# Темный путь. Том второй

Николай Петрович Вагнер

Роман-хроника.

## Николай Петрович Вагнер. Темный путь


Роман-хроника


## Том второй


## Часть третья


## I


В июне месяце 1854 года Севастополь представлял странную картину. Это была смесь обыкновенной, покойной городской жизни и того тревожного напряжения, с которым врывалась в нее катастрофа войны.

На набережной город еще сохранял свою обычную мирную физиономию, но выше виднелись уже то там, то здесь полуразрушенные дома, пустые окна которых чернели, как на пожарище.

Еще так недавно, в мае месяце, на бульварах звучала музыка и двигалась разряженная публика. Теперь эта музыка окончательно сменилась громом выстрелов, а публика разбежалась или приняла деятельное участие в обороне города.

На нем, на этом маленьком пункте, сосредоточилось теперь внимание всей Европы и целой России. Каждый русский переживал тяжелые перипетии ожесточенной борьбы, лихорадочно следил за газетами, с твердой уверенностью, что не сегодня, так завтра телеграф принесет известие, что осада снята, неприятель отбит, Севастополь спасен.

Но тянулись недели, месяцы. Ожесточение отчаянной борьбы росло. Неприятель подступал ближе, и надежда бледнела, исчезала.

Я, помню, приехал в Севастополь ночью на волах, запряженных в татарскую арбу, или маджару, которую нанял за две станции и заплатил за этот переезд четыре червонца.

Двухколесная решетчатая одноколка на огромных колесах ехала шагом, колеса скрипели, а сзади ревел верблюд, который также тащил большую арбу с кладью.

Ночь была ясна. На темно-синем небе ярко горели звезды и резко вырезывались огненные дуги от бросаемых бомб. Над Севастополем стояло зарево. Порой то там, то здесь вспыхивали огни то на земле, то в небе, и почти несмолкаемый гром и гул стояли в воздухе.

-- Кунак иметь? Кунак тащить? Маркитант Семен Дмитрич тащить? -- спросил меня высокий худощавый крымчак в бараньей шапке, мой возница, когда мы стали подъезжать к Севастополю.

-- Маркитант, тащи! -- отвечал я, переворачиваясь на правый бок, так как левый бок уже порядочно отбило ездой по глубоким колеям и камням.

Но прежде я постараюсь объяснить, каким образом я очутился в Крыму, на дороге к Севастополю.


## II


Пьер Серьчуков и Серафима уехали дальше на юг, ближе к театру войны, и я остался совершенно одинок, но я остался совсем другим человеком.

Месяц с небольшим, который я провел в сообществе с Серафимой, открыл мне другой мир -- разумной, сознательной жизни.

Странно и дико, но, тем не менее, совершенно верно: я вышел из университета таким же необразованными дикарем-помещиком, каким поступил в него. По правде сказать, тогдашнее преподавание было весьма жалко и ограниченно. Нам говорилось, например, о Вольтере, Руссо, энциклопедистах как о совратителях человеческого ума. Робеспьер и Картуш были одно и то же, только Робеспьер был позабористее.

С другой стороны, ничто меня и не призывало к иной жизни, ничто не будило моего блаженного состояния "юного немврода-помещика".

Серафима дала первый и сильный толчок в другую сторону. В эти четыре недели, прожитые вместе, мои глаза раскрылись на многое, о существовали чего я даже не подозревал.

С Серафимой было немного книг, ее любимых, и я прочел их, и -- мало этого -- я выписал их, выписал прямо из Парижа и через три месяца получил, правда, далеко не все. Но что книги! Я стал выписывать "Débats" и "Constituonelle" и стал читать их. Одним словом, я долго сам не верил моему превращению.

Серафима принялась развивать меня со всею страстностью ее нервной больной натуры. Мне кажется, что у нее даже явилась ко мне какая-то особенная симпатия, одна из тех уродливых болезненных привязанностей, которые являются у старых дев к птичкам, собачкам и детям. Но вскоре эта симпатия потеряла свой невинный, платонический характер.

Душные летние вечера и ночи мы обыкновенно проводили на горах, в кустах кизильника, или на открытых нагорных лужайках, куда Серьчуков приносил громадную сеть и дудочку. Он думал ловить ими кавказских куропаток, как ловят наших перепелов, на дудочку, но обыкновенно расстилал сеть, разваливался поудобнее и под нашу тихую беседу засыпал крепко, до утренней зари.

Вечера становились душнее, наши беседы интимнее. Я начинал чувствовать дружбу к Серафиме как к старшей сестре и передавал ей все, что писала ко мне дорогая Лена, а писала она довольно часто. Я, разумеется, не скрывал от нее ничего из моей умственной ломки и роста. Она чутко, отзывчиво, с полным сочувствием откликалась на эту работу, поощряла, радовалась и сама развивалась вместе со мною.

"Дорогой мой! -- писала она в одном из последних писем. -- Ты пишешь, что для тебя настал теперь рассвет новой жизни. И я также, вместе с тобой, живу этой жизнью. Мне кажется, что именно теперь я живу полной жизнью ума и сердца. Я читаю много, лихорадочно, все, что ты рекомендуешь мне, и все прочитанное проверяю в тебе. Да! Не удивляйся! Ты всегда со мною и во мне. Мне стоит закрыть глаза, и явишься ты, твой добрый, ясный взгляд. Я сейчас спрошу тебя: а правда это или нет? Как ты думаешь? И все мои думы, мысли, чувства -- все проходит через твое сердце, через мою любовь к тебе, -- моя жизнь, радость, моя душа!"


## III


Я, помню, плакал и целовал это письмо. Я думал: неужели наша привязанность может когда-нибудь охладеть, измениться или исчезнуть? Нет! Это чувство так глубоко, казалось мне, вросло в мою душу, оно сделалось сознательным, разумным... оно не может ни побледнеть, ни исчезнуть, ни даже затуманиться.

Я, разумеется, передал содержание этого письма Серафиме, и мы вместе радовались и умилялись. Мне казалось, что мы вместе и одинаково любим мою Лену, мою дорогую, "мою душу"!

Прошло несколько вечеров.

-- Я, брат, просто удивляюсь, -- говорил мне Серьчуков, -- что сделалось с Серафимой?! Климат здешний, что ли, на нее так благотворно действует?

-- А что?

-- Да ты смотри на нее: ведь она цветет, пополнела, помолодела, похорошела!.. Никаких припадков... даже "нервозность" ее точно испарилась. Я просто, кажется, решусь сделать ей формальную "декларацию".

-- Вероятно, климат действует.

Увлеченный моею любовью к Лене, я ни о чем не догадывался. Мне было просто комфортно чувствовать подле себя существо, которое симпатично относилось к моей привязанности.

Один раз вечером мы, по обыкновению, отправились на прогулку.

Серафима в этот вечер была как-то особенно симпатична. Она так наивно, по-ребячьи улыбалась, и в глазах ее было столько радости, что я невольно крепко пожал ее руку и крепко прижал ее к груди, когда мы отправились в путь. Эта привилегия водить ее на прогулки давно уже принадлежала мне.

Сзади сонно выступал Серьчуков с шалью Серафимы, с сетью, переброшенной через плечо, и карабином за спиной.

Вечер был необыкновенно душен, цикады и стрекозы кричали оглушительно. Какая-то тонкая мгла, не то пыль, не то дым, поднялась на высоты и наполнила горный воздух.

К ночи обыкновенно чувствовался легкий свежий ветерок, необыкновенно приятный, но Серьчуков при его появлении всегда кутал Серафиму.

На этот раз никакого движения в воздухе, он словно замер в душной неподвижности и весь был напитан каким-то пряным ароматом от мелких цветущих трав, которые покрывали все холмы.

Заря еще стояла на небе. Она чуть-чуть проглядывала между вершинами гор. Она отражалась на их снегах, а самая вершина неба куда-то ушла в глубокую темную синь, и на этой синеве ярко блестели первые звездочки.

Мы оставили Пьера Серьчукова возиться с его сетью и дудками и отправились в самую чащу кустов. Там было у нас одно излюбленное место, все окруженное, загороженное кустами. Мы уселись подле сломанного чинара, с искривленными уродливыми ветками.


## IV


Я помню, мы сидели несколько времени молча в этом душном, ароматном воздухе.

-- Знаете ли, что я думаю? -- спросила Серафима, смотря в самую глубь потемневшего неба, на едва заметную звездочку. -- Я думаю, в небе много миров и каждый из них составляет часть какой-нибудь семьи, какой-нибудь планетной системы. Отчего же между людьми есть одинокие существа, у которых нет ни семьи, ни привязанности?

Она тяжело вздохнула и начала обрывать траву, которая росла у ее ножек, обутых в элегантные атласные светло-серые ботинки.

-- Вы напрасно так думаете, -- сказал я. -- Может быть, у вас нет симпатий ни к кому, но вы для меня в этот месяц стали весьма дороги и я на вас не иначе смотрю, как на мою просветительницу и на моего лучшего друга...

Она быстро обернулась ко мне.

-- Неужели это правда, Вольдемар!

И она схватила и крепко сжала мою руку. На ее глазах выступили слезинки. Она порывисто придвинулась ко мне и прямо смотрела в мои глаза.

-- Вы сами чувствуете, что это правда, -- сказал я.

-- Благодарю, благодарю вас! -- прошептала она и тихо прислонилась к моему плечу. Несколько времени она сидела молча, грудь ее тяжело дышала. -- Знаете ли, -- заговорила она тихо и грустно, -- я выросла одинокой, без семьи, без подруг... Мать была вечно больна, эгрирована... Отца я вовсе не знала и видела только раз, когда меня привезли к нему, умирающему. Гувернантки, учителя... Ни подруг, ни родных, ни близких... Все холодно... И я стала холодной... не люд...

Она не смотрела на меня, но я чувствовал, как постепенно дрожь ее голоса усиливалась, и наконец он оборвался...

Она крепко, судорожно сжимала мою руку.

-- Серафима! -- прошептал я.

Она быстро обернулась ко мне. Нижняя губа ее дрожала. Из глаз катились слезы. И в этих глазах было столько грустного чувства, что мне невольно стало жаль ее.

-- Серафима! -- сказал я. -- Отныне и навек вы будете моим истинным, дорогим другом...

В глазах ее появилось столько детской радости, ее лицо сияло такой наивной простотой, доверчивостью, чувством. Это была настоящая грезовская головка, у которой блестящие глаза с такой любовью, так близко смотрели прямо в мои, как будто ждали от меня чего-то.

Я тихо обнял ее и поцеловал.

И я помню, как она вся как бы ослабла под этим поцелуем. Медленно и крепко она обняла меня и прижалась к моей груди своей тяжело волнующейся грудью...

Помню, какой-то внутренний голос шептал мне:

"Отстранись! Отодвинься!"

Но отодвинуться -- значило оскорбить ее, так казалось мне тогда, оскорбить то глубокое, беззаветное доверие, с каким она отдавалась этой первой братской привязанности в своей жизни.

И я сидел молча.

Я чувствовал жар, трепет ее тела, горячего, благоухающего, среди душного, ароматного вечера. Кровь невольно начала закипать во мне и, тяжелая, горячая, приливала к голове и сердцу.

Как во сне промелькнула в моем представлении Лена с безмолвным укором... Но я уже не владел собой... Я тихо, трепетно гладил горячую, атласную руку Серафимы, всю открытую, в кисейном, широком рукаве, и наши руки "заблудились", как говорят французы...

Я помню ее бессильную борьбу, ее робкий шепот, помню ее напоминания о Лене, но все это помню как сквозь сон. Ни я, ни она уже более не владели собой.


## V


-- Владимир! Серафима Львовна! -- раздался вблизи радостный голос Серьчукова. -- А я поймал!.. Смотрите-ка!

Мы быстро вскочили, оправились, и я выскочил к нему из-за кустов. Вслед за мной шла Серафима.

Серьчуков действительно поймал большую горную куропатку.

Он крепко держал ее обеими руками, и она тяжело дышала и грустно смотрела на нас своими открытыми, большими, блестящими глазами.

Я помню, что эти глаза тогда напомнили мне глаза Серафимы, когда она обрадовалась моему признанью.

Она подошла к Серьчукову, взяла куропатку у него из рук, крепко поцеловала ее и высоко взбросила кверху. Куропатка быстро улетела.

-- Серафима Львовна!.. Что вы делаете?.. -- жалобно вскричал Серьчуков...

-- Каждый зверь и птица должны радоваться, Пьер Серьчуков... -- проговорила она сентенциозно, слегка дрожащим голосом.

-- Чему?

-- Любви и свободе...

Он отчаянно махнул рукой, а она схватила меня за руку и быстро повлекла дальше.

Пьер Серьчуков, раскрыв рот, с недоумением посмотрел на нас...

Мы пробродили часа два или три. Помню, стала заниматься заря, когда мы вернулись наконец домой.

Помню, что с первых же наших шагов меня накрыл демон раскаяния и начал грызть мое сердце.

"Что же я сделал дурного? -- утешал я себя... -- И кто из двух нас виноват больше: я или она?.. Ведь сколько есть людей, донжуанов, которые не считают падение преступлением и жуируют жизнью!"

Но все эти утешения плохо действовали. Внутри стоял неугомонный, подавляющий упрек, стоял в виде милого, грустного образа моей дорогой Лены, и мне было невыносимо скверно, тяжело, стыдно и противно...

Но в то же время я смутно чувствовал, что я должен поддержать и успокоить ее, ту, которая отдалась мне с такой пылкой, самоотверженной привязанностью и шла теперь подле меня довольная и любящая.

И мы говорили, болтали как дети; говорили о нашем детстве, о всяком вздоре... Мы крепко сжимали друг другу руки. Мы ходили обнявшись, и наши шаги, речи прерывались поцелуями, в которых (увы!) не было уже ничего братского.

Но настоящая кара началась на другой день, поутру, когда я вполне убедился, что Серафима отдавалась мне впервые и что я преступник в полном смысла этого слова...

Я сидел молча, сердце тяжело колотилось в груди, голова кружилась...

"Лена! Лена!.. Как я могу теперь смотреть на тебя, каким голосом говорить с тобой, когда передо мной будет стоять живым укором эта тень соблазненной мной доверчивой девушки!"

"Да разве эта девушка тебе пара?.. Она тебе в тетки годится", -- говорил смущающий голос.

Но этого-то голоса я и боялся всего больше.


## VI


Часу в 12 пришел ко мне Серьчуков.

-- Растолкуй ты мне, что творится с Серафимой. Она цветет, ликует. Я ее пробовал угощать и "Темным путем" и всякими "теориями". И даже жидов в ход пустил... Ничего не берет! Неуязвима -- и баста! Думал было подступить уже осторожно с "декларацией", но она залилась таким хохотом... И теперь помирает, хохочет! Что у вас вчера произошло?.. Растолкуй, пожалуйста!..

-- А то, что я свинья, скотина презренная!.. И ты, ты... в особенности ты, имеешь полнейшее право меня презирать...

И я почти был готов разреветься...

-- Напрасно ты предаешься отчаянию... Это вовсе не резонно!.. Если ваше грехопадение совершилось, то что же из этого?..

-- Как?! -- И я вытаращил на него глаза...

-- Так, никак... А я очень рад...

-- Чему?

-- Д-да тому, что пути мои теперь открыты. Ты с ней поамурничаешь месяца два, потом обратишься с раскаянием сердца к своей "дорогой Лене", принесешь торжественное покаяние, очистишься и соединишься законным браком, как добрый христианин.

-- А ты?

-- А я?! Я, брат, женюсь на миллионе и возьму старую деву в виде приданого...

Я с неудовольствием смотрел на него во все глаза.

-- Одно только странно мне, братец мой... Куда у нее вдруг девалась вся эта чепуха, от которой я с таким усердием лечу ее вот уж третий год. Ведь ты не поверишь, если бы трое субъектов были больны тремя болезнями, которые сидят в ней, то они давно бы окочурились... А она... Поди ты... Сегодня я ее основательно досмотрел... Ничего!.. Ну да врет, шалит!.. С epilepsis-то она не расстанется. Нет! Дудки!

-- И ты женишься на ней, несмотря...

-- Ни на что не посмотрю... Ведь миллион!.. Чудак ты!.. А с epilepsis люди живут... И-и!.. Притом мирная, покойная жизнь, дети! Перемелется и все мука будет...

И он махнул рукой и вытащил сигару.

-- Нет ли, брат, стаканчика кахетинского? Такая анафемская жара. Все гордо скипелось.

И я дал ему кахетинского.


## VII


Через час мы отправились с ним к Серафиме. Он немножко навеселе, я -- смущенный и печальный.

Но все это смущение и печаль сразу размялись при встрече с нею! Солнце светило так радостно, и все лицо ее сияло таким довольством, счастьем, любовью; оно было так молодо, свежо, симпатично, что мне показалось в эту минуту, что я действительно люблю ее, и только одну ее.

Она поминутно смеялась, и предмет насмешек ее был Пьер Серьчуков. Она взглядывала на меня с игривым кокетством и доверчивостью, а Пьер Серьчуков уселся с ногами на оттоманку, в темный угол и бурчал оттуда ленивым, сонным голосом, точно шмель из своей норы.

Но голос его становился глуше, отрывочнее и вдруг он замолк и испустил такой откровенный храп, что она захохотала, но захохотала вполголоса, зажав рот платком.

Затем она тоже, быстро вскочив с дивана, села подле меня, обняла и, шумя шелковым платьем, поцеловала меня таким долгим, восторженным поцелуем, что я чувствовал, как вся кровь во мне опять закипела.

-- Пойдем гулять... -- шепнула она мне чуть слышно, разглаживая мои волосы и тяжело дыша.

-- Теперь жарко... устанешь.

-- Н-н-нет!.. Хочешь, я велю оседлать лошадей... Пойдем верхами... Прокатимся... Я прошу тебя!.. Милый!..

Я согласился, и она побежала распорядиться.

Через полчаса мы отправились. Я на своем караковом, она на небольшой вороной лошади.

Пьера Серьчукова мы оставили мирно спать на том месте, где он заснул. Она не велела будить его...

Она прекрасно управляла лошадью, и длинная синяя амазонка очень ловко сидела на ее небольшой стройной фигуре...

Мы ехали рысью -- но она торопила лошадь и поминутно поднимала ее в галоп.

-- Мы доедем до того леса и там отдохнем, -- говорила она, указывая на небольшой буковый лесок на холме Джаным-Хакой.

Минут через двадцать мы доехали до этой рощицы, в которой чувствовалась прохлада или, по крайней мере, было сноснее от окружающего зноя. Я привязал лошадей к дереву, мы сделали несколько шагов и сели около небольшого ручейка -- в тени широколистных буков и кустов кизильника.

Кругом, везде была зелень и тени -- мягкие покойные тени... Птички тихо чирикали, ручеек тихо журчал...

Мой смущающий внутренний голос замолк. Я был счастлив... Я забыл мою дорогую Лену. "Без дум, без сожаления" я наслаждался настоящим...

Да, может быть, наслаждение тогда только и может быть полно, когда к нему не примешиваются никакие думы и раздумья...


## VIII


Внутренний жар остывал, но снаружи воздух становился душнее... Солнце поднялось высоко, и неумолимое накаливание его лучей чувствовалось даже в нашем тенистом приюте.

Мы сидели молча обнявшись. Она как будто дремала, прислонясь к моей груди.

-- Серафима! -- сказал я тихо... -- Вчера ты напоминала мне об Лене... Я кажусь презренным самому себе...

Она быстро подняла голову и обернула ко мне глаза, полные любовью.

-- Милый! Милый!.. Не упрекай меня!.. Я не хочу, я не думаю разрушать твоего счастья... На пути к нему ты бросил мне один кусочек его... Кусочек блаженства, людской любви... Которую я не знала никогда в моей жизни... Не испытала никогда... О! Как я тебе благодарна... Как я буду помнить... вечно...

И она схватила мои руки и начала их быстро и крепко целовать, обливая слезами.

Я отнял их. Я повернул ее лицо к себе. Она зажмурила глаза, из которых катились крупные слезы.

-- Разве я претендую на что-нибудь, -- шептала она тихо. -- Разве я требую, прошу чего-нибудь... Я теперь довольна тем малым, что ты мне бросил.

-- Фима! -- сказал я (это было ее детское имя, которым звала ее мать). -- Фима!.. Не плачь!.. Я люблю тебя больше, чем сестру, больше чем друга... Но...

-- Довольно!.. -- вскричала она. -- Мне слишком довольно! Больше чем нужно, чем я могла надеяться!.. Ах! Милый!..

И она опять припала к моему плечу -- и сидела молча несколько мгновений, крепко сжимая мою руку, ее амазонка была расстегнута, шнуровка распущена. Длинные шнуры ее лежали на моих коленях, и тихо качался маленький крестик на золотой цепочке, который висел на ее шее.

-- Знаешь ли, мой дорогой... Я никогда не думала, не рассчитывала... на чью бы то ни было привязанность. Когда я была молода...

-- Ты и теперь не стара...

-- Н-ну!.. Ты мальчик сравнительно со мной... а я, я -- "старая дева".

-- Нет, ты теперь не "дева".

-- Молчи... Бесстыдник! -- Слушай, не прерывай меня... Где бы ты ни был... Чем бы и кем бы ты ни был, моя привязанность, дружба к тебе сохранится как святыня в моей груди... Клянусь тебе Богом, которого я люблю. -- И она благоговейно взяла и крепко поцеловала крестик. -- Эта клятва -- для меня самой... Я знаю, что тебе она не нужна.

-- Зачем же ты так думаешь!..

-- Слушай! Слушай! Не прерывай меня... а не то я опять расплачусь... Будь счастлив с твоей Леной, я верю, что она стоит этого счастья... полного, глубокого... Я не завидую ей. Моя песенка спета... И на потухающей, уже вечерней заре моей жизни ты бросил мне осеннюю розу... (Она говорила почти шепотом, припав к моей щеке.) О! Вот за это!.. За это!.. Я вечно сохраню благодарность к тебе в моем сердце и к тому, кто создал это сердце. А теперь... пойдем... Пора завтракать... Пьер Серьчуков...

И она быстро вскочила и начала оправлять платье.

Ее лицо шло восторгом, благодарностью... Из глаз катились слезы.

-- Фима! -- сказал я, крепко целуя ее руку... -- У тебя славное сердце... Дорогая душа!.. Как жаль, что мы не встретились с тобой раньше!..


