перстах.

Покойных дней прекрасная Селена,

Предстану я потомкам соловьем,

Слегка разложенным, слегка окаменелым,

Полускульптурой дерева и сна.


Ноябрь 1923


ПЕРЕЧЕНЬ СТИХОВ


Под гром войны тот грозный тать

Вблизи от войн в своих сквозных хоромах

И лирник спит в проснувшемся приморье

Как хорошо под кипарисами любови

Психея(Спит брачный пир)

О, сделай статуей звенящей

Из женовидных слов змеей струятся строки

В одежде из старинных слов

Поэзия сеть дар в темнице ночи струнной

Отшельники

Одно неровное мгновенье

Пол чудотворным, нежным звоном

Не тщись, художник, к совершенству

О, сколько лет я превращался в эхо

Да, целый год я взвешивал

Ворон

На крышке гроба Прокна

И снова мне мерещилась любовь

Над миром рысцой торопливой

В стремящейся стране, в определенный час

Эвридика

Психея(Любовь - это вечная юность)

Тебе примерещился город

Я восполненья не искал

Ночь

Музыка

За ночью ночь пусть опадает

Два пестрых одеяла

Эллинисты

И дремлют львы как изваянье

От берегов на берег

Не лазоревый дождь

Дрожал проспект, стреляя светом

Песня слов

Слова из пепла слепок

В пернатых облаках все те же струны славы

Юноша

Поэма квадратов

Среди ночных блистательных блужданий

Шумит Родос, не спит Александрия

Я полюбил широкие каменья

В селеньях городских, где протекала юность

Крутым быком пересекая стены

У трубных горл, под сенью гулкой ночи

Не человек: все отошло и ясно

Я воплотил унывный голос ночи

Один средь мглы, среди домов ветвистых