## IX


После этого утра дни за днями полетели незаметно... Или, по крайней мере, мы не замечали их полета.

Пьер Серьчуков положительно превратился в нашу "провожалку". Мы ходили парой. Он был всюду нашим хвостом. Мы, наконец, при нем начали нежничать, говорить друг другу "ты" и целоваться. И это нисколько его не шокировало.

-- Это совершенно резонно и благоразумно, -- находил он. -- Что ж? Я доктор, где случится рана... Я явлюсь, перевяжу -- пропишу кальмант...

-- Calmant!.. -- поправила его Серафима.

-- Ну!.. Ладно!.. -- И он махнул рукой.

По утрам он стал чаще заходить ко мне и напиваться кахетинским. Я было попробовал говорить, что у меня нет вина. Но он на другой же день прислал мне целых три кувшина...

-- Я тебе говорить не мешаю. И ты мне не мешай!.. А там, у твоей "девы" мне нельзя орудовать... Там строго!..

Так прошло незаметно около двух месяцев. И мне казалось, что такая жизнь может продлиться без конца.

Там, где-то вдали, у меня был друг, "моя душа" -- при воспоминании о которой сердце сладко сжималось. Здесь тоже друг -- нужный, любящий. Чего же мне недоставало?!

От Лены я получал аккуратно каждую неделю письмо, которое отдавали мне тотчас же, не задерживая и не вскрывая. В этих письмах мы продолжили "развивать себя", и если бы их вскрыли, то, может быть, они и не дошли бы до нас, хотя, собственно говоря, в них ничего не угрожало ни европейскому порядку вообще, ни кавказскому в частности. Была философия, подчас толковалось "о темном пути"... Впрочем, об этом пути у нас гораздо чаще был разговор с Серафимой, в котором принимал участие и Серьчуков. Но только теперь мы вдвоем нападали на него.

-- Все это фантазии, теории, -- отмахивался он от нас. -- Выдумают, что все дурно идет. А попробуют сами приняться... такой чепухи нагородят!..

-- Да не о том тебе говорят... Основания ложны. Пойми ты! Здесь дело в фундаменте, в самой постановке дела... а затем в методе, а главное -- в том, что мы сами не знаем, куда идем и что творим.

-- Чепуха, чепуховщина чепуховская!..

И он упорно погружался в себя и отмалчивался.


## X


В начале августа я раз утром встал поздно и собирался идти к Серафиме. Помню, утро было необыкновенно жаркое. Сухой мглистый воздух давил грудь. Какие-то белесоватые тучки бродили по горизонту.

Я не успел еще выйти из крепости, как мне на встречу попался Гаэтан, армянин, брат хозяйки той сакли, которую занимала Серафима.

Завидев меня, он замахал руками, забормотал и высоко поднял кверху что-то небольшое белое, какую-то бумагу, письмецо.

Он подошел ко мне и начал своим гортанным, певучим говором:

-- Ходы нет!.. Ходы нет!.. Господин... Все прочь тащил... Серчук... фью!.. Серафим... фью!.. Далек, далек... Вот тебе письма писал.

И он подал мне письмо, написанное по-французски.

Оно было от Серафимы.

"Мой добрый, милый, дорогой друг! -- писала она. -- Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко от тебя. Мне тяжело было скрывать от тебя вчера предстоящую нам разлуку. Я боялась, чтобы ты не отгадал ее. Но ты был, как всегда, ясен, весел, беззаботен.

Прости, прости, мой милый, милый, дорогой друг! Не скрою от тебя: мне тяжело расстаться с тобой, может быть, навсегда, навеки!

Я уношу в сердце дорогое воспоминание о тебе, любовь к тебе, а под сердцем -- залог того мимолетного счастья, которое ты подарил мне.

О! Какая радость проникает это сердце при мысли, что я буду матерью твоего ребенка. Эта мысль будет утешать меня в разлуке. Сына или дочь пошлет мне Бог, все равно. Это будет твой сын, твоя дочь!.. У меня будет привязанность! Меня будут любить, и я буду любить!.. Господи! Сколько радости!..

Пьер Серьчуков опять нянчится со мной (добрый Пьер!). Он шлет тебе прощальный, дружеский поклон.

Прощай, моя любовь, моя радость! Я буду жить воспоминанием о тебе и буду молиться о твоем счастье с Леной! Прости навек... в этой жизни...

Твоя S."

Какой-то беловатый туман застлал мои глаза, когда я понял это письмо.

Чуть не бегом я бросился к фурштадту. Армянин бежал сзади и повторял:

-- Ходы нет, гаспадин!.. Ходы нет!.. Все прочь тащил...

Мне не верилось.

Как маленький ребенок, я не мог сродниться вдруг, сразу, с новым представлением. Мне, как Фоме неверующему, надо было вложить персты в рану.

Отирая пот, который градом катился с моего лица, я наконец дошагал до того домика, той сакли, которая была моей приманкой и наполняла мои мысли и чувства.

В ней и следа не было прежнего убранства. Это была обыкновенная сакля, только несколько более просторная.

Я вошел в ту комнату, в которой еще не улегся аромат духов моей милой, моей доброй Серафимы...

В ней было все иное, не похожее на то, что меня окружало здесь таким сладким блаженством. Только над окном на маленькой полочке лежал веер, тот самый веер, который я видел каждый день в руках моей Серафимы.

-- Забыл ханым!.. -- сказала татарка, хозяйка сакли, которая стояла тут же, в комнате, и подала мне веер. Я взял его, дал ей рубль и выбежал вон.

Я чувствовал, как слезы подступали к горлу и душили меня.


## XI


Несколько дней я пролежал в постели, и Василий Иваныч думал, что ко мне опять вернется прежнее сумасшествие... Но, слава богу, этого не случилось.

Я обдумал мое положение, обдумал многое, над чем прежде не задумывался, и решил испробовать новую жизнь.

Обе, и Лена, и Серафима, меня бросили, бежали от меня. Одна из великой идеи -- любви к родине, к общему вместо любви к милому. Другая из великого чувства -- жертвовать для любимого человека собственным счастьем.

Что ж я сам был в игре этих сильных чувств женского сердца? Мальчишка, который живет минутой, которому нужно наслажденье жизнью, а не ее серьезные, строгие, разумные требования!..

И я твердо решил основательно заняться моим образованием и перевоспитанием. Толчок был дан Серафимой, моей самоотверженной Серафимой, и мне стоит только продолжать то, что мы с нею начали.

Как бы в подкрепление меня на этом новом пути я получил новый транспорт книг из Парижа, и в тот же вечер мне принесли письмо от моей дорогой Лены.

"Милый мой, -- писала она в конце этого письма, -- ты видишь, что я иду вперед большими шагами. Помнишь ли то время, когда мы с тобой, сидя около крепости, зевали на ворон и рассуждали, куда они летят? Господи! Какие мы были дети с тобой!

Я только что кончила Histoire de Consulat et de l'Empire [История Консульства и Империи] -- и теперь читаю Les Girondins [Жирондисты] -- Ламартина. Ах! Что это за прелесть, точно роман!

На днях у одних знакомых мне попался Шеллинг. Я не знаю, верить ли этой книге или нет, но она так поэтична. Если жизнь за гробом действительно существует (я в этом не сомневаюсь нисколько), то она именно должна существовать в такой поэтической форме.

Знаешь ли? Я думаю, каждый человек тогда только достоин называться человеком, когда он постиг все, научился всему, что ему доступно здесь, на земле. Земная истина темная, узкая истина -- но без нее мы не узнаем истины небесной... Впрочем я уже начинаю пускаться в гипотезы о предметах весьма отвлеченных, а так хотелось бы все знать..."


## XII


Я довольно резко изменил мой образ жизни и сделался опять анахоретом, как во "дни оны" у себя в деревне после смерти матери.

Всякие посещения кого бы то ни было и меня самого я прекратил. Я чувствовал, что только таким образом, огражденный строгим уединением, я не собьюсь с моего настоящего пути, который считал правильными.

Я вставал в 6 часов утра, ложился в 10 -- и вообще распределил время и свои занятия по часам. Впрочем, эти занятия состояли исключительно в чтении, -- только я делил его на более серьезное и менее серьезное.

Пробовал я обращаться к моим товарищам с моими чтениями -- но должен признаться, хотя и стыдно, что это чтение их нисколько не заинтересовало.

Все под разными благовидными предлогами отлынивали, и один только Бисюткин терпеливо слушал и рассуждал, но именно эти рассуждения были до того дики, бестолковы, что я рад был, когда от него отделался.

Все от меня отшатнулись и назвали "Эрмитом Эрмитовичем Анахоретовым".

Я сам теперь удивляюсь: каким образом в течение долгих месяцев, в течение осени и зимы я мог выдержать такое затворничество.

Но я его выдержал. Лена, моя дорогая Лена, хвалила и восхищалась мной.

Я лихорадочно следил по газетам за перипетиями Севастопольской осады, и это был единственный пункт нашего сближения с моими товарищами. Я переводил им статьи из французских газет, хотя сильно урезанные или замазанные, -- но они слушали их с напряженным вниманием.

Наступила весна. Севастопольская осада стала принимать угрожающие размеры, и меня неудержимо тянуло туда, на место битвы.

Я советовался с товарищами, и они говорили, что перевод в крымскую армию весьма легок, что там много вакансий, в особенности в артиллерии.

-- Переведут любехонько.

-- Но как же я буду артиллеристом! Ведь я ничего не знаю, не обучался.

-- Плевое дело-с! -- говорил Глушков. -- Поезжайте в Тифлис, прикомандируют к бригаде -- и в два месяца будете артиллеристом-с.

Я так и сделал. Подал прошение, меня прикомандировали, и через два месяца я выучил и построение, и пальбу с прицела, и пальбу с навеса...

Как это ни странно, но это -- факт!


## XIII


Возвратясь в свою крепостцу, я опять превратился в "Эрмита Эрмитовича" -- и с нетерпением стал ожидать моего перевода в Крым.

Весна приближалась. Все канавки и ложбины наполнились горными водами. Всюду стоял несмолкаемый шум. Желтая вода Алаганки несла громадные камни и вся превратилась в пену и брызги.

Снова появились весенние розы и пышные акации и воздух наполнился пением жаворонков и множеством маленьких прилетных и перелетных птичек.

Все это живо напомнило мне мою дорогую Лену. Каждое место, лужайка, лесок будили грустные воспоминания о прежней блаженной жизни вдвоем.

Приближался конец моего испытания, и сердце сладко сжималось при мысли о прежней двойной жизни, при мысли, что осталось всего два месяца и несколько дней, и я снова прижму к сердцу мою милую, дорогую, ненаглядную.

Но вместе с этим чувством радостной истомы поднимался строгий смущающий голос, и сердце упадало, холодело.

"А разве ты выдержал испытание?!" -- говорил этот суровый неподкупный голос, и образ грустной, самоотверженной Серафимы как живой вставал перед глазами живым, тяжелым укором.

Напрасно я оправдывал себя в собственных глазах, называл мое падение простым увлечением, горячкой крови. В сердце уже не было того чистого, светлого порыва, с которым я мог бы явиться теперь перед глазами чистой девушки, моей дорогой, моей любящей невесты.

Почти каждую ночь, как я закрывал глаза, передо мной вставал ее образ. В безумии я молил о прощении. Я плакал, стонал, метался... Я молился горячо и страстно... Но угрызение совести стояло, как холодный, неумолимый призрак и давило сердце.

Вы все, которые играете жизнью и ее наслаждением, вы, которые заглушили в себе этот тяжелый неумолимый голос -- сколько раз я завидовал вам, сколько раз среди душных, бессонных кавказских ночей я страстно желал превратиться в какого-нибудь пошляка, подобно вам ни о чем не думающего, кроме наслаждений собственного тела!..

Я наконец решился во всем признаться Лене, высказать ей все, с полною искренностью, все, начиная с моего падения до последних мучений совести...

-- Не может, -- думал я, -- чтобы она, добрая моя, любящая, не простила меня...

И я написал ей и описал все как было. Я не скрыл от нее ни одного мимолетного оттенка моих чувств -- и стал ждать ответа как приговора.


## XIV


Прошел месяц, два месяца мучительного ожидания. И наконец я получил ответ. Вот он:

"Мой милый брат! Благодарю тебя за откровенное признание. Не скрою от тебя, что оно произвело на меня тяжелое, убийственное впечатление. Я только теперь начинаю оправляться от тяжелой болезни, причина которой было это признание.

До него я вполне надеялась на твои силы. Я верила в них. Твоя одиночная жизнь, которую ты мне описывал, твои занятия -- все это радовало меня, успокаивало, обещало мне прочную будущность и верное счастье.

Твое признание все разрушило.

У меня еще есть любовь к тебе (не хочу этого скрывать от тебя) -- но как тяжело, безотрадно теперь это чувство!.. Между нами стоит тень этой самоотверженной девушки, которую ты так жестоко обманул твоими ветреными чувствами. Я теперь знаю, по боли собственного сердца, что значит отказаться от любимого человека.

Но нас разделяет еще больше, сильнее твой увлекающийся, влюбчивый характер. Горе той женщине, которая увлечется тобою и опрометчиво соединит свою судьбу с твоею -- на слезы, на горе и страдание целой, может быть долгой, жизни!

Напрасно ты умоляешь меня о прощении. Я давно простила тебя в глубине моего сердца и моей души. Но можешь ли ты сам простить себя? Не забудешься ли ты снова перед первой женщиной, к которой ты станешь в близкие, дружеские отношения?

У меня другая натура, чем у твоей несчастной Серафимы. Я думаю, если человек любит меня и я его люблю, то мы должны принадлежать друг другу безраздельно. Каждая посторонняя привязанность вносит двусмысленность, охлаждение. Каждое чувство тогда только сильно, когда оно цельно...

Прости же навсегда, моя мечта, мой жених, моя любовь! -- Я говорю это без содроганья сердца. Я сумела теперь помириться с этой могилой, которая еще так недавно, недели две тому назад пугала меня своим мертвецким холодом.

Бесстрастная, холодная, похоронившая свое единственное, бесценное сокровище -- я буду теперь любить всех и никого в особенности. В любви к страждущему человеку я найду утешение, забытие от слишком тяжелого удара.

Прощай, мой брат. Прощай, жених мой!


Любящая тебя сестра Лена".


Не буду передавать и описывать той невыносимой тяжести в сердце, которая явилась у меня при чтении этого письма.

Я буквально помертвел. Я чувствовал, что каждая строка этого ответа -- это целое выстраданное решение; что весь он написан не под увлечением минуты, но под влиянием созревшего, холодного, неумолимого решения.

"Если там могила, то и здесь должна быть могила!" -- говорил я себе, машинально бродя по пригоркам и между кустами кизильника, полными летней певучей жизни и зелени.

Неужели же я -- я, мужчина, не поднимусь до такого холодного индиферентизма, аскетизма, как она, -- она, убитая моим увлечением, легкомыслием, ветреностью?!

И я чувствовал, или мне это только казалось тогда, что моя жизнь с этого момента раскалывается надвое, пополам. Что там, позади, похоронены все светлые мечты молодости, золотые юношеские грезы, а теперь настала пора суровой, рассудочной деятельности, без увлечений, без ласки. Теплая жизнь сердца кончилась, настала холодная, осенняя пора рассудка!..


## XV


Я просуществовал такою жизнью более месяца. Я ждал терпеливо моего перевода в Крым и наконец дождался. Меня перевели в N... артиллерийскую бригаду.

Сдерживая свое волнение на каждом шагу, я осмотрительно начал собираться. Уложил и отправил в деревню почти все мои книги. Холодно, вежливо простился с товарищами и пошел проститься со всеми местами, где я был счастлив когда-то (теперь для меня недавнее прошлое отодвинулось в неизмеримую даль).

Несколько раз сердце замирало и слезы подступали к горлу, когда я останавливался в рощицах, на холмах, по которым мы гуляли с Леной, или на тех местах, где я был счастлив с моей доброй Серафимой.

Это было горькое, тяжелое испытание собственных чувств, но я выдержал его, и снова мир и тишина могилы накрыли мою застывшую душу.

Безумец! Я действительно думал тогда, что можно переменить натуру. Мне казалось, что вся жизнь моя может пройти в такой строгой выдержанности -- как жизнь холодного, бесстрастного стоика! О как жестоко я ошибался!

Помню, два месяца, как я отдал уже мое зеркало Бисюткину, чтобы это зеркало не соблазняло меня моею собственною внешностью. Я хотел жить вполне всецело для своего внутреннего "я".

Прощаясь с моими товарищами, я зашел к Бисюткину и невольно взглянул в мое зеркало. Господи, как я переменился! Похудел, пожелтел. На лбу вырезались какие-то складки недоумения -- внутренней умственной работы.

"Теперь бы Лена не узнала меня! -- подумал я и горько улыбнулся. -- Моя дорогая Лена!" -- подсказало сердце.

Теперь и усики мои сильно отросли, а как я добивался этого два года тому назад!..

Через два дня вечером я уехал в Севастополь. Уехал не замеченный никем и никто не провожал меня.


## XVI


Сон сильно клонил меня и наконец совсем одолел, когда после разных ям, камней и выбоин, после невыносимых толчков и качков мы наконец подъехали к длинному полотняному бараку, который представлял заведение маркитанта.

Несколько раз во время этого кромешного длинного пути я воображал себя в аду. Зловещее зарево, обхватившее чуть не полгоризонта и отражавшееся в туче, закрывшей Севастополь, яркие огни снарядов, летающие по небу, гул и гром выстрелов -- все это с каждым шагом наших волов подступало ближе... Но и с этим кажущимся адом я свыкся -- с чем человек не свыкается! -- и даже задремал, смотря на постоянное мелькание ярких огней, которые мне казались искрами, от пароходной трубы летающими по небу.

Настоящий ад обступил меня теперь, когда я попал в маркитантский балаган.

Гул от него уже слышался издали, когда мы стали подъезжать к нему. Этот гул напоминал стукотню и грохот каких-то машин на фабрике. Помню, он мне ясно слышался даже сквозь долившую меня дрему. И этот неистовый шум, говор, крик обхватили меня, как только дверь балагана раскрылась передо мной. Среди общего несмолкаемого гула я ясно различал отдельные выкрикивания.

-- Пошел к семи дьяволам в пекло! -- гудел какой-то бас...

-- Изобью! Анафема!!

-- Тише! Черти!!!

-- Miroton, Mirotain, Mirotaine!!

-- Ах вы! разетереберееберебебе...

-- Вас куда?! -- кричал мне под ухо какой-то парень. -- В общую или в номер?.. У нас теперь номерков нет... все занято...

И он потащил меня по длинному дощатому коридору туда, где, казалось, именно гудела несмолкаемым гулом чудовищная, адская машина.

Хохот, дикий визг, отчаянные вскрикивания окружили меня со всех сторон.

-- Господа! Новый груздь лезет.

-- Полезай в кузов!.. Полезай в кузов!.. Куча мала!

-- Честь имею с прибытием!.. -- И какая-то толстая усатая морда, от которой разило винищем, лезла ко мне нахально со стаканом водки...

-- Я не пью!

-- После будешь не пить! А теперь с прибытием. Пей!! А не то будешь с прибитием.

-- Да я не пью...

Но не успел я это выговорить, как несколько здоровых ручищ схватило меня, а толстая морда почти насильно влила мне в горло стакан отвратительной водки.

-- Крещен, наречен, освещен!.. -- проговорил он хриплым, пьяным басом...

-- Аминь! -- пропел тоненький пьяный фальцет. Затем меня толкнули в какой-то угол, на какие-то мешки, и я решил, что сила солому ломит, и через пять минут захрапел...


## XVII


Рано, на заре, меня разбудил кошмар... Я видел, что мы едем по отвратительной дороге и верблюд сзади жалобно стонет. Я стараюсь всячески уснуть, затыкаю уши, но жалобный стон все-таки раздается. Наконец я вижу, что это не верблюд, а какой-то толстый майор с длиннейшими усами пристает ко мне со стаканом вина и хочет меня утопить в стакане. Я, разумеется, сопротивляюсь.

Но с каждым стоном он подходит все ближе, ближе ко мне... И вдруг опрокидывает на меня стакан. Вместо вина что-то черное, мохнатое, тяжелое с страшным громом разливается по мне.

Я хочу пошевелиться, закричать... но горло пересохло, руки-ноги не двигаются... Наконец я употребляю сверхъестественные усилия; дико вскрикиваю и просыпаюсь...

Сквозь какие-то крохотные окошечки пробивается красный свет восходящего солнца. Все валяется вповалку, спит и храпит.

Я встаю как был, так как с вечера свалился не раздеваясь, кое-как оправляюсь и добираюсь до двора.

На улице меня встречает верблюд своим отвратительным стоном. Он стоит тут же, привязанный к каким-то яслям. И тут же привязаны наши волы и тут же спят бараны, а кругом их, вповалку на земле, точно убитые, в разных позах разметались разные молодцы: денщики, парни, татары, армяне и всякий народ.

Я расплатился за ночлег, за который с меня содрали больше рубля, расспросил и отправился пешком в город отыскивать себе квартирку.

Весьма удачно я нашел две комнатки в переулке около Графской набережной у какой-то вдовы-матроски Аграфены Степановны.

Перевез весь мой скарб, устроился по-походному и в 9 часов, переодевшись в мундир, явился в штаб.

Там я узнал, что пока я временно прикомандирован к 5-му бастиону, и, недолго думая, расспросил, где квартира батарейного командира, и отправился прямо к нему.

Он жил недалеко, в двух шагах, в чистеньком домике, у которого задняя стенка была разрушена, вероятно, шальной бомбой, неизвестно откуда залетевшей.

На небольшом крылечке грелся на солнце громадный кот и, щуря глаза, зорко посматривал кругом.

Перед крыльцом стоял, ярко зеленея на солнце, зарядный ящик, и перед ним лениво ходил солдатик с тесаком наголо.

Он сделал мне на караул, и я взошел на крыльцо. За дверями, в сенях раздавалась крупная брань, чисто в русском вкусе.

Я отворил низенькую дверь, и передо мной очутились какая-то баба и солдат, очевидно денщик.

-- Полковник дома?

-- Никак нет, ваше-бродие!.. На бастион ушедши, ваше-бродие! Скоро изволят вернуться, ваше-бродие.

Я сбросил шинель и вошел в комнату.

Два-три плетеных стула, диванчик и два ломберных стола. Новенькое седло, стоящее на небольших козлах. На окнах обломки гранат и бомб, разложенные и несобранные артиллерийские снаряды.

Я заглянул в другую комнату: чистенькая походная кровать, перед ней маленький коврик и опять седло с прибором. Я опустился на стул и начал ждать.


## XVIII


Через несколько минут раздались громкие голоса, дверь распахнулась и вошел полковник, довольно высокий плотный господин с открытым серьезным лицом и длинными русыми усами.

Его сопровождало несколько артиллерийских офицеров. Я подошел и представился.

-- Очень рады-с. Вы ведь с Кавказа переведены к нам-с?.. Милости просим, осмотритесь!.. Сегодня мы пробудем в городе, а завтра на бастион.

Я живо познакомился с товарищами, с коротеньким лысеньким капитаном Шалболкиным, майором Фарашниковым, с поручиками Сафонским и Туториным.

В 12 часов мы сели обедать.

Я сразу как будто очутился в кругу родных или давно знакомых лиц. Все у них было просто, все они были теплые, добрые, честные ребята. На меня смотрели как на младшего, на новичка, и все старательно за мной ухаживали.

На другой день, в 8 часов, я пришел опять к полковнику, и мы вместе отправились на бастион. Сзади нас шел денщик, таща какой-то вьюк для полковника.

Должно заметить, что во все продолжение последних месяцев, живя замкнутой, от всех отчужденной жизнью, я успел омизантропиться и одичать, но все это как бы чудом соскочило при встрече с теми искренно откровенными личностями, которые теперь меня окружали; соскочило, впрочем, ненадолго.

Вечером, когда я вернулся к себе в одинокую квартирку, на меня опять нашло мрачно-философское настроение. Мои последние потери, бесцельная жизнь -- все это снова выплыло, надавило, и я не без удовольствия подумал, слушая рассказы новых боевых товарищей, что здесь смерть каждую секунду висит на волоске от каждого человека... а там минутное переселение в новую жизнь или, может быть, в желанную нирвану...

Под этим настроением я пришел к полковнику, который, показалось мне, встретил меня сосредоточенно-серьезно, осмотрел с ног до головы. Спросил: пил ли я чай? И затем быстро вышел на свежий утренний воздух. Я пошел рядом с ним.

Мы молча пришли на край, где разрушение уже сильно давало о себе знать, прошли Морскую, прошли два или три домика, совершенно разбитых, и начали подниматься в гору, на конце которой был бастион.

Несколько раз приходилось наступать на зарывшиеся гранаты или осколки бомб. По сторонам виднелись глубокие ямы -- также следы снарядов. Вдали расстилался полукруг неприятельских апрошей, на которых то там, то здесь взвивались беловатые дымки.


## XIX


Взбираясь на горку, ведущую к бастиону, мы шли под выстрелами, и здесь, в первый раз в жизни, мне привелось познакомиться с артиллерийским огнем.

В нескольких саженях от нас с каким-то странным ухающим гулом пролетали ядра, и каждый раз мне казалось, что я чувствую как бы дуновение теплого воздуха. Но это мне, вероятно, только так казалось.

Над головами нашими высоко проносились с каким-то мягким посвистыванием бомбы. Некоторые из них, казалось, останавливались над головой в темно-синем небе и быстро опускались вниз.

"Вот! -- думалось. -- Удар -- и начнется другая жизнь".

Но бомба тихо проносилась мимо и, быстро удаляясь, падала в стороне или позади, гулко шлепаясь о землю.

Какой-то вздох, словно вздох земли, слышался при этом тяжелом падении, и вслед за ним страшный удар, взрыв и с резким взвизгиванием и звоном разлетались осколки, взметывая кверху целые облака пыли и клубы сизого дыма.

-- Здесь не так опасно, -- сказал мне полковник. -- Сюда залетают только заблудшие артиллерийские гостинцы. Но в виду траншей... там, под штуцерными выстрелами... там места... того... горячие.

И он с какой-то неопределенной улыбочкой пристально посмотрел на меня своими большими светло-голубыми глазами.

Когда подошли мы к бастиону, то я, признаюсь, не вдруг догадался о его присутствии. Мы поднимались постоянно в горку, и перед самым входом в бастион была навалена порядочная стенка всяких обломков, в том числе и обломков чугуна, то есть бомб и гранат. Здесь были разбитые туры, камни, кирпич, всякий мусор. Одним словом, все представляло место какой-то постройки, с которого еще не успели убрать всякую дрянь.

-- Здесь осторожнее, под горку, -- предостереги полковник. -- Вот мы и пришли...

И мы действительно спустились под горку и очутились в бастионе, на дне которого, на земле всюду под ногами валялись черепки от бомб. Одни -- тусклые, другие -- отшлифованные, блестящие.

Самые стены этого бастиона имели какой-то необычайный своеобразный вид. Они напоминали что-то вроде черкесских саклей в миниатюре. Везде торчал фашинник, плетенки -- везде масса наваленной земли, навесы, блиндажи -- какие-то дверцы, конурки -- точно задний двор какого-нибудь петербургского захолустья.

Из всех дверец к нам выскочили матросики, солдатики, выползли товарищи. Мы поздоровались. Полковник спросил:

-- Все ли благополучно? -- И сняв шапку с большой, немного облысевшей головы, тихо перекрестился большим крестом перед иконой, которая стояла на столике впереди, под толстым блиндажом.

Несколько свечей, вставленных в широкую доску, ярко горели перед ней.


## XX


-- А мы еще снаружи не оглядели!.. Вот! Пойдем с ними, -- сказал полковник, кивнув на меня.

И мы снова отправились на горку; обогнули на линии выстрелов, -- но это уже были не артиллерийские "заблудшие гостинцы", а меткий штуцерный огонь.

Мы шли вдоль небольшой стенки, по узенькому парапету. Стенка то там, то здесь была разрушена меткими выстрелами.

Пули пели и визжали вокруг нас. Полковник шел тем же твердым, неторопливым шагом. По временам он искоса взглядывал на меня.

"Что, брат? -- подумал я. -- Никак ты вздумал пытать меня? Нет! Я птица обстрелянная кавказским порохом. Шалишь!"

И я невольно с внутренним довольством улыбнулся. В моем воспоминании живо встала темная ненастная ночь, постоянное щелканье черкесских ружей, визг пуль и несмолкаемое "Алла! Алла! Алла!".

Мы не прошли и десятка шагов, как полковник быстро нагнулся и схватил себя за ногу -- немного выше колена. Он так же быстро отнял руку. На ней была кровь.

-- Ничего-с! Царапина! -- сказал он, вынимая платок. -- Идемте, идемте-с!! Здесь опасно оставаться. Как раз за мишень сочтут-с.

Но не успел он это проговорить, как сбоку нас, словно из земли, вырос солдатик и прикрыл полковника, точно щитом, громадным вьюком, который он с трудом тащил.

-- Что ты, дурак! Зачем?! -- вскричал полковник.

Но не успел солдатик ответить, меткая пуля ударила ему в колено и повалила его.

-- Идемте! Идемте!.. -- вскричал торопливо полковник и даже протянул ко мне руку. -- А ты лежи здесь, каналья! -- кричал он. -- Пришлем за тобой... Ведь этакой дуботолк!!

-- Прикрытие!.. Ваше вско-родие! -- пробормотал вслед нам жалобно солдатик.

-- Слышите! Это он нас прикрывать вздумал... вьюком!.. А? Х-ха!.. Как это вам нравится? -- И он, как мне казалось, ускорил шаг. Но может быть, это было просто следствие его внутреннего волнения.

Мы дошли до ближайшего мерлона -- и по узенькой скрытой лесенке, которая прежде была каменной, а теперь стала почти совсем земляной, взобрались наверх и подземным ходом прошли в бастион.

-- Пришлите скорей людей... убрать... -- распоряжался полковник. -- Там денщик -- на стенке... Этакий дурак!

Тотчас же неторопливо несколько матросов, захватив носилки, отправились на стенку; а полковник, прислонясь к фашиннику около иконы, рассказывал, что с нами случилось.

-- Вы ранены? -- вскричал Фарашников, указывая на ногу полковника, перевязанную белым платком, на котором выступила кровь.

-- Пустяки! Царапина!.. -- сказал полковник, махнув рукой.


## XXI


Наше хождение около станки и раненый солдат с вьюком вызвали ожесточенную пальбу.

Должно заметить, что в это время обоюдное напряжение боевого настроения на обеих сторонах достигло крайней степени. Какой-нибудь пустой повод вызывал продолжительную и сильную канонаду со стороны неприятеля. Мы, разумеется, не оставались в долгу.

-- Вы, -- обратился ко мне полковник, -- завтра же перебирайтесь к нам. Надо усилить вооружение...

Но голос его был прерван командой высокого смуглого лейтенанта Струмбинскаго, которого я вчера не видал у полковника.

-- Эй! -- закричал он зычным басом на комендора. -- Бомбу!!

Прислуга бросилась к пятипудовому бомбическому орудию.

-- Какой заряд? -- спросил лейтенант.

-- Бомба.

-- Ставь на среднюю четырехпушечную!.. Пали!.. - Комендор [матрос-артиллерист] нагнулся, и чугунное чудовище в 400 пудов весом тяжело отскочило назад. Нас обдало клубами горячего, вонючего дыма, и вслед за ним раздался такой оглушительный удар, что я думал, мы вот оглохнем.

В ответ на этот гостинец к нам тотчас же прилетели два ядра, одно вслед за другим. Первое пролетело над бастионом.

Вестовой у бруствера прокричал: "Пушка!"

Другое ядро ударило в самый бруствер и сгладило тарель у одного орудия.

В это время с соседнего бастиона было пущено по траншейным работам два выстрела гранатами, или, как выражались на бастионах, "два капральства". Светлыми искорками рассыпались гранаты над неприятельской траншеей и начали лопаться в воздухе, точно перекатный ружейный огонь. В ответ на эту пальбу чуть слышно долетел до нас какой-то отдаленный крик.

-- Не любит нашего капральства! -- пояснил комендор.

-- Это самый что ни на есть вредоносный огонь для него, -- добавил весь закопченный порохом матросик.

Но только что успел он это проговорить, как новое ядро прилетело в амбразуру и снесло ему голову.

Помню, я стоял от него в двух-трех шагах. Я видел только, как что-то с визгом ударило его и как он быстро опустился, вскинув руки, на землю. Чем-то теплым, горячим брызнуло мне в лицо.

"Кровь! Мозг!" -- подумал я холодея.

И ужас быстрой безобразной смерти в первый раз представился мне во всей ее ужасающей нелепости.


## XXII


Тотчас же несколько матросиков бросились убирать убитого. Явились носилки, четверо подняли и положили обезглавленное, облитое кровью тело, а двое, понурив головы, тихим мерным шагом понесли его с бастиона. Все сняли шапки и перекрестились.

Убрать, или "собрать", мертвого или раненого считалось тогда на всех бастионах богоугодным, святым делом.

-- Полюдов! -- закричал Струмбинский. -- Посылай 5 ядер в 4-пушечную!.. Надо ему, разтак его... ответа дать.

И тотчас же прислуга бросилась к орудиям. Комендор нацеливался. Одно орудие навел Струмбинский и выстрел за выстрелом, с гулом и дымом, выпустил пять ядер в неприятельскую батарею.

Но не успел замолкнуть последний удар, как бомбы чаще начали пролетать над нами.

-- "Марке-лла!" -- кричал каждый раз вестовой. И вдруг чуть не посередине бастиона шлепнулась тяжелая трехпудовая масса. Мгновенно все солдатики, матросы все попряталось под разные прикрытия, ускочило в ямки, в норки, и среди общей тишины несколько мгновений громко, злобно шипела роковая трубка.

Затем грянул оглушительный взрыв, от которого задрожали все стенки из земли и фашинника, и во все стороны разлетелись осколки, зарываясь в землю, пронизывая стенки и разрушая туры.

Эти несколько мгновений показались мне целым часом.

Инстинктивно я также бросился и спрятался за столб, на котором стояла икона. Несколько осколков пролетало в двух-трех шагах от меня, но ни один не задел, не контузил меня, и когда я вышел из-за столба, когда все вылезли из своих убежищ, то я почувствовал, как мои руки и ноги дрожат, голова кружится и сердце сильно колотится в груди.

-- Эку прорву вырыл, глядите, глядите, господа! -- закричал Сафонский. И действительно, почти на самой середине бастиона была вырыта глубокая воронкообразная яма.

-- Вишь, осерчал добре! -- флегматически заметил низенький коренастый рыжий матросик-хохол с серебряной серьгой в ухе -- Хома Чивиченко.

Помню, тогда на меня налетело странное состояние, близкое к тому, которое охватило меня после смерти Марии Александровны и довело до временного помешательства.

Это была апатия и какой-то злобный, отчаянный индифферентизм. Мне сначала сделалось вдруг страшно, досадно, зачем у меня дрожат руки и ноги, зачем колотится сердце, зачем я бросился без памяти прятаться за столб.

Затем мне захотелось, чтобы это дело разрушения кипело еще сильнее, убийственнее. Пусть дерутся, бьют, громят, пусть убивают и разбивают все вдребезги, в осколки... Так и следует, так необходимо в этом злобном, безобразном пире. Крови! Грома! Разрушенья! -- больше, больше!.. "Темный путь! Темное дело!"

И я невольно дико захохотал.

Помню, поручик Сафонский посмотрел на меня как-то странно удивленными глазами.


## XXIII


На другой день я переехал с моей батареей на бастион. Я привез в него четыре моих новеньких 5-дюймовых орудия. Мои орудийные молодцы были бравый молодой народ, горевший нетерпением послать на вражью батарею побольше губительного чугуну и свинцу.

И я, помню, им тогда вполне сочувствовал.

На бастионе лейтенант Фараболов уступил мне свою каморку.

-- Все равно, -- сказал он, -- я три ночи не буду, и вы можете располагаться в ней, как вам будет удобнее.

Но в этом-то и был вопрос: как мне будет удобнее?

Дело в том, что почти всю каморку занимала кровать небольшая, коротенькая, с блинообразным тюфяком, твердым, как камень.

Около кровати помещался стояк с дощечкой, который заменял ночной столик. Более в каморке ничего не было и ничего не могло быть, так как оставалось только крохотное местечко перед маленькой дверью с окошечком или прорезью в виде бубнового туза.

Каждый, входивший в эту дверцу, был обязан тотчас же садиться на кровать, согнувшись в три погибели...

И все-таки эта каморка считалась благодетельным комфортом!

По крайней мере, я рассчитывал, что высплюсь на славу. Но расчеты не оправдались.

Прошедшую ночь я провел без сна. Целую ночь, только стану засыпать, как вдруг во все стороны разлетаются кровавые искры и рыжий скуластый Чивиченко сентенциозно проворчит:

-- Вишь, осерчал добре!

Сердце забьется, забьется, -- и застучит, зажурчит кровь в висках... И я злюсь, и проклинаю, и гоню к черту все эти непрошеные галлюцинации.

Почти не уснув ни крошки, в четыре часа, со страшной головной болью, я поднялся и начал собираться на бастион.

Благо теперь под рукой были зарядные ящики. Я запасся подушкой и периной, -- две бурки, две шинели, -- все это давало надежду устроить постель на славу.

И действительно, она была постлана очень мягко, но только спать на ней было жестко.

"Он" -- этот постоянный кошмар, давивший каждого военного во все время севастопольской осады -- положительно не дал спать.

-- Ровно белены объелся! -- говорили солдаты. И действительно, "он" давал успокоиться не более как на полчаса, на двадцать минут и вдруг начинал громить залпами, которые, правда, не приносили нам особенного вреда, но постоянно держали в страхе, на ногах, наготове.

Гранаты целыми букетами огненных шаров взлетали над бастионами и начинали сверху свою убийственную пальбу.

Взрывы ежеминутно раздавались то там, то здесь. Зарево стояло в небе.

-- Это он готовит, -- говорили солдатики.

-- Глядь, братцы. Завтра на бастион кинется.

-- Дай-то, Господи!

-- Давно ждем. Истомил все кишки проклятый!

-- Бьет, бьет, что народу переколотил... Страсть!

Все это говорилось точно у меня под ухом, в двух шагах от той дверцы, за которой я думал заснуть.

На рассвете я вышел с головною болью, еще более озлобленный, чем вчера.


## XXIV


Мою батарею поставили на восточную сторону. С этой стороны было менее огня.

"Зачем? -- думал я. -- Почему?! И с этой стороны должен быть хороший огонь. Больше грому! Больше разрушения!!"

-- Комендор! -- вскричал я высокому красивому солдату. -- Стреляй из всех разом!

-- Слушаю, Ваше благородие! -- И он закричал: -- 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, пли!!

Оглушительный залп потряс тихий утренний воздух.

Солдаты снова накатили отскочившие и дымившимся орудия.

А я жалел, что нельзя снова сейчас же зарядить их и послать новую посылку разрушения. За меня эти посылки посылали другие батареи.

-- А вы напрасно выпускаете разом все заряды, -- сказал подошедший в это время штабс-капитан Шалболкин -- надо всегда наготове держать одно или два орудия с картечью.

-- А что?

-- А то, что не ровен час он вдруг полезет. Надо быть готовым встретить его вблизи.

-- Как вблизи?

-- Так! Если он полезет на нас, то подпустить на дистанцию и огорошить. Если прямо в штурмовую колонну, то картечь а-яй бьет здорово! Кучно!

И под этими словами у меня вдруг ясно, отчетливо вырисовалась картина, как бьет эта картечь, как она врезывается в "пушечное мясо", рвет его в клочки и разбрасывает во все стороны лохмотья. Отлично!

-- Вы правы, капитан, я воспользуюсь... -- И я выставился за парапет.

Там, в предрассветной мгле, на неприятельских батареях вспыхивали то там, то здесь белые клубочки дыма.

В траншеях шла какая-то возня. О ней можно было только догадываться по буграм земли, которые, словно живые, вырастали в разных местах.

Вокруг меня мимо ушей жужжали пули. Я стоял облокотившись на бруствер.

-- Ваше благородие! Здесь так невозможно... Здесь сейчас невзначай пристрелят, -- предостерегал меня седенький старичок-матросик. Я обернулся к нему и в то же самое мгновение почувствовал, как что-то обожгло мне ту руку, на которую я облокотился.

Я быстро спустился вниз.

Это была та самая рука, в которую я был ранен на Кавказе, в памятную для меня ночь.

Я стиснул зубы от бессильной злобы и невольно подумал: если бы весь этот глупый шар, на котором мы живем, вдруг лопнул, как бомба, и все осколки его разлетелись бы в пространстве этого глупого, безучастного неба.

Из руки сильно текла кровь, и от этого кровопускания голове стало легче.

-- Вам надо сейчас в перевязочный барак, -- сказал мне штабс-капитан, перевязывая мне руку платком. -- Новая рана вблизи старой. Может быть нехорошо... Пожалуй, руку отрежут.

Я ничего не ответил. Молча ушел и залег в свою каморку. И под громы выстрелов заснул как убитый и проспал до полудня, несмотря на все старания товарищей разбудить меня.


## XXV


На другой день рука моя сильно распухла, и меня отправили в город. Рана была сквозная, навылет, в мякоть, но тем не менее я должен был пробыть, по поводу лихорадочного состояния, дня три или четыре в лазарете.

-- Счастливо еще отделались, -- рассуждал доктор, -- на полмизинца полевее, так и руку прочь!

-- Мало ли что могло быть, если бы на полмизинца полевее или поправее... "Темное дело!.."

Помню, я выписался вечером и пошел в ресторан, к Томасу.

В это время даже на бульваре около дворянского собрания, превращенного в госпиталь, было опасно.

Город совсем опустел, все население как будто превратилось в военных, которые попадались угрюмые и озабоченные в одиночку или группами.

У Томаса я нашел, впрочем, довольно оживленный кружок. Из наших там был Локутников -- красивый ловкий брюнет, который о чем-то спорил с двумя гвардейцами.

Я подошел к ним, и он нас представил. Это были поручики Гутовский и Гигинов.

-- Вот скажите, -- обратился ко мне Локутников, -- они спорят, что севастопольская осада ничуть не отличается от других.

-- Нет, отличие есть, но небольшое, -- сказал Гутовский.

-- Помилуйте, такого ожесточения, упорства, я полагаю, не видела ни одна осада в мире. Здесь каждый шаг берется кровью и закладывается чугуном. Где видано, чтобы апроши были так близки?..

В это время к нам подошел небольшой худощавый блондин -- в белой фуражке, молоденький офицерик с едва заметными усиками и баками.

-- А, граф! -- вскричал Гутовский. -- Садитесь! Что вас давно не видно?

И все поздоровались с графом и отрекомендовали меня. Это был граф Тоцкий, весьма популярный в Севастополе. Его солдатские песни ходили по рукам и распевались чуть не на всех батареях.

-- Вот, граф, господин Локутников утверждает, что севастопольская осада -- это нечто особенное, небывалое в истории войны.

-- Что же? Я не скажу, чтобы это была неправда. Каждая осада имеет свою индивидуальную особенность. Только здесь, как и во всякой военной операции, много случайного, непредвиденного.

-- Много темного -- пояснил я.

-- Как темного?

-- Так, неизвестного ни нам, ни вождям, ни тому, кто начал осаду, ни тому, кто кончит ее...

-- Вы правы, вы совершенно правы, -- вскричал граф и уставил прямо на меня свои серые, блестящие, умные глаза.


## XXVI


Разговор на эту тему продолжался у нас довольно долго. И граф также пришел к тому заключению, что все творится как неведомое, неизвестное нам "темное дело".

-- Только здесь, -- сказал я, -- мне кажется, строго должно отличить то, что мы знаем, от того, что мы не знаем и никогда не будем знать. Если бы мы знали то, что в нашей власти знать, то многое уже из "темного пути" для нас стало бы ясным...

И я рассказал, как в этом случае поступают жиды -- рассказал о том, что я слышал на жидовском шабаше в П.

-- Если бы в наших руках были данные для выводов, то многое мы могли бы рассчитать и предсказать, -- сказал я.

-- Да! Но я утверждаю, что именно есть вещи, которые нельзя ни рассчитать, ни предсказать.

В это время с шумом вошло четверо офицеров и с ними дама -- молоденькая, высокая, стройная, в широком черном бурнусе с плерезами.

Она вошла первая. Прямо самоуверенно подошла она к небольшому столику и шумно села на стул, гордо откинув полу своего бурнуса.

Я помню, что прежде всего меня поразила эта самоуверенность, почти резкость движения, но еще более поразило меня выражение ее глаз -- ее черных больших глаз, которые гордо, презрительно оглядели всех нас.

Этот взгляд мерещится мне и до сих пор, как только я закрою глаза. И странное дело! Я помню, в тот вечер я боялся этого взгляда, боялся, чтобы он не остановился на мне.

Если бы я был художником и мне необходимо было рисовать медузу, то я не мог бы вообразить ближе подходящее модели.

Это была резкая, поражающая красота, которая овладевает человеком сразу, как чарующий змей, и он делается навеки рабом ее. И этих рабов было довольно много вокруг нее. Они, очевидно, ловили ее желания, ее взгляды, как ловят рабы взгляды, желания их царицы. Можно было даже видеть, как борется их человеческое достоинство или просто светское приличие с унизительною, заискивающею покорностью...

-- Кто это? -- спросил я шепотом у соседа.

-- Это княгиня Барятинская, -- ответил мне он так же шепотом, не отрывая глаз от нее, как от притягивающего магнита.


## XXVII


-- А! Граф! Идите сюда! Что вы прячетесь?! -- закричала она звучным нежным контральто.

И граф так же покорно вскочил и быстро пошел к ней.

-- Куда вы пропали или влюблены? В кого?

-- В кого же я могу быть влюблен, кроме вас, -- заговорил граф. -- Ведь вы -- царица красоты.

-- Вздор! В цариц не влюбляются! Выдумайте что-нибудь поновее, не такое банальное. Вам стыдно! А кто это с вами?

-- Это мои знакомые, приятели...

-- Приведите их всех сюда. Messieurs! -- обратилась она к сидевшим вокруг нее. -- Я хочу, чтобы наше общество увеличилось. Терпеть не могу мизантропов, эрмитов и солитеров.

И прежде чем она докончила, двое из кружка вскочили и побежали к нашему кружку. И он почти весь тотчас же поднялся и пошел вслед за этими посланными.

Один я остался.

-- Княжна Барятинская желает с вами познакомиться и приглашает вас в ее кружок, -- говорил мне посланный, низко кланяясь.

-- Но я этого не желаю!.. -- резко сказал я -- и обратился к моему прерванному чаю.

Посланный отретировался.

Я кончил чай, хотел встать и уйти, но княжна вдруг взглянула на меня, затем порывисто поднялась со стула и быстро, решительно, подошла ко мне.

Мне кажется, я и теперь вижу ее, как она стремительно приближается, как звенят и бряцают серебряные и чугунные цепи-браслеты на ее руках.

-- Послушайте! -- закричала она резко, с досадой. -- Зачем вы хотите оригинальничать? Мы желаем быть вместе и пить чай общим кружком... Ведь мы все здесь братья!.. Севастопольские братья крови, свинца и чугуна... Отчего же вы не хотите?..

-- Княжна!.. Я не желал бы...

-- Полноте! Идемте, идемте!..

И она бросила на меня такой проницающий взгляд, который, казалось, доходил до глубины души. И притом это был взгляд черных, как уголь, необыкновенно блестящих, жгучих глаз. Она вся, вся ее фигура была как бы одно повелительное, волнующееся стремление.

Ноздри ее тонкого носа дрожали и раздувались. Дрожали ее алые, резко очерченные губы, и вся волновалась ее высокая, стройная грудь.

Я молча, покорно пошел за нею, как школьник, поддерживая правой рукой черную повязку, на которой была подвешена левая рука.

Княжна указала мне стул подле себя -- и быстро назвала четырех своих спутников поочередно, указывая на них пальцем.

Мы составили довольно большой кружок, для которого пришлось сдвинуть два стола вместе.

-- Граф говорил мне, -- начала княжна, когда мы уселись, -- что вы умный человек...

-- Я желал бы быть им...

-- Постойте!.. Здесь мало умных людей, но много самолюбивых... и я первая между ними. Самолюбие заставило меня быть здесь, в Севастополе, одной между военных... Здесь теперь идет такая война, в которой может быть и женщина... Здесь не нужно физической силы. Ее заменяет сила пороха...

-- Пока, княжна... Но если начнется рукопашная... -- перебил ее Локутников, который сидел близко к ней.

-- Постойте. -- И она быстро дотронулась до его руки. -- В рукопашную я не пойду!.. Рубиться саблями, колоть штыками!! Фи! C'est par trop cynique!! [Это слишком цинично!!] Нет! С меня довольно, слишком довольно работы свинцом и чугуном... С меня довольно, как люди хладнокровно и мужественно истребляют друг друга... Я на пиру. Кровь опьяняет!..

И она взглянула на меня своим гордо презрительным взглядом, но в этом взгляде мне показалось что-то страшное, кровожадное.

"Точно вампир!" -- подумал я.


## XXVIII


-- Княжна!.. -- сказал я. -- Бравированье опасности -- иногда дело хорошее... Но циническое отношение к такому делу, как севастопольское... мне кажется... оригинально, но... неправильно.

-- Ха! ха! ха! -- захохотала она резким, как мне показалось деланым, смехом. -- Что же? По-вашему, надо плакать, глядя на эту бойню! Сокрушаться о человечестве и жертвах рока?.. Их так много!.. Ха! ха! ха! ха!..

И в ее смехе зазвучали слезы, истерический плач.

Гигинов, который сидел подле меня, наступил мне на ногу и мигнул мне многозначительно.

-- Нет! Пусть больше крови, разрушения, истребления... Пусть везде пирует смерть и скорее настанет ее покой.

Я смотрел на нее с недоумением. Мне странно казалось, что то, что она высказывала теперь, было моим настроением еще вчера. Еще вчера вечером я жаждал этого истребления, грома, крови... Что это?! Влияние ли обстановки?!

-- Княжна! -- сказал я. -- Мне кажется, вы забываете причину, из-за которой ведется это упорное истребление. И я думаю, вы не бросите камня в эту причину... Что может быть выше и чище, как привязанность к родине, к отчизне и защита ее?!

Княжна взглянула на меня насмешливо и ничего не ответила.

Граф ответил за нее.

-- Неужели вы думаете, -- спросил он насмешливо, -- что здесь играет роль патриотизм?! Зачем, например, вы переехали в Севастополь? Ведь вы были на Кавказе?

-- Я именно затем приехал, чтобы защищать Севастополь и мою родину.

-- Ну! Блаженны вы в вашем идеализме; а мы вот, я думаю, все собрались здесь за другим. Здесь быстро производят в следующий чин или в чистую, на "тот берег". А там вас встречают очень милостиво, по правилу: "Нет более сей любви, аще кто положит живот свой за други своя"... Ведь это очень практично... Как вы думаете?

Я чувствовал, что все смотрели на меня вопросительно.

И я, помню, подумал тогда: зачем же я расставался с моей дорогой Леной? Зачем она покинула меня?.. Когда здесь, у очага войны, нет того настроения, которое одушевляло ее там, таким чистым и, казалось мне, святым огнем?

-- Здесь, ради отчизны, дерутся только солдаты и бурбоны, -- проговорил басом артиллерийский полковник, высокий, плотный господин с большими черными усами и густыми нависшими бровями.

-- Нет! Зачем же? Найдутся многие, -- сказал граф, -- но у солдат скорее стремление просто удовлетворить потребность драки...

-- Как у петухов. Жажда боя, крови! -- подхватила оживленно княжна, и опять в ее глазах мелькнула какая-то страстная искорка.


## XXIX


Мы засиделись у Томаса, ужинали и разошлись во втором часу.

Помню, княжна предлагала тосты, один эксцентричнее другого.

-- За взрыв бастионов -- и Севастополя! Ура!

-- За барачный тиф и его союзника!

-- За ту Севастопольскую бомбу, которая убила больше всех других!

Помню еще (и, вероятно, никогда не забуду), как она, под конец ужина, облокотившись на стол и держа в одной руке бокал, прямо уставила на меня свои черные, блестящие глаза.

-- В презренном мире все кружится, -- говорила она таинственным полушепотом, выпивая маленькими глоточками шампанское. -- Ночь и день, лето и зима, жизнь и смерть, творение и разрушение... и горе дураку, который поверит или сам подумает, что здесь есть место наслажденью... Здесь есть место... только опьянению и фейерверку!..

Помню, когда мы вышли из ресторана, то как-то страшно, зловеще среди серого, раннего, тихого утра неслись по небу бесконечные огненные дуги и гудел несмолкаемый гром...

"Точно фейерверк! -- подумал я. -- Фейерверки человечности!"

-- Послушайте, -- сказал я Гутовскому, когда мы, расставшись с компанией, остались одни. -- Кто это?! Эта госпожа?! Это какая-то сумасшедшая, безумная.

-- Да!.. Немножко того... Ведь у нее здесь убили жениха -- князя Б... И с этого самого случая -- она и... того... повредилась. Просили у Государя разрешения оставить ее здесь. Думают: хуже будет, если увезти.

Я пошел к себе на квартиру, к моей матроске Аграфене Степановне. Мой денщик, Игнат, сидел у порога квартиры, уткнув голову в колени, и храпел на весь Севастополь. Я с трудом разбудил его и улегся спать.

Но заснуть мне не удалось до семи часов утра.

Винные пары в голове, болезненное состояние от незажившей еще раны, оживленный разговор, а главное, она... она... этот вампир со жгучими черными глазами!

Я не мог закрыть глаз, чтобы не увидать этих огненных, казалось мне нечеловечьих, больших глаз, которые смотрели не мигая прямо мне в сердце. И чем дольше они смотрели, тем невыносимее становилось этому сердцу. Оно болезненно наслаждалось и ныло. Да! Это было то сладострастное наслаждение, с которым человек мучит другого, радуется слезам, стонам женщины, которой он овладевает. Это наслаждение убийц, мучащих свою жертву, извергов, радующихся терзаниям, ее крови...

К утру этот кошмар сделался невыносим. Сердце болезненно билось, в висках стучало. Я стонал, метался... и не мог от него освободиться.

Мне казалось, что она лежала на моей груди как страшная, черная тяжесть. Она сосала мою кровь... Чем?.. Я не знал, но мне казалось, что-то алое, как ее губы, прилипало к моему сердцу, а ее ужасные жгучие глаза смотрели не мигая прямо в мои и не давали мне пошевельнуться ни одним суставом...

Я дико вскрикивал и просыпался затем, чтобы через несколько мгновений снова подвергнуться тому же невыносимо тяжелому, страшному состоянию.


## XXX


Для меня всего ужаснее было то, что состояние это не прошло вместе со сном. Нет, мне стоило закрыть глаза, чтобы я снова почувствовал в сердце наплыв этого томительно тяжелого чувства.

Я очень хорошо понимаю, что это опять была своего рода психическая болезнь, своего рода нервное расстройство, и притом, вероятно, в области нервов сердца.

Помню, я долго анализировал тогда это чувство и пришел к заключению, что весь мой организм, и преимущественно нервы, были расстроены с самой смерти моей матери, с этого страшного потрясения, которое, как молотом, ударило по всему организму.

Моя впечатлительность, мой обморок -- в то время, когда я был спрятан за драпировкой в спальне Сары, -- моя болезнь, мое помешательство, наконец, теперешнее болезненное состояние -- все это берет начало оттуда, от этого первого и главного нервного расстройства.

Когда я вернулся на бастион, то поручик Туторин, увидев меня, всплеснул руками.

-- Что это как вы переменились! -- вскричал он.

-- А что?

-- Бледно-зеленый, худой... и глаза!..

И действительно, когда я посмотрел после в зеркало, то сам удивился этим глазам. Большие, блестящие, прыгающие, как у сумасшедшего.

И таким я остался все время, проведенное мною в Севастополе.

Если бы я мог верить в "силу глаза", то я подумал бы, что меня "сглазили". И эти черные огненные глаза с тех пор не давали мне покоя ни минуты.

Я должен был вставать в шесть часов, не позднее, для того, чтобы эти глаза не являлись мне во сне и вместе с ними черная масса не налегала бы на сердце. Если я задумывался и случайно закрывал глаза, то мгновенно передо мной являлось это лицо медузы и опять эти жгучие адские глаза вонзались мне прямо в сердце.

Это не была любовь! Нет! По крайней мере, я не чувствовал страстного влечения к любимому предмету, которое придает прелесть и сладость самой безнадежной любви. Нет, я боялся этих глаз, этого повелительного и строгого лица, и вместе с тем чувствовал, что не могу от него избавиться. Это была новая, психическая, мучительная болезнь.

-- От нее, милый друг, немало здесь произошло сухоты! -- рассказывал мне поручик Туторин, когда я передал ему впечатления вчерашнего вечера у Томаса. -- Да и теперь еще многие вздыхают и томятся. Это, милый друг, черт-девка. Она тебя околдует, как ведьма. Я сам целую неделю сходил от нее с ума.

-- Каким же образом вы от этого избавились?

-- А вот!.. -- И он быстро расстегнул мундир и вынул большой золотой крест. Затем перекрестился и поцеловал его. -- Вот! Сила креста Господня помогла.

Я посмотрел на него с недоумением и невольно улыбнулся.


## XXXI


Он, вероятно, подметил эту улыбку.

-- Здесь, друг милый, -- сказал он внушительно, -- всему будешь верить и обо всем молиться. -- И он спрятал крест, застегнул мундир и обернулся.

Я смотрел на его юное, моложавое, симпатичное лицо с большими ясными голубыми глазами и с маленькими русыми усиками. Оно напоминало мне мое лицо, когда я только что окончил курс и был совсем юн и наивен. Оно напоминало мне мой мистицизм и мои жаркие молитвы в деревне, где я жил вольным затворником после убийства моей матери.

-- Другие иначе кончали. Не так! -- сказал Туторин. -- Вот князь Коханский... чай, слышали?

-- Нет.

-- Застрелился... А поручик Чеграев?.. Ах, что за душа был человек! Такой добрый, милый... веселый... Как увидел ее, поговорила она с ним, поглядела на него своими глазищами, и точно человек в воду опустился. Где она, там и он. Маялся, маялся и наконец не выдержал. Восемнадцатого июня, когда из траншеи шла отчаянная штуцерная жарня, выставился за парапет. Мы ему говорим: что, мол, делаешь?! А он махнул рукой. Прощайте, говорит, братцы, надоело жить!.. Сперва ударило здесь. -- Он показал на ключицу. -- Потом другая угодила в горло навылет. Он нагнулся, хотел отхаркнуть кровь... в это время третья... прямо в висок, и капут.

-- Что это?.. Он рассказывает вам про княжну? -- спросил подошедший в это время Сафонский. -- Да, батенька, это, я скажу вам, легендарная девка... О ней, поверьте, сложатся легенды в армии. Эдакий дьявол!.. И зачем держат ее здесь? Наш брат бегает за ней, как, прости Господи, добрый коб...

Я рассказал им, как на меня подействовала встреча с ней.

-- Смотрите, голубчик, берегитесь! -- предостерегал Туторин. -- Ни за грош пропадете.

-- Я тоже думаю поостеречься.

Но я только думал поостеречься. На самом деле это было положительно невозможно.

"Легендарная девка" мерещилась мне и во сне и наяву, несмотря на все мои старания не думать о ней. И что всего было опаснее: мне хотелось ее исправить, переделать. Хотелось увидеть совсем в другом виде. Разумеется, внутренне, а наружность должна была остаться такою же, только в глазах больше мягкости, любви, человечности.

И я не чувствовал, как незаметно ее образ в моих мечтах преображался и становился привлекательным и милым.

Что-нибудь отрывало меня от этих мечтаний или планов, и я злился на себя, что не могу уследить, как незаметно, крадучись они овладевают моей головой.

Я не понимал тогда, что они шли прямо из сердца.


## XXXII


Прошло несколько дней очень бурных. Целые дни неприятель не давал нам ни отдыха, ни покоя. Раз, поздно вечером, усталый, я дремал, прислонясь к брустверу и опустив голову на колени. Ко мне подошел один из моих батарейных солдатиков.

-- Ваше-бродие! Вас спрашивают.

-- Кто спрашивает?! -- вскричал я и вскочил на ноги. И странное дело! Вся моя усталость соскочила в один миг, и в глубине сердца ясно послышалось: это она!..

Я быстро пошел к выходу. На пути встретился Туторин.

-- Смотрите, голубчик, берегитесь!.. Ни за грош пропадете.

Краска бросилась мне в лицо.

"Какое право имеет этот мальчик заботиться обо мне?!" -- подумал я.

Как будто это право не принадлежит товарищу, да, наконец, каждому доброму человеку!

В нескольких шагах от бастиона, в темноте вечера, неопределенно рисовались две конные фигуры, а у самого входа стоял чей-то денщик и держал в поводу две лошади.

Из двух фигур одна была женская, и я узнал ее, узнал не глазами, а скорее каким-то внутренним чувством, в котором были смешаны радость и страх.

Она ловко сидела на вороной лошади и была закутана в длинный черный плащ, который свешивался вниз в виде амазонки. На голове у нее была низенькая черная шляпа с широкими полями и петушиными перьями, a la bersallière [Стрелки в итальянской армии].

С ней был какой-то офицер в белой фуражке, лица которого нельзя было рассмотреть в темноте вечера.

Я подошел к ним и поклонился.

-- Садитесь! Вот вам лошадь. Едем!

-- Куда, княжна?..

-- В гости к французам.

-- Княжна! -- вскричал я. -- Это сумасбродство!

-- Вы боитесь?! Господи!.. Вот уже шестой отказывается.

И она всплеснула руками.

-- Я ничего не боюсь, княжна... Но рисковать из-за пустяков...

Она резко повернула ко мне лошадь.

-- Вам дорога жизнь?.. Вы боитесь потерять эту драгоценность?

-- Нет, но я рискую потерять место. Меня разжалуют в солдаты, а я уже горьким опытом...

-- Хорошо! Вы не едете? Прощайте! Нам некогда. -- И она тронула поводья.

-- Постойте, княжна! -- вскричал я. -- Одну минуту. Я сейчас распоряжусь и явлюсь к вам.

-- Хорошо!

Я почти бегом бросился в бастион и прямо обратился к Сафонскому:

-- У меня до вас большая просьба.

-- Какая?

-- Мне крайне необходимо сию минуту ехать. Замените меня...

Он посмотрел на меня, широко раскрыв глаза, пожал плечами и сказал:

-- Хорошо!


## XXXIII


Когда я скакал подле нее, в темноте вечера, когда холодный воздух дул мне в лицо, а пули с визгом проносились мимо ушей, я был похож на школьника, вырвавшегося из душной классной комнаты. Мне было и жутко, и весело.

Давно ли, казалось, я был мертв ко всему, давно ли я был анахоретом, аскетом, и вот первая волна снова сняла меня с угрюмого дикого утеса и понесла... Куда?!

Впрочем, тогда я не рассуждал об этом. Я был опьянен, доволен...

Так бывает доволен пьяница после долгого воздержания, очутившийся в веселом кругу за бутылкой доброго вина.

Чем ближе мы подъезжали к неприятельской линии, тем чаще и ближе стали пролетать пули мимо ушей. Одна пуля перерезала с одной стороны повод у моей лошади. Я невольно сделал пол-оборота.

-- Не останавливайтесь! Скачите! Или вас убьют! -- вскричала она и быстро хлопнула хлыстом мою лошадь.

Мы снова понеслись.

-- Князь! -- вскричала она на скаку, обращаясь к нашему спутнику в белой фуражке. -- Навяжите белый платок на вашу саблю и поднимите ее кверху. Иначе мы не доедем до цели.

Князь на скаку очень ловко завязал платок и, подняв кверху quasi, парламентерский флаг, начал отчаянно махать им.

Пули как будто реже стали летать, или мне это только так казалось.

Несколько десятков шагов отделяло нас от передовых траншей. Она с ожесточением хлестала свою и без того горячую лошадь, и мы неслись, как ветер, к неприятельской траншее. Мы уже различали в ней огни. Слышали говор солдат. Вдруг перед нами, словно из земли, выскочило штук пять берсальеров и один взмахнул карабином перед лошадью княжны. Лошадь взвилась на дыбы. Мы остановили своих лошадей.

-- Кто идет? -- закричал берсальер, и курок его карабина громко щелкнул. Другие нацелились в нас.

-- Amici! Друзья! -- проговорила княгиня. -- Где офицер? Ведите нас к офицеру.

Берсальеры поговорили вполголоса, и один из них отправился вперед и пропал в темноте вечера. Мы стояли и ждали.

Через несколько минут вдали показались трое офицеров-итальянцев. Они громко говорили и размахивали руками.

-- Que cosa! [Какая штучка!] -- закричал один из них, подходя к нам, и я слышал, как он взвел курки у пистолета.

Князь выдвинулся вперед со своим импровизированным парламентерским флагом и заговорил с ним бойко по-итальянски.

-- Русская княжна, -- говорил он, -- пожелала сделать визит вашему лагерю.

Его перебила княжна:

-- И выпить за здоровье храбрых сынов Италии. Е viva Italia una! [Да здравствует Италия!]

-- Bravo! -- закричал один.

-- Una bravada, -- сказал другой.

-- Comtessa [Комтесса -- очень красивый сорт роз], -- сказал первый, окликнувший нас. -- Военные законы очень строги. Мы не иначе можем принять вас, как под известными условиями.

-- Какими?

-- Вы оставите здесь ваших лошадей и позволите завязать глаза вам и вашим спутникам.

-- Хорошо!

-- Затем вы и ваши спутники дадут честное слово, что они не будут замечать ничего на наших позициях.

-- Разве мы шпионы?! -- вскричала княжна.

-- Comtessa! Простите!.. Но это требования войны.

-- Хорошо! Я даю честное слово.

-- А синьоры? -- обратился он к нам.

-- Я тоже даю, -- сказал князь и крепко пожал протянутую ему руку.

-- И я также, -- сказал я, пожимая его руку.

-- В таком случае позвольте только завязать вам глаза.

Мы сошли с лошадей и отдали их на попечение нашему денщику и окружавшим нас солдатам. Нам всем троим завязали глаза нашими платками. Первый встретивший нас высокий стройный итальянец предложил руку княжне. Двое других взяли нас под руки, и мы отправились.


## XXXIV


Мы поднимались, опускались, всходили на горки, на лесенки, наконец спутники наши остановились и попросили нас снять наши повязки.

-- Просим извинения, -- сказал высокий итальянец. -- Мы принимаем вас по-походному, на биваках. Но вы сами этого захотели.

Мы были в палатке довольно просторной, из полосатого тику. Но собственно палатки здесь не было. Это было вырытое в полугоре помещение, убранное тиком.

Прекрасная мебель, простая, но очень удобная и очевидно складная, была расположена вокруг стола, накрытого чистой узорчатой скатертью. По углам стояло три кровати, очевидно также складных, покрытых красивыми бархатными одеялами. Перед каждой кроватью был низенький столик, а на полу лежал хорошенький коврик. На столе ярко горел карсель.

Какая разница, невольно подумал я, с конурами в наших бастионах, с тем убогим помещением, в котором мне привелось провести ночь.

-- Я удивляюсь, -- сказал князь по-французски, -- тому комфорту, с которым вы устроились. И неужели бомбы и ядра вас не тревожат здесь?

-- О Signore! Ваши бомбы и ядра нам не могут вредить. Над нами более четырех сажен земли. Мы под землей. -- И он притопнул ногой по земле, на которой была разостлана прекрасная узорчатая циновка. -- Что касается до комфорта, то не взыщите, какой есть. A la guerre comme à la guerre! [На войне как на войне!] -- Вот у англичан, там действительный комфорт...

Другой офицер, низенький красивый брюнет, не спускал глаз с княжны. Он щурился, впивался в нее своими черными бархатными глазами и невольно потуплял их перед жгучим, немигающим взглядом княжны.

Третий офицер позвал денщика и что-то тихо распорядился.

Через четверть часа нам принесли целый десерт из груш, фиг, апельсинов, фиников, принесли засахаренные фрукты, принесли бокалы и шампанское...

Высокий signor принялся угощать нас и хозяйничать.

-- Signor! -- сказал князь. -- Позвольте мне вписать ваши имена в записную книжку (и он вынул и раскрыл ее). На случай нашей вторичной встречи при более мирных условиях.

-- Мы вам дадим лучше наши карточки.

И мы обменялись нашими визитными карточками.

На картах итальянцев стояли имена:


Paolo Cantini, Antonio Sphorza и Juseppo Malti.


На карточке князя, которую положил передо мной мой сосед, было награвировано крупным шрифтом:


Le prince Michel Lobkoff-Krassowsky, aide de camps de S. A. I. le grand D...


## XXXV


Итальянцы угощали нас на славу. Мы выпили за Italia una, за благоденствие Милана, за взятие Рима, за всех красавиц, за здоровье княжны, una bellissima priirisssa di tutti, за здоровье всех русских княжон, за здоровье всех и каждого.

Прошло уже более часа. Мы говорили по-итальянски, по-французски, по-русски, говорили все в один голос, кричали и смеялись.

Signor Sphorza становился все более и более любезным. Его глаза искрились и лоснились. В его голосе зазвучала страстная нотка. Он поцеловал два или три раза ручку княжны. Наконец он схватил эту руку и уже не выпускал ее из своей. Он что-то шептал княжне на ухо, о чем-то молил.

Я видел, как глаза княжны померкли и она страшно побледнела. Затем я видел, как Сфорца обхватил ее талию, но затем произошло что-то, о чем я не могу дать ясного отчета.

Брякнул выстрел, и Сфорца упал. Мы все вскочили и все видели, как одно мгновение княжна стояла над ним с протянутым маленьким пистолетом в руке. Но это было только одно мгновение.

Все лицо ее быстро изменилось: кровь прилила к нему, слезы заблестели на глазах. Она отбросила пистолет, упала на колени перед телом Сфорца, обняла его и голосом, в котором звучали слезы и рыдания, звучным, страстным голосом проговорила.

-- О Miо саrо! Мiо amore! Tanto dolore, tanto soffrire! (О! Мой дорогой! Моя любовь! Столько горя! Столько страдания!)

И она поцеловала его.

Затем, в следующее мгновение, она вскочила и, схватив голову руками, захохотала громко, дико, неистово, и я чувствовал, как от этого страшного хохота хмель оставил мою голову и мороз побежал по спине.

Мы втроем бросились к ней: я, Cantini и князь. Мы облили холодной водой ей голову, вывели из палатки на сырой, холодный, подземный воздух, и она как будто очнулась. Несколько времени она сжимала лоб и виски руками и потом вдруг проговорила:

-- Пора, едемте! -- И быстро двинулась.

-- Княжна! -- вскричал князь, останавливая ее. -- Так нельзя. Нам надо завязать глаза.

-- Да! Да! Завязать глаза... Когда расстреливают, то всегда завязывают глаза... Я это забыла.

В это время Malti вышел из палатки и на вопрос Cantini быстро отрывисто ответил.

-- Уже умер!

Кантини обратился к князю.

-- Нам очень неприятно, -- сказал он, -- что этот трагический случай... расстроил... Но мы не смеем вас долее удерживать. Принимая женщину, -- добавил он вполголоса, -- в лагере, во время войны, мы многим рискуем... Наши законы строги, очень строги...

И нам опять завязали глаза и повели. Только теперь Malti вел меня и князя, и я чувствовал, как рука итальянца дрожала в моей руке...

Голова моя горела. Мне казалось, что мы тотчас же дошли до наших лошадей и нам развязали глаза.

Кантини очень любезно простился с нами, а Мальти молча пожал нам руки, и я опять почувствовал, как дрожала его рука, сжимая мою руку.

Мы сели на лошадей. Княжна пустила лошадь во весь карьер, и мы понеслись.

-- Тише, княжна! Тише! -- кричал князь. -- Можно сломать шею. Ни зги не видно...

Но она неслась как бешеная.


## XXXVI


Мы скакали по довольно ровной местности, скакали, освещенные красноватым огнем какого-то зарева. Было почти полное затишье, и вдруг среди этой тишины, где-то далеко, хлопнул выстрел, и князь стремглав слетел с лошади.

Мы с трудом удержали наших лошадей. Лошадь князя унеслась вперед.

Он лежал на земле без движения. Мы подбежали к нему, и денщик быстро открыл потайной фонарик.

Слабый, красноватый свет его осветил кровь, которая тихо струилась из груди князя: рана была против сердца... Он был убит. Сомнений не могло быть.

Я взглянул на княжну. На ее бледном лице снова появилось то странное выражение, с которым она обратилась к убитому Сфорца, и вдруг она, ломая руки, обняла труп князя, припала к нему, и я снова услыхал тот же сильный мелодичный голос, в котором дрожали слезы, и те же самые слова:

-- О! Miо саrо, mio аmоrе! Tanto dolore, tanto soffrire!

И снова зазвучал тот же неистовый отчаянный хохот, от которого холод охватывает сердце. Я схватил ее за руки, но она быстро, с нечеловеческой силой оттолкнула меня и в одно мгновение вскочила и исчезла в темноте ночи. Мы только слышали, как в отдалении зазвучал ее звонкий неистовый смех.

В следующее мгновение я бросился за ней, но хохот замолк. Страшная тьма окружила меня со всех сторон. Я оступился и упал на землю.

Почти в то же самое мгновение в ближней неприятельской траншее загремел перекатный штуцерный огонь. И почти вслед за ним грянули его и наши батареи.

Все пространство, как бы по мановению волшебного жезла, ярко осветилось зловещим красноватым светом, и в стороне от меня, не более, казалось мне, в шагах десяти, двадцати раздался резкий, захватывающей крик русского "ура!".

Не успел я опомниться и сообразить, что это такое, как мимо меня промелькнуло несколько рядов солдат, которые бежали, спешили с ружьями наперевес. Офицеры с саблями наголо также бежали, что-то громко крича, и размахивали саблями, которые блестели от огней выстрелов.

Я также выхватил саблю и бросился вслед за этими колоннами.

На одно мгновение в моей отуманенной голове промелькнули все события этого вечера или ночи, и я чувствовал только одну непреодолимую потребность -- драться вместе с своими, бить, колоть, защищать своих и погибнуть вместе с ними.

Помню, я старался не отставать от колонны, но пороховой дым со всей его сернистой вонью лез в горло, ссохшееся от быстрого бега. Я задыхался. Пот в три ручья лил с меня.

Навстречу мне попался солдатик, который бежал с какой-то высоты.

-- Куда?! -- вскричал я, схватив его за шинель...

-- Ложементы!.. Ваше благородие. Прет здорово!.. Не фатат...

Я так же бессознательно отпустил, как и схватил его и, собрав последние силы, бросился на высоту.


## XXXVII


Перепрыгивая через тела убитых и раненых, я, кажется, не бежал, а шел, изнемогая и шатаясь. Навстречу мне с возвышения, медленно отступая и поминутно отстреливаясь, шла горстка солдат. Некоторые из них были с нашего бастиона и узнали меня. Высокий рыжий Синдюхин с лицом, опаленным и закопченным порохом, с радостью бросился ко мне.

-- Ваше-бродие... ведите нас!.. Всех командиров перебил!.. Просто смерть!

И вдруг в это самое мгновение я почувствовал неизвестно откуда налетевший прилив бодрости и силы. Я кое-как собрал, установил в колонну эту растерзанную толпу и велел барабанщикам бить наступление, а сам бодро встал впереди и закричал насколько мог сильно:

-- Идем, братцы! Вперед! -- И не оглядываясь, бойко двинулся вперед при громе выстрелов и мигающем их свете.

Войдя на возвышение, я увидал в нескольких десятках шагах от себя чернеющий бруствер нашего ложемента, с наваленными на нем турами и мешками, и только что наша колонна выдвинулась из-за бруствера, как в одно мгновение весь он вспыхнул огоньками и затем весь скрылся за дымом. Но эти огоньки, хоть на одно мгновение, осветили кепи и эспаньолки французских chasseures de Vaincenne [Винсенские стрелки], склонившихся над ружьями и стрелявших в нас.

Вслед за залпом я видел только как вокруг меня, из моего строя, попадали солдатики. С отчаянной решимостью я кинулся вперед с криком:

-- За мной, молодцы, за Русь-матушку. Ура!

-- Урррра! -- подхватили молодцы И не знаю как, в одно мгновение я очутился в ложементе.

Кругом меня закипела какая-то отчаянная возня. Стучали и звенели штыки и приклады. Раздавались крики, стоны, брань. Какой-то французский офицер подскочил прямо ко мне и уставил на меня пистолет, но в то же мгновение солдатик, что работал подле меня, ударил его штыком в грудь, и он упал.

Мне кажется, я никогда не забуду, как он схватился за штык, закричал с каким-то злобным хрипом и уставил прямо на меня остолбенелые, широко раскрытые глаза. Этот страшный, отчаянный взгляд преследует меня и до сих пор, а ужасные глаза нередко мерещатся мне в темноте ночи.

Я бросился в сторону. С ожесточением, не помня себя, я рубил направо и налево.

Помню, несколько раз сабля моя звенела, сталкивалась с французским ружьем; несколько раз что-то горячее брызгало мне в глаза.

Я опомнился в руках у моих солдат, которые громко говорили мне, что все кончено, неприятель выгнан, отступил. Я не вдруг понял, что мне говорят и кто мне говорит. Наконец рассудок вернулся, и я принялся за дело.

Тотчас же я отрядил двух из моих людей в ближайший пункт за подкреплением; но не успели они выйти из ложемента, как подкрепление явилось.

Шинель моя была пробита в пяти местах; на ноге царапина и легкая контузия.


## XXXVIII


Я счастливо отделался и счастливо добрался до нашего бастиона. Там еще не спали, и все ждали, чем кончится ночная возня. Все набросились на меня с расспросами. Но я едва двигался. В горле у меня пересохло. Я спросил вина, выпил залпом чуть не бутылку какой-то бурды и завалился спать.

На другой день, помню как теперь, день был ясный, жаркий. Французы лениво перестреливались с нами. Я проснулся поздно и выглянул из своей конурки на свет Божий. Все наши бастионные над чем-то возились, громко говорили и хохотали.

-- На стол-то подсыпь, на стол! -- говорил Сафонский, и Туторин чего-то подсыпал на стол, чего, я не мог разобрать.

Я был весь как разбитый, еле двигался и еле смотрел. Все блестело на солнце, и целые стаи мух носились, перелетали с места на место.

Они насели на стол, покрыли его точно черной скатертью.

-- Пали! -- закричал Сафонский, и Туторин быстро поднес зажженную спичку к столу. В одно мгновение вся столешница вспыхнула, и густой клуб беловатого дыма медленно поднялся над столом и исчез в воздухе.

-- Важно! Ха! ха! ха!.. Вот так камуфлет!

Весь стол быль покрыт мертвыми мухами. Множество их повалилось вокруг стола. Некоторые были еще живы, прыгали, жужжали, другие бойко бежали прочь от стола. Матросики давили их, тяжело пристукивая сапогами и приговаривали:

-- Погоди! Куда спешишь? Поспееш! Хранцузска надоедалка!

В это время откуда ни возмись шальная граната прилетела прямо на стол и почти в то же мгновенье с сухим треском разорвалась, разбрасывая во все стороны осколки.

Все отскочили и попадали на землю, точно мухи. Одному матросу осколок прилетел в грудь и убил наповал. Двух тяжело ранило, а Сафонскому два пальца словно отрезало.

Этот удар вдруг вызвал в моей памяти сцену вчерашней ночи. Шальной выстрел, убитый князь, и она, ее дикий хохот так ясно зазвучал в ушах и слился со стонами раненых.

Кровь прилила к сердцу. Точно тяжелый кошмар надавил его.

"Где же она?! -- схватил я себя за голову. -- Погибла, убита? Попала в плен?.."

Я не знаю, что я терял в ней, но я чувствовал, что потеря эта тяжела. Точно долгая, глубокая страсть разом оборвалась в сердце, и оно опустело.

И как странно: я мог это все забыть и проснуться без воспоминаний о ней.


## XXXIX


Когда суматоха прошла, раненых и убитого убрали и все на бастионе пришло в прежний порядок, то снова все обратились ко мне с расспросами: что со мной было и как я провел ночь?

Я рассказал.

-- Это вы, значит, отбивали вчерашний ложемент, что вчера выкопали перед носом у француза. Сегодня он уже опять у него.

-- Но где же она? -- вскричал я. -- Неужели погибла!..

-- Нашли о ком плакаться, -- проговорил Фарашников. -- Коли убита, так и слава богу. Немало здесь начудила и немало сгубила.

-- Я не могу понять: зачем она над убитым ею итальянцем проговорила: "Mio саго?!"

-- Да это она над каждым убитым говорит. Когда убили у нее жениха, у нее на глазах -- она также обняла его и проговорила: Mio саго!..

-- Да разве он был итальянец?

-- Н-н-нет, русский, да ведь и она русская.

Мне было досадно и тяжело это бесчеловечие, это равнодушие к несчастной, к сумасшедшей. Для меня, по крайней мере, она несчастная... И какими, думал я, кровавыми слезами плакало ее сердце, когда перед ней, в ее глазах, безжалостная пуля поразила то сердце... "Mio саго!" Mio amore!

Помню, я ходил взад и вперед по бастиону, не обращая никакого внимания на крики вестового на бруствере, который сонно, однообразно выкрикивал: пушка! Маркелла!

Все наши засели под блиндаж, по маленькой. Солнце палило невыносимо. Мухи опять носились роями. В сухом воздухе, казалось, стоял тонкий запах порохового дыма. Вдруг за бастионом, у входа, послышались громкие голоса, и под горку к нам на бастион спустились граф Тоцкий, Гигинов и Гутовский.

-- А! Гости дорогие! Каким ветром занесло? Не взыщите, у нас тесненько. Крачка! Дай стул!

И тотчас же несколько матросиков подкатили ядра, приладили на них кружки и доски, и стулья были готовы.

-- А мы пришли проведать. Что у вас была вчера за возня?

И все наперерыв начали рассказывать, какая вчера была возня.

-- Послушайте, господа! -- заговорил Тоцкий. -- Так нельзя, ей-богу же нельзя! Это какая-то игра в жмурки, втемную... Идут сюда, идут туда, сами не знают куда. Сколько у них, мы не знаем... Сколько у нас, тоже не знаем... Да вот позвольте, чего же лучше. Вчера вот нам порассказали про Федюхины горы. Знаете ли, отчего Кирьяков слетел?..

-- Отчего?

-- Он перед самой диспозицией клялся и божился, что всех ведут на убой. Выложив им как дважды два четыре весь план нашего побития. Наконец видит, что ничего не берет, заплакал, пришел в исступление и начал сам разгонять передовых застрельщиков... Не вынесло, значит, сердце русское... Ну и слетел. Сакен не любит шутить. Вылетел с треском. И вот!.. Смотрите. Не прошло и двух месяцев, а "он" уже нам не дает сделать нового ложемента... Огонь все ближе, ближе...

-- А русских кровь течет. Враг ближе к укреплениям... Россия! Где же ты?! Проснись, мой край родной! Изъеденный ворами, подавленный рабством...

-- Шишш-ш! -- зашикал штабс-капитан. -- Не увлекайтесь, батенька! Не увлекайтесь! А не то прямо с бастиона улетите куда-нибудь в спокойное место.


## XL


Они рассуждали и спорили долго и горячо, но я слушал их рассеянно. Меня мучил один и тот же тяжелый вопрос: что с ней, с этой чудной, несчастной, которую так сильно пришибла судьба? И что такое она сама, эта злая человеческая судьба?!

Помню, граф Тоцкий, кусая и дергая свои маленькие усики, с нервно-желчным увлечением разбирал все промахи Севастопольской кампании. Гигинов и Гутовский поддакивали ему. Другие оспаривали или тоже соглашались.

-- Ослепли мы! Вот что-с! -- говорил Тоцкий. -- Сослепу не посчитали, сколько нас, и принялись за европейскую войну. Ведь это не парад-с! А как начали нас щипать, мы и того... Немножко прозрели... и поняли, что прежде всего мало нас...

Везде, где враг являлся,

Солдат наш грудью брал.

Глупее прежнего зато распоряжался

Парадный генерал.

-- Шишш! -- зашикал опять штабс-капитан. -- Оставьте, батенька, поэзию, право, оставьте! Поэзия до добра не доводит.

Но Тоцкий не слушал его.

-- Ведь теперь всякий мальчишка поймет, что нас приперли в угол, что неприятеля отбить мы не в состоянии, что мы защищаем одни севастопольские развалины. Для чего? Позвольте вас спросить. Для какой цели-с?.. Там, где мы бросаем миллион снарядов, "он" бросает два-три миллиона. Он буквально все, все бастионы, весь Севастополь покроет чугуном... А отчего-с? Позвольте вас спросить. Да оттого, что у него казны больше... За него и Ротшильды, и Мендельсоны, и Стефенсоны, и всякие соны. -- Он оперся на золотой мешок!..

-- А у нас русский штык и русский Бог!.. -- вскричал майор Фарашников.

-- Да, вот теперь и свистите в кулак с русским штыком... Мы со штыком, а он вон с ружьями Минье, что бьют на тысячу шагов. Мы еще только подходим к нему, а он уж нас бьет... Вот и сладьте с ним... Нет-с! Не разочли-с! Играем втемную. Как говорится, на "уру"!..

"Темный путь" -- промелькнуло у меня тогда в голове. И мне вдруг представилась вся эта резня и бойня темным делом. И показалась мне, как светлая звездочка впотьмах, "она", -- ее жизнь, этой, казалось мне, крепкой, светлой натуры.

И мне (я это хорошо помню) представилось тогда, что лучше спасти ее -- эту одну жизнь, чем губить неизвестно из-за чего десятки жизней, которые пригодились бы и не для такого темного дела.

Из-за чего, для чего мы бьемся?! Из-за чего и для чего нас бьют?

Сбирается грозный шумящий собор

На Черное море, на Синий Босфор...

И ропщут, и пенятся волны...

Твой Суд совершится в огне и крови,

Свершат его слепо народы.

Да! Даже слишком слепо; впотьмах глупой скотской бойни, не зная, куда идут и зачем идут!.. И мне стало невыносимо тяжело.


## XLI


На другой день я не выдержал. Неприятель почти замолк, и я отпросился в город.

Я не заметил, как уже очутился на его окраинах. Пули свистели мимо ушей, пролетали ядра, со звенящим шумом проносились ракеты, -- я ничего не замечал. У меня была одна мысль, одна idée fixe. Как и где ее найти?

Прежде всего отправился к Томасу, нашел там несколько офицеров и у одного из них, у штабного капитана Круговского, узнал, что она живет недалеко от набережной, по ту сторону города, в Матросской слободе.

-- Чистенький беленький домик. Вы сейчас узнаете, -- говорит Круговский. -- Около него еще растут орешина и две груши. Только около него и есть садик. Да, наконец, спросите Степана Свирого, ботбоцмана. Каждый мальчишка укажет. Да, наконец, спросите: где мол "дикая княжна" стоит, сейчас все пальцем укажут.

"Дикая княжна!" И говорят, что русский человек умеет страдать и сострадать!

Я почти бегом бежал в Матросскую слободу и при этом завидовал чайкам, которые носились над заливом. Беленький домик я увидал издали, увидал маленький садик, удостоверился, что то и другое принадлежало Степану Свирому.

Маленькое крылечко вело в домик. Я постучался, подождал. Торкнулся в дверь. Она отворилась, и на меня пахнуло духами. Это ее запах, запах гелиотропа.

За маленькими сенями открывалась довольно большая комната с венецианским окном на море. У окна в большом вольтере сидела княжна в белом пеньюаре. Я вскрикнул от радости и изумления.

-- Вы живы!.. Невредимы?!

Она пристально смотрела на меня и не вдруг ответила.

-- А! Это вы?.. Садитесь. -- И она указала на небольшой табурет подле себя.

Она была слаба и необыкновенно бледна, ее волосы, сизо-черные и густые, были почти распущены. Все движения медленны и ленивы; а глаза, эти большие жгучие глаза, как будто сузились, померкли и ушли внутрь. Она говорила слабо, нехотя.

-- Садитесь... -- повторила она, видя, что я не двигаюсь и смотрю на нее с состраданием.

-- Княжна!.. Я так рад, что вы... не погибли... Я считал вас погибшей...

Она тихо повертела головой.

-- Нет!.. Я не погибну... Я застрахована...

-- Как же вы добрались до дому?.. Как вы попали сюда? -- продолжал я допрашивать, обтирая крупные капли пота, которые выступили на лбу.

Она пожала плечами и слегка улыбнулась, как будто удивилась, что это может меня интересовать.

-- Очень просто... Меня нашли на поле... Меня все здесь знают... Посадили на лошадь и привезли сюда...

-- Кто?

Она опять пожала плечами.

-- Не знаю кто... Какой-то знакомый офицер?.. Que sais-je?! [Что я знаю?!] -- И она грустно опустила голову, закрыла глаза и замолчала.

Я посидел с полминуты и встал.

-- Извините, княжна, -- сказал я... -- Я только на минутку забежал... интересуясь узнать... Вам надо отдохнуть, успокоиться после этой ужасной ночи.

Она вдруг подняла голову, раскрыла широко глаза и схватила меня за руку.


## XLII


-- Сидите!.. Я это хочу! -- прошептала она повелительно... -- Я теперь мертвая, и вы будете меня сторожить... Возьмите книгу и читайте надо мной... Вот там, налево на полке (она указала мне на этажерку), там стоит Шатобриан. Это годится вместо псалтыря.

Я встал, достал книгу и опять сел подле нее, не понимая, что это, шутка будет или припадок помешательства.

-- Читайте! -- повторила она... -- Мне так хорошо... -- И она снова закрыла глаза и опрокинулась на кресло.

Я раскрыл книгу где попало и начал читать какой-то отрывок.

Прошло минут пятнадцать-двадцать. Я читал ровно, монотонно.

Мне казалось, что она спит. По временам я останавливал на ней мой взгляд, и голова моя кружилась. Она была удивительно хороша в белом пеньюаре. Грудь ее тихо дышала. Лицо было кротко, покойно и грустно. Оно походило на лицо ребенка, больного, но тихого и милого.

Я читал машинально, а сам думал: неужели же у человека нет такой силы, которая бы вылечила это бедное молодое создание, которая возвратила бы его обществу как лучшее его украшение?!

Прошло более получаса. Я замолчал, тихо поднялся со стула и положил на него книгу. На цыпочках, несмотря на то что вся комната была устлана толстым ковром, я подошел к стулу у стены, на которой я положил мою фуражку, взял ее и повернулся к дверям, в смежную комнату. В этих дверях стояла женщина-старуха довольно высокого роста, полная, седая, бледная, вся в черном, ее глаза немного напоминали глаза княжны (после я узнал, что это была ее тетка, у которой она жила). Я молча поклонился. Она приставила палец к губам и тихо поманила меня к себе. Я подошел, и мы оба вошли в смежную комнату.

-- Присядьте, пожалуйста, -- сказала она шепотом, указывая на стул, и весь наш разговор шел вполголоса. -- Она теперь будет спать долго, всю ночь... Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где она была вчера и что с ней было? Ее привезли на рассвете, почти без чувств, всю в крови.

-- Она ранена?! -- спросил я с испугом.

-- Слава богу, нет... Но... вся грудь у ней была в крови... -- И мне при этих словах невольно вспомнилось, как она обняла убитого князя. Я рассказал все, чему был свидетелем.

Старуха замигала. Из глаз у ней побежали слезы. Она быстро схватила платок, крепко прижала его к глазам и зарыдала, стараясь сдерживать и заглушать рыдания.

Я сидел молча и ждал, когда кончится этот взрыв глубокого горя.


## XLIII


-- Простите! -- заговорила она наконец, утирая слезы. -- Все сердце выболело... исстрадалось, глядя на нее... Вы не поварите, что это была за девушка до ее болезни. Un ange accompli [Чистый ангел].

-- Скажите, пожалуйста, неужели это неизлечимо?

Она пожала плечами.

-- Мы с Мандлем советовались, с Енохиным. Tous les moyens nous aurons employé... [Мы используем все средства...] Порой, знаете ли, у ней проходит. Она опять становится raisonable et douce [Разумной и нежной]. А теперь...

Она посмотрела на меня выразительно и проговорила быстрым шепотом:

-- У ней, знаете ли, женская болезнь. Говорят, что все пройдет с замужеством. Но... -- Она развела руками и замолчала.

Что она хотела сказать этим?

Но ее никто не возьмет? О! Если бы только от этого зависело здоровье ее рассудка!

Я вскоре простился и ушел.

Поздно вечером я вернулся на бастион.

Всю дорогу я думал только об одном и том же и ни о чем другом я не мог думать. Собственно говоря, это были не думы, а мечты, целый рой их, блестящих, радужных, в которых постоянно она была центром и светочем.

На бастионе я застал всех в каком-то торжественно-тревожном настроении, или, правильнее говоря, ожидании.

Все постоянно выглядывали за бруствер, все как будто к чему-то готовились. Внизу, за бастионом, я встретил несколько рот С... полка. Это было прикрытие.

-- Что это? Чего ждут? -- спросил я Туторина.

Он нагнулся ко мне и торжественно сообщил:

-- Штурм будет. Вот что!

-- Да откуда же вы это узнали?

Он многозначительно кивнул головой и, указывая на неприятельские линии, проговорил вполголоса:

-- Молчит, каналья, готовится... Ну и лазутчики тоже доносят.

Мы все уже давно ждали штурма как избавления от постоянного висения между небом и землей под отчаянным огнем неприятеля. Везде, куда я ни подходил, на бастионе, везде это чувствовалось. Каждый солдат и матросик смотрел серьезно. У каждого в глазах было ожидание и возбуждение.

И это настроение продолжалось всю ночь. Почти никто не ложился, если кто-нибудь сваливался в блиндаж или просто на землю, то, полежав немного, опять вскакивал и бежал к брустверу, чтобы заглянуть в даль, в непривычную ночную тишину, среди которой, как грозное безобразное чудовище, чернели неприятельские бастионы и укрепления.

Порой то там, то здесь раздавалось вполголоса:

-- Идет!

-- Где, где?

-- Во! Во! Вишь, ползет. -- И все мгновенно встрепенется, насторожит уши, глаза и пристально смотрит туда, в эту тьму немую, в которой чуть-чуть где-то вдали, словно звездочки, мелькают какие-то огоньки.


## XLIV


Почти всю эту ночь я был в каком-то радостном настроении. Какая-то твердая и светлая надежда согревала сердце. Я был почти уверен, что оно встретит взаимность в ней, в этой несчастной, которая отдастся мне из благодарности за ее спасение.

Странно! Это было совершенно такое чувство, с каким ждешь, бывало, светлый день великого праздника. Легкая дрожь от бессонной ночи под открытым небом по временам пробегала по спине и заставляла вздрагивать. Я подходил то к тому, то к другому орудию. Несколько раз допрашивал: чем заряжены? И каждый раз получал один и тот же ответ: картечью.

Был, должно быть, уже первый час, когда я присел около стенки и тихо, радостно задремал.

-- Ваше благородие! Ваше благородие!

С испугом вскакиваю.

-- Что такое?.. Где!

-- Ваше благородие, пожалуйте; пришел приказ, ваше благородие, отправляться, ваше благородие, на Малахов курган.

-- Чего ты бредишь дура, проспись!! Там Фердузьин.

-- Никак нет, ваше благородие. Их благородие ядром убило. Поперек тела вдарило, ажно сабля внутро загнамши.

Я бросился собираться. Очевидно, дело было спешное. Через десять минут, сдав батарею и простившись с товарищами, я уже скакал к Малахову кургану, под команду к капитану 1-го ранга Керну.

Неприятель только изредка, как бы спросонья, посылал выстрелы, которые на несколько мгновений освещали то там, то здесь ночную тьму.

Взобравшись на верх кургана, я и здесь точно так же встретил у бастиона почти весь К... полк.

Малахов курган (да и все бастионы) были уже мне знакомы. Я бывал на них несколько раз и быстро ориентировался на моем новом посту. Здесь было просторнее, величественнее. Множество траверзов перегораживало бастион внутри.

Явившись к командиру, я тотчас же отправился по его приказанию на передовую круглую, так называемую глассисную батарею. Там разместил свои орудия на приготовленных уже заранее барбстах и снова начал ожидать великого часа.

Порой среди наступавшей глубокой ночной тиши, казалось, какой-то смутный, точно подземный гул, тянет свою глухую, однообразную ноту. Я усиленно прислушивался к нему. Он то поднимался, то падал и затихал. Это был гул усталых, потрясенных, натянутых нервов.

Начало светать. Из утреннего тумана медленно выступали холмы и поля, рисуясь какими-то волнистыми, неясными, фантастическими очерками.

Вдруг среди утренней мертвой тишины ясно, определенно дошел протяжный, заунывный звон колокола. Это звонили в Севастополе к заутрени.

Я машинально снял шапку и перекрестился.


## XLV


Свет гнал сумрак ночи. Яснее и яснее развертывалась перед глазами широкая панорама полей и холмов. Все укрепления как будто спали и нежились в предрассветном сне. Все было так тихо и мирно. На востоке занялась заря.

Вдруг среди этой мертвой тишины совершенно неожиданно со страшным гулом поднялся широкий огненный сноп с неприятельского камчатского редута.

Целый букет бомб послал нам неприятель в виде сигнала. Высоко взлетели огненные дуги и разметались в разные стороны. Вслед за этим сигналом резко, неприятно где-то вдали зазвучал рожок, и тотчас же тысячи рожков, во всех траншеях, облегавших наши укрепления, подхватили эту атаку.

В один миг все поле покрылось рядами черных фигурок. Они, как муравьи, быстро вылезали из траншей и выстраивались в шеренги. И тотчас же заговорила пальба. Неистовый грохот пушек слился с несмолкаемыми перекатами и трескотней ружейного огня.

Все холмы и поля, за несколько мгновений мирно до того дремавшие, вдруг покрылись шеренгами и колоннами солдат в синих шинелях и красных шароварах. Точно синие волны, с ревом и гулом катились они на наши бастионы. Ближе, ближе... вот уже крик их и рожки заглушают ружейную пальбу. То там, то здесь они уже лезут на высоты, врываются в бастионы, но в это мгновение -- в один миг -- весь бруствер покрылся нашими войсками. Молча, как один человек, они склонили ружья, и целый дождь огня, свинца полетел навстречу наступавшим.

-- Картечь! -- закричал я, неистово взмахнув саблей и соскочив вниз. Пять орудий, все как одно, грянули убийственным залпом.

Я снова вскочил на бруствер.

Там, внизу, что-то черно-кровавое билось, кипело в дыму. И вся эта масса покатилась назад, преследуемая непрерывным, смертельным огнем наших солдатиков.

-- Ура! -- закричал я в неистовой радости и оглянулся кругом на все боевое поле.

Везде, все наши бастионы были опоясаны облаками сизого дыма, в котором постоянно мелькали огни.

Черно-сизая волна откатилась, но за ней вставали новые волны, которые с тем же пронзительным криком лезли на приступ.

И снова гром залпов, и снова убийственный огонь, и кровавая масса бьется в дыму у подножия бастионов.


## XLVI


Три раза штурмующие волны подкатывались к рвам бастионов, и три раза, расстроенные, отбитые, бежали назад. Я помню, как последний раз выстраивались шеренги. Офицеры были впереди колонн.

Помню их бледные отчаянные лица, их сабли, сверкавшие на утреннем солнце. Но это было уже мужество отчаяния. Их было немного. Лучшие, храбрейшие легли около бастионов.

Как-то хрипло звучали рожки. В атаке уже не было общего, дружного натиска. Солдаты, словно слепые, зажмурясь, с отчаянным криком "Vive la France!" [Да здравствует Франция!] лезли на возвышения, падали во рвы бастионов или скатывались вниз и, повинуясь общей смертельной панике, бежали назад. Смерть гналась за ними. Свинцовый дождь преследовал их, и тысячи трупов усеяли все пространство около бастионов. Пыль и дым покрыли эту кровавую жатву.

Если после первого приступа еще было сомнение в удаче, то после второго уже никто не сомневался, что победа будет наша, что штурм будет отбит.

В горячке боя множество слухов самых нелепых, неизвестно откуда и от кого, долетало до нас. Помню, во время первого приступа, когда второй залп картечи врезался в штурмующую массу, кто-то внизу закричал:

-- Батюшки! Уже пятый бастион взят, и батарею Жерве, слышь, сбили.

Я вскочил на бруствер, чтобы взглянуть туда по направлению к пятому бастиону, но густой дым застлал все поле. Помню, как сердце сжалось, но почти тотчас же, сквозь дым, я увидал, как черная волна отбежала прочь от бастионов, и я вздохнул покойно и радостно.

После второго приступа наш начальник, капитан Керн, обходил батареи с каким-то генералом, толстым, седым, и несколькими офицерами. Кто был этот генерал, я до сих пор не знаю, но как теперь вижу сияющее лицо Керна.

-- Теперь уж, ваше превосходительство, -- говорил он, -- неприятель ничего нам не сделает, приступай хоть до завтра. Теперь я уж покоен и могу чай пить. Эй, ставить самовар!

И когда неприятель в третий раз делал отчаянную попытку овладеть бастионами, наш капитан преспокойно сидел на банкете, курил сигару и с торжеством пил чай.

Это было часов около шести. Штурм кончился. Дым и пыль еще носились над полем, усеянным убитыми и ранеными. Темные тени бежали по холмам и долинам, и солнце как будто боялось осветить страшную картину кровавого разрушения.

Но бой еще был не кончен. У подножия кургана и во рву кипели отчаянные вспышки, последние усилия разрозненных кучек храбрецов, искавших смерти или плена.

Помню, с каким торжеством наши солдатики приводили пленных на бастион. Помню, как один уже седой фельдфебель рвался из рук и заливался горькими слезами.

-- De grace! Убейте меня! Убейте меня!.. -- молил он. -- Я не хочу пережить срама великой армии!

Но его, разумеется, не убили, а связали и погнали вместе с другими.


## XLVII


В семь часов настала полная тишина. Солнце так радостно светило, и в сердцах всех нас, защитников севастопольских твердынь, также сияло солнце.

Какой-то молоденький прапорщик всех обнимал со слезами и кричал:

-- Урра! Теперь мы вздохнем! Теперь ему, с... с... только хвост в спину, да в три шеи; уррра!!

Один толстый майор Шульц приставал ко всем с шампанским.

-- Помилуйте, как же можно пить в восьмом часу утра?

-- А разве нельзя, нельзя? -- допрашивал он пьяным языком. -- Ведь я пью же!

И он действительно пил прямо из горлышка.

-- Полноте! Нехорошо, майор, мы и так пьяны от радости.

-- Нехорошо?! Ты говоришь нехорошо!.. Хорошо! Слушаюсь... умудрил!

И он швырнул бутылку и закричал:

-- Эй! Ты, сычук, антихрист! Давай еще полдюжины!!

На бастион к нам пришли офицеры с других бастионов; пришли Туторин и Сафонский, который к этому дню выписался из лазарета.

-- Как будто нельзя драться без двух пальцев?! -- говорил он. -- Вздор! Все можно; все, что истинно захочешь. -- Но он был бледен и желт.

-- Вот, ваше превосходительство, -- говорил нам штабс-капитан Керну, -- теперь надо будет самим помышлять о штурме, чтобы по горячим следам прогнать всю эту сволочь.

-- Не знаюс-с, -- отвечал скромно Керн, это будет зависеть от старших-с.

-- А наш Хрулев что делал, господа! -- говорил один офицерик. -- Просто беда! Когда на второй бастион "он" ворвался и засел во рву, так он туда, выбивать, с кучкой Севцев: "За мной, благодетели!.. Урра!.." И выбил из рва как пить дать.

-- Молодец! Герой!..

Я бродил по бастиону без цели и дум. В душе так радостно, сердце поет ликующую песню. Чего же лучше?.. Но устаток и сонная ночь брали свое. Я шатался, голова кружилась.

Точь-в-точь как на Пасху, после Христовой заутрени. Радостные лица, все веселы и довольны, все торжествуют. И легкая дрожь в сердце. Мурашки бегают по спине. Так приятно вздрагивается, зевается и голова слегка кружится и шумит.

Только этот несносный запах пороха слышится повсюду, даже сквозь утреннюю свежесть; да порой вдруг ветерок с поля нанесет кислый, острый запах крови. Бррр!

Я машинально, бессознательно присел около бруствера, облокотился. Засунул руки в рукава мундира и не помню как заснул как мертвый и проспал до самых полден. Пьяный майор разбудил меня.

-- Вставай, гусь! Соня! Храпушка! Парламентеры приехали.

Я вскочил.

Впереди, в полной парадной форме, стояли два французских офицера и один из них держал белое знамя.


## XLVIII


Спросонок мне представилось, что эти парламентеры приехали просить мира. Но дело шло просто о перемирии, для уборки тел.

Вскоре на всех бастионах, наших и неприятельских, забелели белые флаги. С обеих сторон множество народа шло и бежало в долины затем, чтобы побрататься на несколько часов и потом снова приняться с новыми силами за убийство этих новых друзей и братий.

Замечательно, что везде при встречах начинали первое знакомство и разговоры наши солдатики -- и нигде французы. Они обыкновенно молча, озабоченные и угрюмые, как волки, сходились с нашими молодцами.

Я помню, стоял влево от Малахова. Мимо меня проходила группа французов с носилками, и как раз им наперерез шла кучка с нашего, то есть с пятого бастиона.

Низенький коренастый солдатик Смальчиков по прозванию Свистулька -- лихач и франт, заломив ухарски шапку набекрень, подоткнув штаны в сапоги, шел, раскачиваясь и покуривая носогрелку.

-- Бонжур, камрад! -- отпустил он первому попавшемуся тщедушному французику.

-- Bonjour mon brave! -- пробурчал французик и хотел прошагать мимо. Но Свистулька остановил его.

-- Алло, Шанжа, камрад! -- И он протянул руку к коротенькой глиняной трубочке, которая дымилась в зубах француза, и показал на свою, полтавскую здоровую носогрелку, с гвоздиком на медной цепочке. Затем тотчас же, без церемонии, всунул в рот француза свою носогрелку и взял у него его трубочку.

-- Бона табак! А-яй бона! Сам пан тре! -- И он несколько раз кивнул головой и затянулся из трубочки француза. -- И твоя бона табак. Ты слышь, как трубку-то выкуришь, ты ее, мусье, об сапог, тук, тук, тук!! -- И он хотел показать, как надо выколачивать. Но белая глиняная трубочка от первого же удара о здоровый каблук разлеталась вдребезги.

-- Вот так хранцузка носогрелка!

И вся публика дружно захохотала.

-- Прощай, камрад! Коли полезешь на бастион, мою трубочку в зубах держи, чтобы я тебя заприметил и не шибко приколол. -- И Свистулька хотел пройти мимо. Но французик остановил его. Он быстро вытащил из ранца несколько глиняных трубочек и предложил ему три штуки, приложив сперва к сердцу и затем положил прямо в руку Свистульки.

-- Спасибо, камрад. Больно мерси -- благодарствуй!.. Слышь ты! у нас все лес -- и трубки деревянные. А у вас глина да камень (и он поднял камешек и показал французу). И трубки у вас глиняны, да каменны. Нашего брата как ни колоти -- он не разшибется, как моя носогрелка, потому что казенный, а вашего стукни раз -- и капут мусью... как твоя трубочка. Понял?! Ну, шагай с Богом дальше! Алон-шалон путромансо; хрансе-каранце. Парлараларатибара!

И вся публика снова захохотала.


## XLIX


Мы с Туториным и еще двумя офицерами с Малахова долго ходили по холмам и долинам, которые снова оживились. Везде работали кучки солдат, преимущественно французов, убирали тела, клали на носилки и относили в общую могилу. С нашей стороны было очень мало убитых, но груды неприятельских тел были навалены во рвах или около бастионов. В некоторых местах, где дружно ударила картечь, целые десятки лежали друг на друге. Помню, один солдат, весь залитый кровью, сидел, без головы, облокотившись на другого и подняв обе руки кверху.

Направо, на поле, где раньше начали убирать, тел уже не было, но везде были лужи крови, точно турецкие кровавые букеты, разбросанные по серо-зеленому ковру.

-- Это что за караван идет? -- спросил Туторин, смотря вдаль и приставив руку ко лбу в виде козырька.

Действительно, там виднелась пыль и целая кавалькада ехала мелкою рысью.

-- А ведь это она!.. Опять... побегушников да сервантесов набрала и катит. Смотрите! Точно какой-нибудь генерал штабной с адъютантами.

Я догадался, о ком говорил он, и сердце радостно забилось. Но я все-таки спросил его.

-- Кто это она?

-- Да наша "дикая девка"!.. Княжна... Этакое безобразие! Точно на смех, для приманки держат ее при армии... Хоть бы кто-нибудь догадался ее подстрелить невзначай...

-- Полноте! -- вскричал я. -- Разве у нее не человечья душа?! Разве вы не христианин?

-- В том-то и дело, что я христианин и желаю добра нашему брату, а в ней по крайней мере семь чертей сидит, если не целый десяток.

Я с удивлением посмотрел на него.

-- Неужели вы верите в чертей и в то, что они могут сидеть в человеке?! -- И я пожал плечами.

-- Вот я не верю, и это так только говорится. А что ее постоянно мечет из стороны в сторону, чтобы какую-нибудь пакость учинить и человека загубить -- это верно. Ведь и теперь, например, посмотрите, какая барышня, княжна, поедет любоваться или дивоваться на убитых людей? Ведь это и нашему брату тошно и страшно... А она вон целую стаю набрала и отправилась. Вы думаете, что если бы она не сомустила, то есть не уговаривала, то все эти поехали бы совершать этакую прогулку? Ни за что!..

-- Да ведь мы же с вами пошли?

-- Так ведь не гурьбой же. Не на комедии, прости Господи!.. Променад делать.

-- Полноте! Просто женское любопытство. А одной страшно. Вот она и подобрала компанию.

-- Ей страшно?! Нет, вы еще не знаете, что это за госпожа. Ее сам черт не испугает.

-- Что же? Тем лучше. Ведь храбрость -- вещь почтенная.

Он посмотрел на меня с недоумением и замолчал.


## L


Между тем кавалькада подъехала к нам.

Княжна ехала впереди, вся в черном, на черной англизированной лошади. Подле нее ехал граф Тоцкий, за ними Гигинов, Гутовский и еще трое или четверо штабных офицеров.

Я смотрел на нее и тщетно искал того кроткого, тихого выражения лица, которое я видел у нее в последнее наше свидание. Это опять было лицо гордой, страстной, безумной женщины. Широко раскрытые большие, жгучие глаза жадно рыскали по полю. Тонкие ноздри раздулись. Она как будто жадно вдыхала в себя запах крови.

-- А! Ночной спутник! Здравствуйте! -- закричала она, подъехав и протягивая ко мне руку в замшевой, черной перчатке с раструбом. -- Господа! -- быстро обратилась она к компании. -- Я устала. Мы пойдем пешком.

И не дожидаясь ответа она оперлась на мои плечи и быстро соскочила с лошади.

-- Ну! Куда же пешком, -- запротестовал Гигинов. -- Тут, пожалуй, в лужу попадешь, в крови перепачкаешься.

-- Кто не хочет идти пешком, тот может ехать. Я не мешаю. Дайте мне руку, -- прибавила она, обращаясь ко мне, -- ведите меня.

-- Куда же вас вести, княжна? Везде одно и то же. Кровь и смерть. Что может быть интересного?

-- В разрушении? Это самое интересное... Почему анатомы с таким наслаждением режут трупы? О! Я понимаю это наслаждение. Смерть больше может раскрыть человеку, чем скрытная, холодная, обыденная жизнь... Посмотрите, какой курьезный échantillon! [Образец]

И она остановилась перед трупом солдата, которому картечь ударила в голову. Лица нельзя было разобрать. Это была одна сплошная кровавая масса, и только мутные синеватые глаза глядели как-то испуганно и укоризненно. Все спутники подошли и обступили нас кругом.

-- Смотрите, -- говорила она, -- как он глядит. -- Наверно, ни один живой не будет так смотреть. При жизни он, может быть, от всех прятал страх, недовольство и ни перед каким офицером не смел заявить протеста, а теперь, смотрите, смотрите -- разве он не упрекает всех, кто послал его на эту бойню, разве из глаз у него не текут кровавые слезы?

И действительно, на всем лице его застыли кровавые потоки.

-- Бррр! Просто безобразие! -- проговорил Тоцкий, нервно вздрагивая.

Княжна взглянула на него насмешливо.

-- Здесь правда, а не безобразие. Разве во всех нас не то же самое! Разве мы не полны крови и всяких гадостей? Но все это скрыто под изящной оболочкой, к которой мы привыкли и находим ее очень красивой.

-- Все это гамлетовская философия, -- сказал Гигинов. -- А на деле меня просто тошнит от этой правды.

Я молча смотрел на нее, ее лицо, злобно-насмешливое, улыбающееся; ее глаза, хладнокровно рассматривающие эту безобразную картину смерти, которую не мог вынести ни один из нас -- все это как-то невыносимо тяжело действовало на душу.

Я невольно потянул ее в сторону. Она вполоборота посмотрела на меня, и улыбка ее сделалась еще насмешливее.

-- У вас, княжна, не женские нервы, -- сказал я, -- у вас даже не наши солдатские нервы. Вы -- исключительная натура. Родившись мужчиной, вы были бы образец твердости, мужества, храбрости и... неумолимой жестокости...

-- Да! Но так как я не мужчина, то я могу выбросить все эти добродетельные качества за борт и мирно прозябать в качестве российской женщины...

И она быстро двинулась вперед.


## LI


-- Это впереди Малахов курган? -- спросила она.

-- Да! Это Малахов курган.

-- Это тот, который считают главным -- теперь, когда на это указали французы? Пойдемте туда, я давно на нем не была... Притом так жарко, со мной нет зонта. Хочется куда-нибудь в тень.

Я рассказал ей, как я неожиданно, вчера ночью, попал на этот курган, рассказал мои ощущения во время штурма. Она слушала меня и тихо всходила на холм, тяжело дыша. От всей ее стройной фигуры веяло таким сильным ароматом. Она так близко прижималась ко мне, так сильно опиралась на руку, что голова моя невольно начала слегка кружиться. Мне показалось даже, что она нарочно два раза прижала мою руку к ее волнующейся груди.

-- Княжна, -- сказал я вполголоса. -- Я боюсь вас!.. Я начинаю вас бояться.

Она тихо, кокетливо засмеялась.

-- Неужели я такое пугало?! Чем же я так страшна?..

-- Вашим бесчеловечием, вашею жестокостью... Вашим стремлением к разрушению... волнениям... бурям... Порой мне кажется, что вами владеет какой-то очаровательный демон...

-- Какой вздор! Какие глупости!! Это вы, вероятно, в каком-нибудь раздирательном французском романе вычитали?!

-- Как бы желал, -- продолжал я, -- видеть вас такой, какой я встретил вас после этой ужасной ночи... Помните!.. У вас на квартире.

-- Я была больна, слаба... Вы желали бы видеть меня постоянно больной, слабой! Merci, благодарю за желание... Вы, как всякий мужчина, желали бы видеть во мне, женщине, слабое, хилое существо, которое каждую минуту готово прибегнуть к вам под крылышко. Этого вы от меня не дождетесь!.. Я хочу быть равной. Нет! Я хочу быть выше мужчины... в котором гораздо более дряни, всякого вздора, чепухи... чем во всякой женщине... Пустите! Мне жарко...

И она быстро выдернула руку из моей руки и начала обмахиваться душистым платком.

-- Княжна, -- сказал я, -- вы забываете, что природу нельзя победить. Что силы женщины слабее сил мужчины, что ее организм совсем другой.

-- Вздор! Вздор! Это вы только себе вообразили. Разве не было амазонок?! Разве наши киргизки не ведут все мужские работы? Да у нас на севере в Беломорье женщины делают все. Они гораздо крепче, сильнее мужчины.

Она быстро остановилась.

-- Нет, вас не то пугает во мне. -- И она дотронулась до моей руки. -- Вас пугает то... что во мне слишком много правды. Я не люблю и не хочу маскироваться и обманывать ни себя, ни других. Я принуждена жить в этом глупом, мрачном, кровавом мире, и... я живу, не отворачиваясь от крови, от смерти -- а напротив, радуюсь и тому и другому как разрушению всей этой гадости, которая нас окружает...

-- Вы, стало быть, надеетесь на тот мир, на иную, лучшую жизнь.

-- На какой мир, на какую жизнь?

-- Жизнь в лучшем, идеальном, небесном аире.

Она широко раскрыла глаза и захохотала так дико, что у меня мороз побежал по спине. Этот хохот напомнил мне ее безумный, истерический хохот.


## LII


-- Что это? Как вы странно смеетесь? -- спросил Тоцкий. -- Даже за человека страшно.

-- Ха! ха! ха! Вот господин (и она указала на меня) верит в какую-то иную, лучшую жизнь в небесном мире...

-- Что же тут смешного?! И я верю, и многие, почти все верят. А если бы этой веры не существовало, то и прогресс был бы невозможен.

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

-- Скажите, пожалуйста, -- спросила она. -- Мы скоро придем? Ужасно жарко... Даже говорить жарко.

До входа в бастион оставалось не более сотни шагов. Гигинов взял у денщика шинель и вместе с Гутовским и двумя штабными растянули ее в виде тента над головой княжны.

-- Да от этого еще более жары!.. -- проговорила она. Но все-таки шла под этим импровизированным зонтом.

В самый бастион она едва поднялась и постоянно обмахивалась платком.

-- А, ваше сиятельство! Давненько не изволили к нам жаловать! -- встретил ее Простоквасов, один из моряков на Малаховом кургане.

-- Где у вас тень? Нет ли местечка похолоднее?

-- Куда же вас прикажете? В погреб, что ли?

-- Вот-вот! -- вскричал другой моряк Сванкин. -- Сюда!

И он повел всю компанию в восточный угол, где траверзы были выше. -- Эй! Дать сюда сидеть на чем-нибудь.

И в один миг матросики натащили досок, туров, ядер и устроили отличную гостиную под открытым небом.

-- Это, заметьте, мы теперь только пользуемся этим углом по случаю перемирия, а то это самое опасное место... Видите, сколько здесь ям и чугуна...

Княжну усадили в самый угол. Один мичман сделал ей из старой морской карты нечто вроде веера.

-- Чего бы нибудь теперь напиться похолоднее, -- попросила она.

-- А вот! Вот! Самое холодное! -- подхватил толстый Шульц, явившись неизвестно как и откуда с бутылкой шампанского. -- Эй! Сверчук! Льду давай, антихрист.

И Сверчук, низенький косолапый матросик с огромной курчавой головой, бросился опрометью и мигом притащил нисколько кусков льда в черепке от бомбы.

Княжна выпила чуть не целый стакан залпом.

-- Уф!.. Теперь можно блаженствовать.

-- Как мало нужно для человеческого блаженства, -- заметил сентенциозно Тоцкий, похлопывая по земле солдатским шомполом, на который он опирался во время восхождения на курган.

-- Да! И вот это-то и обидно, -- подхватила княжна, -- обидно то, что всякая безделица, малейшее неудобство как только минует... то вслед за ними тотчас же является условное блаженство.

-- Да ведь иного вы и не получите, -- вмешался Гутовский. -- Иного ничего, кроме условного. Все условно, и блаженство условно.

-- То есть все основано на обмане. Все кажется не таким, какое есть на самом деле. И все зависит от нас, от наших нервов...


## LIII


Я, помню, при этом философском определении посмотрел с недоумением на нее.

-- Разве нет ничего неизменного? -- спросил я. -- Ничего, что оставалось бы вечно таким, каково оно есть по природе? Вечно равным самому себе?..

Княжна махнула на меня рукой.

-- Господа! Господа! -- закричал Простоквасов. -- А вы эту философию того. Оставьте! Здесь мудрости не требуется... Верь, молись и дерись за матушку Русь, за батюшку Царя!.. Вот вам и вся философия...

-- И все к черту! -- закричал Шульц, протягивая княжне другой стакан шампанского. Но она отказалась.

-- Мне и так жарко, а вы меня поите вином, -- сказала она, обмахиваясь.

-- Да ведь холодненьким, ваше сиятельство.

-- Оттого вам жарко, -- объяснил Гагинов, -- что не послушались меня и пошли пешком.

Она ничего не ответила. Она полулежала, облокотясь на стенку и доску, ее глаза искрились и меркли. На алых, полных, слегка оттопыренных губах мелькала улыбка. Черные волосы выбились из-под шляпы и растрепались. Она походила на вакханку, на какую-то картину, которую я где-то и когда-то видел, но где, не помню. Молча я любовался на нее.

-- Ну, философия здесь не допускается, а рассуждение?.. Тоже не допускается? -- спросил тихо и насмешливо Тоцкий и посмотрел на Простоквасова.

-- Коли велят, так рассуждай! -- подхватил Шульц. -- А не велят, так и не рассуждай! Пей и дело разумей!

И он залпом выпил стакан, который держал в руках, прибавя:

-- Вот как!

-- Смотрите наверх, -- указала княжна. -- Видите это облачко? Точно человечья голова...

-- Это не облако, а целая тучка, -- поправил Тоцкий.

-- Ну все равно!.. Смотрите, как оно меняется. Из человечьей головы стала рыбья голова. Может быть, оно несет в себе пары сегодняшней крови и перенесет их за несколько десятков верст. -- Она быстро приподнялась. -- И знаете ли, это облачко -- это в миниатюре целый мир.

-- Это ваше сиятельство -- ученость! -- протестовал Простоквасов. -- А ученость у нас запрещается.

Но она не слушала его.

-- В этом облачке точно так же, как здесь, все движется. Оно само летит по воле ветра.

-- А ветер летит по воле Бога... это всем известно, -- подхватил Простоквасов.

Но она опять не обратила на его слова внимания.

-- Ветер двигается туда, где воздух теплее и реже... Мне кажется, что и во всем мире так: все движется силой тепла, все переносится, переменяет образы, волнуется. В одном месте льется кровь, в другом вода; там гремит гроза, здесь спят и обжираются...

-- Нет, и здесь гремят громы. Только теперь они замолкли.

-- Ну! Все равно. Только все это суетится, мечется, волнуется или прозябает... и никто, никто не скажет, зачем весь этот сумбур, эта нелепица, чепуха!.. Эта темная, мрачная или глупая суматоха и толкотня.


## LIV


Один из штабных офицеров, кажется, Крупкин, быстро вскочил, встал в театральную позу и продекламировал:

Рабом родится человек,

Рабом в могилу ляжет,

И смерть ему едва ли скажет,

Зачем он шел долиной скорбной слез.

Страдал, рыдал, терпел, исчез.

-- Суета сует и всяческая суета! Как говорил покойный царь Соломон... Давно всему миру известно, -- проговорил Тоцкий.

-- К этому еще должно добавить, -- сказал Гутовский, -- строчку из Лермонтова:

И жизнь, как посмотришь,

с холодным вниманием вокруг:

такая пустая и глупая шутка!..

-- Да всего Байрона, пожалуй, сюда же приложить, -- подхватил Гигинов. -- "Тьму", например, знаете?

Погасло солнце светлое и льдистая земля

Носилась слепо в воздух безлунном,

Час утра приходил и проходил

Но дня не приводил он за собою...

-- Connu! -- перервал его Тоцкий.

-- Господа! Господа! -- вскричал умоляющим тоном Простоквасов. -- Оставьте вы философию! Философия до добра не доведет.

-- Да это не философия, Александр Степаныч, а литература, поэзия!..

-- Ну все равно -- один черт!

-- "Ученость вот беда!" -- закричал Свалкин и захохотал.

-- Господа! -- вскричала княжна, -- позвольте и мне свою лепту приложить к поэтическим воспоминаниям... Только я боюсь, что не все здесь знают французский язык.

-- Ничего, я переведу, -- сказал Тоцкий.

-- Вот! -- сказала она. -- Наиболее и лучше подходящее место. -- И она выпрямилась, тихо подняла руку и начала серьезно и просто, каким-то сосредоточенным глухим голосом:

Lorsque du Créateur la parole féconde

En une heure fatale eut enfante le monde

Des germes du Chaos;

De son oeuvre imparfait il detourna sa face

Et d'un pied dédaigneux le lanГant dans l'espace

Rentra dans son repos.

Vas! dit-il. Je te livre a ta propre misère

Trop indigne a mes yeux de l'amour ou du colere.

Tu n'es rien devant moi!..

Roule au gre du hasard dans les deserts du vide.

Qu'à jamais au loin de moi le destin soit ton guide

Et le malheur ton roi...

Il dit. Comme un vautour, qui plonge sur sa proie.

Le malheur a ces mots pousse en signe de joie,

Un long gémissement.

Et pressant l'Univers dan sa serre cruelle

Embrasse pour jamais de sa rage eternelle Eternel aliment!..

Le mal des lors regna dans son immence empire

Des lors tout ce qui pense et tout ce qui respire

Commenca de souffrir.

Le ciel et la terre, l'âme et la matière

Tout gemit et la voix de la nature entière

Ne fut qu'un long soupir!..

По мере того как она читала, голос ее становился торжественнее и глуше. Граф Тоцкий вслед за ней переводил эту пессимистическую, мрачную и всем известную оду Ламартина [*].

[*] -- "Когда творческого духа плодотворное слово, в час роковой, из недр хаоса, мир возродило; от его несовершенного творения он свой лик отвратил и, толкнув его с презрением в пространство, снова предался покою.

-- Ступай! -- сказал он. -- Я отдаю тебя твоему собственному ничтожеству! Недостойный ни моего гнева, ни моей любви -- ты ничто передо мною! Катись по прихоти, отучая в пустынных пространствах, и пусть, вдали от меня -- ведет тебя судьба и горе царит над тобою!"

Мне кажется, что до сих пор, после многих лет жизни, я помню ту грустную, отчаянную ноту, с которой она произнесла это страшное Tout gémit!..

Помню, я тогда в душе подумал, смотря на ее мрачное лицо: она глубоко несчастна!


## LV


-- А у нас не так! -- вскричал Простоквасов и встал во весь рост. -- У нас говорят вот как. -- И он начал с жаром декламировать:

О Ты, пространством бесконечный

Живый в движеньях вещества.

Теченьем времени Предвечный

Без лиц, в трех лицах Божества.

При слове "без лиц" он вдруг закрыл свое лицо обеими руками и затем тотчас же открыл его и повернул обе ладони к нам, и не отнимая их от головы, проговорил: "в трех лицах божества". Этот маневр должен был изобразить "три лица".

Княжна взглянула на него и громко захохотала, а за ней захохотала и вся компания.

"Он сказал: -- Как коршун, парящий над добычей; горе, при этих словах, испустило долгий радостный стон. И, сжимая мир в своих жестоких объятиях, объяло навсегда своей вечной яростью, свою вечную пищу!..

Зло с тех пор царит в своих громадных владениях. С тех пор все, что мыслит, и все, что дышит, начало страдать. Небо и земля, душа и материя -- все мучится, и голос целой природы -- не более как долгий, томительный стон!.."

-- Да! Смейтесь, смейтесь, -- ворчал Простоквасов, снова усаживаясь. -- А наш Державин куда далеко выше вашего безбожного Ламартина. Смеяться над всем можно, да не должно.

-- Да почему же он безбожный? -- допросил Гутовский. Но Простоквасов продолжал свое:

-- Напустят на себя этой ходульщины-чертовщины. Делать им нечего. По милости Господа сыты, обуты, одеты и бесятся с жиру; байронствуют! Тьфу! -- И он энергически плюнул и, сняв свою белую фуражку, вытер клетчатым синим платком пот со своей огромной лысины и красного широкого лица.

Гутовский и Гигинов опять захохотали.

-- Так вот откуда вышел байронизм! -- удивился Тоцкий. -- А мы ведь этого и не знали. Так все с жиру, Александр Степанович, да?

Но Александр Степанович не слушал. Подозвав матросика, он что-то приказывал ему, и матросик, вытянувшись и перебирая ногами, только повторял:

-- Слушаю, вашбродие! Слушаю, вашбродие!

Дело шло, очевидно, об угощении. Александр Степанович был хлебосол, а случай выдался самый подходящий.

В эту минуту вдруг откуда ни возьмись белый петух прибежал и с криком кинулся под ноги Гигивова. За ним гнался бастионный кухарь, в белой матросской шапке, с рукавами, засученными по локоть. Он ловко поймал его у ног Тоцкого, отнес в сторону, к чурбану, врытому в землю, и положив на него петуха, с размаха отсек ему голову. Голова отпрыгнула в сторону. Туловище он бросил на землю. Оно билось и трепетало, разбрасывая перья и брызгая кровью.

-- Какая отвратительная картина! -- вскричал Тоцкий, нервно вздрагивая и отвертываясь.

-- Так и с нами поступает судьба, -- тихо проговорила княжна. -- Живешь, волнуешься и не ожидаешь, что через час, через минуту от вас останется туловище без головы -- комок земли.

-- Нет-с, по-нашему не так, -- вмешался опять неугомонный Простоквасов. -- Останется еще душа Божья. Она не умирает.

Княжна с улыбкой посмотрела на него и ничего не ответила.

Матросики принесли стол, на котором мы должны были вкушать нашу трапезу.


## LVI


Но трапеза наша не удалась. Только что мы принялись за нее, как пришло известие, что сейчас явятся священники служить благодарственный молебен по поводу отбития штурма. И действительно, не прошло пятнадцати или двадцати минут, как раздалось церковное пение, и на бастион пришла целая толпа из Севастополя, преимущественно солдат и моряков.

Впереди высокий унтер-офицер нес крест, точно знамя. За ним шел хор из военных, а за хором выступал наш отец Александр, известный всем севастопольским бастионам. Не раз он ходил в ночные атаки вместе с севастопольцами и с крестом в руке укреплял и воодушевлял храбрых защитников.

Целое облако пыли внесли импровизированные богомольцы. Перед бастионной иконой поставили маленький стол, на него серебряную миску со святой водой. Все торжественно суетились, и Простоквасов принимал уже деятельное участие в этой суете.

Я смотрел на лица наших солдатиков. Они все точно преобразились. Каждый как будто ушел куда-то внутрь и смотрел так серьезно, такими глубокими блестящими глазами. Каждый молился с таким восторженным увлечением. Многие стояли на коленях и шептали вслух молитвы. У многих слезы текли из глаз.

Я оглянулся назад, на угол, в котором осталась наша компания. Там в тени стояла княжна впереди всей группы. Мне казалось, что на ее лице был какой-то вопрос, какое-то недоумение. Оно было сосредоточенно и грустно-задумчиво.

Когда начали прикладываться к кресту и в толпе опять началась суетня, то я снова оглянулся в дальний угол. Но княжны и компании там уже не было.

Я бросился к выходу из бастиона. Я думал их встретить где-нибудь на скате кургана, но их нигде не было.

Я взбежал на угловую башню и взглянул на поле. Везде еще продолжалась уборка тел, везде сновали группы солдат, возились, копошились, везде несли носилки с ранеными и убитыми. Точно муравьи, вытягивались в длинные цепочки и пропадали в неприятельских траншеях. Кое-где сновали фуры с красными крестами или платформы, на которые правильными рядами укладывали убитых.

Я взглянул налево. Там, вдали было облачко пыли, скакала кавалькада, и впереди всех чернела женская фигурка в шляпе-берсальерке.


## LVII


В эту ночь -- чуть ли не единственную ночь под Севастополем -- батареи и траншеи молчали. И как-то странна, непривычна была тишина после несмолкаемого грома и штурма.

Я почти всю ночь бродил по полям и долам. Это тоже была привилегия этой ночи. Облака неслись друг за другом, легкие зеленовато-серебристые, облитые лунным светом. Порой они раскрывали ярый, почти полный месяц. Он серебрил всю даль и поле, на котором чернели лужи свежей, невысохшей крови.

Но все ужасы битвы как-то стушевались, отодвинулись, ушли куда-то вдаль, а на сердце было легко, как в теплый праздничный, весенний день.

Помню, я пристально посмотрел на месяц и вдруг вспомнил о ней.

Мила, величава, как месяц полночный,

Царица мечтаний и песен, и снов.

Как он, недоступна, в красе непорочной,

Оковы дарит, но не носит оков.

Разбейся же, сердце! С высокой лазури,

С лазури не сманишь на землю светил.

Да почему же "не сманишь", думал я и при этом припомнил отзыв Фарашникова.

-- Она, сударь ты мой, девка самая противная. Дразнит тебя. Хвостом пред тобой виляет. А в руки не дается. Сущая гад!

И еще припомнил, как при этом Сафонский торжественно продекламировал:

Не то гая сущая,

Что деньги берущая

И тебя сосущая.

Я помню, при этом плюнул и пошел вон.

Я понимаю, что если бы она не была так хороша собой, то их ожесточение против нее не было бы так полно и радикально. Они не могут понять ни ее оригинальничанья, ни ее своеобразного взгляда на вещи. Они ненавидят, потому что много, бессознательно любят. Я несколько раз замечал, как взгляды всех, решительно всех, были прикованы к ней. Они ненавидели и в то же время невольно любовались ею.

Говорят, что бабка ее была черкешенка или грузинка, но все равно; она сама -- лучший тип женщины нашего кавказского племени... И в особенности эти мучительно жгучие, большие черные глаза!.. Сколько в них силы!!

Они часто являлись мне во сне, но это уже не был тот кошмар, который так болезненно преследовал меня после того вечера, как я увидал ее в первый раз.


## LVIII


После бури наступило затишье: после штурма Севастополь отдыхал. Неприятель не тревожил его почти до конца июня. Мы же до того свыклись с обыкновенной бомбардировкой, что она для нас являлась чем-то вроде уличного шума от колес и всякой возни. И среди этой условной тишины везде на всех бастионах царила убийственная скука...

Взойдет летний, жаркий, скучный день и тянется, как медленная пытка, вплоть до душного вечера. Товарищи дуются в карты под защитой какого-нибудь блиндажика; а я брожу, как тень тоскующая, и жажду хоть капли чего-нибудь, чтобы занять мою ноющую душу.

По временам, вечерами, мы собирались на шестой бастион. Там был разбитый рояль. Сюда приходили любители с скрипкой, флейтой, кларнетом и устраивали нечто вроде музыкального вечера, с аккомпанементом вражьих выстрелов. Лейтенант Тульчиков, брюнет, красавец, с прекрасными тенором, угощал ариями и романсами. В особенности один романс тогда врезался в моей памяти и раздавался в ушах днем и ночью. И до сих пор, как только я услышу этот романс, то тотчас же все севастопольское время воскресает в памяти с поразительною ясностью, со всеми его перипетиями и "мучительными днями". Вот и теперь я как будто слышу, как он начинает глухо, morendo:

Вглядись в пронзительные очи:

Не небом светятся они,

В них есть неправедные ночи,

В них есть мучительные дни.

Пред троном красоты телесной

Святых молитв не зажигай,

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!..

И потом этот чудный переход:

Она не ангел-небожитель,

Но о любви ее моля,

Как помнить горнюю обитель,

Как знать, что небо, что земля!

С ней мир иной, но мир прелестный,

С ней гаснет вера в лучший край,

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!..

И сколько раз в течение севастопольской муки, сколько раз среди бессонных, душных ночей я повторял слова этого романса.

Я и люблю, и ненавижу,

И в ней все счастие мое

И все несчастье также вижу...

О! Не кляните вы ее.

Мне это будет горько, больно...

Кляну безумие мое,

А все люблю ее невольно...

И помню, в первый раз, когда я робко, несмело, самому себе признался в моей любви -- я ужаснулся.

"Давно ли, -- думал я, -- мне казалось всякое увлечение немыслимым, и моя разумная, глубокая любовь к Лене представлялась геркулесовыми столбами, дальше которых нельзя идти; и вот!"

Впрочем, я отдался не сразу этой новой и "ужасной" страсти. (Да! для меня она была ужасная!) Помню, сначала я долго боролся. Я почти месяц, целых три недели не видал ее. (И сколько на моем месте не выдержало бы и половину этого испытания!) Правда, в течение двух недель я чуть не каждый день ходил в Севастополь. Я был в госпитале, в бараках, у Томаса. Везде я жадно прислушивался, не услышу ли где-нибудь ее имя; но оно точно в воду кануло.

Каждый раз я шел с смутной надеждой, что узнаю что-нибудь. Спросить прямо кого-нибудь об ней мне не хотелось, да, может быть, недостало бы и духу спросить хладнокровно; а выдать мое чувство мне было и совестно, и обидно. Протолкавшись и прокутив целый вечер с каким-нибудь встречным людом, я возвращался обратно со злобой отчаяния.

Помню, в Севастополь я ходил всегда мимо бастионов, спускался около восьмой артиллерийской бухты и оттуда выходил на Николаевскую площадь. Это был самый безопасный путь. Но оттуда возвращался отчаянной дорогой; в особенности была одна площадка, которая шла от нашей батареи к Чесменскому редуту. Здесь пули, ядра, бомбы крестили и бороздили воздух и землю. И я помню, по целым минутам выстаивал на этой площадке, с сухим отчаянием в сердце, думая: вот-вот еще одна просвистит, прилетит и прямо в это сердце -- неугомонное и беспокойное!


## LIX


Наконец я услыхал об ней.

Раз вечером наши вернулись из Севастополя, и Простоквасов всех оповестил: что "дикая девка" опасно больна и севастопольское воинство, благодаря Господа, кажется, наконец от нее избавится.

-- Конечно, -- прибавил он, -- смерти человека грешно желать, но когда эта смерть избавляет многих от пагубы, тогда поневоле согрешишь и пожелаешь.

Я почти всю ночь не спал. Я хотел просить, молить сжалиться, пощадить... но кого?..

Я встал рано и с дрожащим сердцем отправился в Севастополь. Я почти бежал и в девять часов уже был на Николаевской площади.

Пришлось ждать ради приличия, чтобы не явиться к больной ни свет ни заря. Да и примут ли еще меня?.. Но все равно: я что-нибудь узнаю... в половине 11-го я стучал у заветной двери.

Меня почти сразу впустили. Какая-то молоденькая толстая горничная с масляными лукавыми глазками впустила меня и просила обождать.

В комнате пахло теми же духами. Но к ним примешивался запах каких-то лекарств.

Через несколько минут ко мне вышла тетка и ввела меня в другую комнату. Там царил полумрак, и на широком диване полулежала она, поджав под себя ноги -- вся в белом, худая, бледная. Ее лицо едва отделялось от пеньюара, и только глаза, большие, черные, казались еще больше. Но в них не было обычного блеска, и все лицо смотрелось каким-то опущенным, померкшим.

Молча протянула она мне руку. Молча пожал я ее, холодную, исхудалую.

-- Вы были больны!.. Что с вами было?

Она пожала плечами, повертела головой и медленно проговорила.

-- Не знаю... -- Лихорадка, горячка... -- Почем я знаю?

-- Десять ночей мы с ней не спали, -- вмешалась тетка. -- Десять ночей между небом и землей. Спасибо Вячеславу Ростиславичу.

-- Кто такой Вячеслав Ростиславич? -- спросил я вдруг.

-- А наш доктор штабной... Я думаю, знаете Вячеслава Ростиславича Карзинского... М-г Karsinsky.

Я молча кивнул головой и не спуская с нее глаз чувствовал, как сердце во мне болезненно ныло.

"Зачем я не доктор? -- думал я. -- Зачем я не имею знаний, сил и средств возвратить здоровье этой чудной больной натуре. С какой радостью, с каким торжеством я бы сделал это".

-- Она, верно, простудилась, -- говорила тетка.

И она начала подробно и обстоятельно рассказывать, как и где она простудилась. Но я не слушал ее или слушал рассеянно. Я весь был погружен в эти немигающие грустные глаза. Я не мог отвести от них своих собственных глаз, и мне казалось, что какой-то немой, но совершенно ясный разговор устанавливается между нами.

"Не стыдно ли было не известить меня, меня, который так любит вас, так безумно и горячо!" -- говорили мои глаза.

"Хороша любовь! Почти целый месяц не вспомнил обо мне", -- ответили ее глаза. И мне вдруг стало стыдно за себя, за свою любовь, за свои опасения и молчания на все нападки товарищей. Я невольно потупил глаза, но тотчас же снова с удивлением взглянул на нее. Что это? Или мне так показалось. На лице ее появился легкий румянец, глаза заблестели. На губах выступила кроткая, но шаловливая, чисто детская улыбка. Она отвернулась и, не смотря на меня, проговорила вполголоса:

-- Зачем вы так давно не были? Забыли меня. Всем мужчинам нужна забава... Если женщина здорова, забавна... Они возле нее. Если нет...

Я не дал ей кончить...

-- Неужели вы можете обо мне так думать, княжна? -- вскричал я.

Я сложил руки. Я хотел сказать: "Вы не знаете, как вы мне дороги..." И только сказал:

-- Вы меня жестоко обижаете!

Она быстро протянула ко мне руку.


## LX


-- Простите! Я пошутила... -- сказала она, а я схватил протянутую руку, крепко пожал... И затем, сам не зная как, прильнул к ней губами. При этом я невольно почувствовал, как слезы у меня задрожали в горле.

Она выдернула руку и спрятала ее под подушку.

-- Я знаю, -- снова заговорила она тихо, -- что я никому не нужна, что жизнь моя в тягость, и не мне одной...

-- Это ты напрасно говоришь, ты грешишь, -- резко вмешалась тетка. -- Если бы ты выздоровела... поправилась бы, ты могла бы быть многим полезна, а теперь только дорога... вам.

-- И я тоже думаю, -- прибавил я с убеждением.

-- И вы тоже? -- переспросила она, прямо уставив в меня свои засиявшие глаза. На щеках у нее выступил румянец пятнами, грудь слегка заволновалась.

-- О да! И я также... -- прибавил я.

-- Благодарю!.. -- сказала она грустно и неопределенно и прилегла на подушки -- как будто под наплывом радостного довольства собой. Она то закрывала, то снова открывала глаза, щурилась и улыбалась. Она походила на кокетливого ребенка, которому хорошо, приютно на солнце, греющем его, с такой лаской.

И вдруг она поднялась. Оправила быстро пуховую шаль, которой была закутана... улыбка исчезла, румянец также. Ее лицо опять стало бледным и грустно угрюмым.

-- Опять игрушки, увлечение!.. -- проговорила она шепотом про себя и вдруг резко обратилась к тетке:

-- Ma tante, посмотри, пришел ли Ахмед и что лошадь?!

Тетка всплеснула руками.

-- Вот!.. Подите вы с ней! Едва держится на ногах, а хочет опять скакать верхом на этой проклятой лошади. Ведь два раза била ее... нет!

-- Ma tante, посмотри же! Я тебя прошу. Не то я сама пойду!..

И она поднялась с дивана и пошатнулась.

-- Сиди! Сиди! Иду!..

И она ушла.

-- Знаете ли, что я вам скажу, -- обратилась она ко мне серьезно, когда дверь захлопнулась за теткой. -- Я умру через месяц и три недели. -- И она пристально, угрюмо посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

-- Откуда же это вы могли узнать? -- спросил я.

-- Я не знаю. Какой-то внутренний голос говорит мне. Это мое убеждение.

-- Полноте! Поверьте, это только вам так представляется теперь, когда вы еще больны, не оправились. Жизнь и здоровье вернутся, и мрачные мысли исчезнут.

-- Я не жалею жизни. Я не боюсь смерти. Я желаю ее. Сколько раз, почти каждый день я ее искала...

-- Это просто неудача жизни в вас говорит. Вы не испытали ее радости... Взаимного глубокого чувства...

Она вдруг страшно побледнела, так что я невольно вскочил со стула, но она протянула руку вперед.

-- Ничего... это пройдет!.. Воспоминанье...

Она несколько мгновений лежала, тяжело дыша, и затем румянец снова резкими пятнами выступил на ее щеках.

-- Жить не стоит! -- снова заговорила она, не смотря на меня, как бы сама с собою.

Что страсти?!!

Ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка...

-- И чем же сладка жизнь! Чем держится обман?.. И какой обман! Грубый, бесчеловечный! (Она вдруг приподняла голову и остановила на мне свой сверкавший взгляд.) Знаете ли? Мне иногда представляется весь этот сумбур, который зовут жизнью, в виде мрачной, темной волны. Она медленно поднимается вокруг вас, поднимается в вашем сердце. Растет выше и выше. Вам становится нестерпимо жутко... И вдруг!.. Она разбивается в пену и покрывает вас белым саваном забвения... Вам становится легко, покойно, хорошо!..

И на губах ее снова появилась покойная кроткая улыбка. Она опрокинулась на подушки и закрыла глаза.

"Точно мертвая!" -- подумал я, и сердце во мне остановилось.


## LXI


-- Княжна! -- заговорил я с дрожью в голосе... -- Мне кажется порой жизнь потому мрачной... что мы ищем в ней наслаждений для себя, собственно для себя. Но неужели же человеку не может доставить наслажденье счастье другого, близкого к нему человека... Человека, который весь предан ему, до полного самозабвения, до последней капли крови?!

Она раскрыла глаза, пристально, не мигая, посмотрела на меня и спросила резко:

-- Без взаимности?!

-- Да! -- прошептал я. -- Даже без взаимности.

Она тихо покачала головой и снова опустила ее на подушки, прошептав:

-- Это не может быть. Это немыслимо.

-- О! Для меня это возможно! -- вскричал я. -- Мне кажется, я способен быть жертвой. Способен отдаться любимой женщине, человеку (поправился я), забыв совершенно о себе и постоянно думая только об его счастье...

-- Которого вы не можете доставить? -- спросила она насмешливо. -- Да! Это действительно трагическое положение!

Я всплеснул руками.

-- Княжна! -- вскричал я. -- Неужели вы так... жестоки, холодны, что вас не может тронуть постоянная, глубокая преданность человека -- вы никогда не почувствуете к нему никакой симпатии, даже дружбы, даже сострадания?!

-- К рабу?! Нет. К человеку? Да!.. Но укажите мне, где же этот человек? -- Она быстро приподнялась, и глаза ее снова засверкали. -- Укажите, где он затерт между рабов, постоянно прислуживающих и угождающих высшему, женщине, своим страстям?.. Где господин, а не раб!.. Укажите мне его, и я сама пойду и поклонюсь ему...

В ее голосе зазвучала такая сила страсти, такая жажда идеала, что мне самому показалось мелкой и жалкой моя любовь, которая искала состраданья в любимой женщине. Да и сам я показался жалок самому себе. Я тоже искал господина, искал идола, которому бы мне было сладко молиться.

-- При таком ужасном взгляде на всех людей, я понимаю, княжна, ваша жизнь тяжела, бесцельна... Но неужели же у вас нет в ней никакой привязанности?! Неужели вы никого, никого не любите?!

Она посмотрела на меня пристально и сказала, прямо смотря на меня, с лукавой усмешкой:

-- Вас я люблю, а больше никого.

Я чувствовал, как я весь покраснел, и проговорил заикаясь:

-- Вы шутите, княжна. А я говорю серьезно...

-- Нет! Нет. Серьезно, -- заговорила она, приподнимаясь с подушки. -- В вас есть много детского, симпатичного, доброго и откровенного.

Кровь снова прилила к моему лицу, но прилила от радости. Я вдруг вспомнил, что в первый раз, там, у Томаса, когда мы провели вместе вечер, она обращалась больше ко мне. Вспомнил, что ночью, в ту безумную ночь, когда она отправилась в чужой лагерь, она выбрала меня в спутники. Вспомнил, что во время посещения Малахова кургана она всходила на него, опираясь на мою руку, я вспомнил даже жар и трепет ее молодого тела... и нега томления побежала по всем моим нервам.

-- О! Княжна! -- вскричал я. -- Если б вы знали, как во мне все волнуется при одной смутной надежде, что это не мечта, что это возможно?!

-- Что такое? -- резко спросила она.

-- Ваша взаимность... -- робко прошептал я и посмотрел на нее долгим умоляющим взглядом.

Она отвернулась.

-- Вы ребенок! -- сказала она. -- Какая же между нами может быть взаимность?

Помню, как при этом определении самая пошлая, детская обида закипела в моем сердце... Мне хотелось броситься, схватить ее, сжать до боли в моих объятиях и спросил: "Разве ребенок может так обнимать?" Но вместе с тем вдруг целый ряд воспоминаний промелькнул в разгоряченной голове. Я вспомнил, как Сара называла меня мальчиком, вспомнил, сколько раз называла меня Лена ребенком, Серафима -- тоже (перед ней я действительно был ребенок). Даже добрая Марья Александровна относилась ко мне с тою ласковою бесцеремонностью, с которой относятся к детям... Что же? Я был счастлив! Если нельзя быть счастливым взрослым, то буду счастлив ребенком. И я вдруг нашел в себе силы, хладнокровие улыбнуться и даже пошутить.

-- Княжна, -- сказал я. -- Христос сказал, что царствие Божие принадлежит детям. Следовательно, и я могу рассчитывать на частицу блаженства, если не там, то здесь.

Ее лицо вдруг сделалось серьезным, и она резко проговорила:

-- Я не люблю детей!..


## LXII


В комнату вошла тетка.

-- Ждала! ждала! Нет твоего Ахмета. С завтраком распорядилась. Тu dejenera a la maison?.. N'est се pas? [Вы оставите его дома? Не так ли?]

Она ничего не отвечала. Старуха подошла к ней сбоку и обеими руками погладила ей голову, тихо прошептав:

-- Моn enfant capricieuse! (Мое капризное дитятко.)

Она вдруг схватила обе эти руки и начала их горячо целовать. Мне даже показалось, что на глазах у нее заблестели слезы. Тетка поцеловала ее в голову.

-- Зачем же вы целуете?.. Ведь у вас нет привязанности ни к кому? -- посмеялся я.

-- Ma tante! [Тетушка!] Где у нас конфекты? Дай ему бомбошку. Ведь это дитя, ребенок!

Я обратился к тетке:

-- Будьте столь добры, разрешите мне одно недоразумение. Сейчас княжна говорила мне, что она не любит детей, а за несколько минут она призналась мне, что любит меня, потому что во мне много детского. Как это понять, согласить?!

Откуда у меня взялась храбрость сделать это открытое нападение, я не знаю, но оно вышло очень эффектно... И я почувствовал, что выигрываю именно от этого нападения. Оно рассердило ее.

-- Вы ребенок! -- вспылила она, обращаясь ко мне. -- И потому не можете этого понять. Я люблю детей, как игрушки, как цветы, как нарядных птичек. Но эта любовь тотчас же улетает или превращается в ненависть, когда мне напомнят, что любить -- это мой долг. Что так велел кто-то, какой-то герой из сказочного мира, которого я не знаю. Тогда в каждом ребенке, в том числе и в вас, я вижу одни антипатичные, отталкивающие черты... Поняли?

Я встал и молча поклонился.

-- Я рад одному, -- сказал я, снова садясь на стул, -- что у вас есть привязанности, что вы можете их чувствовать -- и я понимаю, что вы можете жить. Каждый человек живет любовью. Хоть какой-нибудь да любовью, и плохо тому, у кого нет ее.

-- Вы рассуждаете положительно по-ребячьи! Сколько есть людей, которые не имеют никаких привязанностей, и они вполне счастливы. Слушайте, я научу вас! Самое гадкое, тяжелое в жизни и есть любовь. Без нее обман жизни был бы невозможен. Теперь же все вертятся около этого огонька, все тянутся к нему, как мотыльки, не замечая, что он жжет им крылья. В жизни все темно, и самое темное -- это и есть любовь, которая, как какой-то демон, волшебник влечет вас к себе, с тем чтобы обмануть.

Она вдруг замолкла, нахмурилась, побледнела и тяжело вздохнула.

-- Julie! Зачем же ты разочаровываешь молодого человека? -- вмешалась тетка. -- Он только что начинает жить; для него в ней розовые цветочки, а ты...

-- О нет! -- вскричал я. -- Не думайте, чтобы я был действительно таким ребенком, каким представляет меня княжна. Я тоже обжег крылья около этого огонька...

При этом она вся нервно вздрогнула, а я замолк и невольно подумал: что такое мой обжог сравнительно с тем ударом, который разбил ее сердце? И неужели же нет сил и средств возвратить ему жизнь?!

И я взглянул на нее. Она снова опустилась на подушки. Глаза ее были закрыты. И на всем бледном, помертвелом лице ее было такое глубокое страдание, что сердце во мне сжалось.

"О! Чего бы я ни дал, чем бы ни пожертвовал, чтобы только найти тот покой, которого жаждет эта страдающая душа!"

Тетка посмотрела на нее, на меня, потупилась и тихо, неслышно, по мягкому ковру вышла из комнаты. Несколько минут мы сидели молча. Я не знал, спит она или нет. Она лежала как мертвая.


## LXIII


Вдруг она подняла голову и, быстро схватив меня за руку, уставила на меня нахмуренные, сверкавшие глаза.

-- Слушайте! -- заговорила она. -- Привязанности, которыми вы меня попрекаете, -- это привычки. Разве можно назвать привязанностью мои отношения к этой старухе, которая за мной ходит как за какой-нибудь канарейкой. (И она кивнула на дверь, в которую ушла тетка.) Да и сама жизнь разве не та же привычка?! Надо жить и не думать, только тогда и можно жить. Каждое утро, когда проснешься со свежей головой и вспомнишь, почему и как ты живешь, то со всех сторон поднимутся черные чудища: горе, страдания, пустота, всякая пошлость и подлость -- точно темное море... и такая тоска нападет!..

Она с отчаянием вытянула руки, хрустнула пальцами и упала на подушки. Мне показалось, что в ее голосе звучали слезы.

-- Княжна! -- сказать я тихо. -- Вам необходимо уехать отсюда, здесь все вас раздражает, волнует. Вам здесь не место.

Она вдруг приподнялась и уставилась на меня.

-- Где же мне место? -- спросила она глухим отчаянным шепотом. -- Укажите мне уголок на земле, где бы я могла отдохнуть покойно!.. Нет! Мое место именно здесь, здесь, где работают смерть и разрушение! Ах! (И в глазах ее заблестела дикая радость.) Если бы было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который люди зовут землей. Если б от этой искры он вспыхнул, как порох, и разлетелся бы в дребезги. О! Какое бы это было наслажденье!.. -- И она вдруг всплеснула руками и залилась диким истерическим хохотом.

На этот хохот быстро вбежала тетка.

-- Господи! Что это с ней?! Опять истерика! -- И она схватила какие-то капли, плеснула в рюмку и начала уговаривать ее принять их. Но она отталкивала рюмку, каталась по дивану и неистово хохотала.

-- Батюшка! Будьте столь добры, приприте двери!.. Я боюсь, она вскочит и убежит куда глаза глядят.

Я побежал к входной двери и запер ее. Минут 10--15 продолжался этот дикий, раздражающий смех. Затем она тихо, жалобно застонала и замолкла.

Я снова вошел в комнату. Она лежала бледная на диване. Из полузакрытых глаз катились слезы. Старуха подошла ко мне и прошептала:

-- Оставимте ее! Не тревожьте!.. Бог даст, она заснет... успокоится.

Я взял шапку, поклонился и тихо вышел.

Внутри меня все было сжато, стиснуто какими-то холодными тисками. Я пошел прямо к ее доктору Вячеславу Ростиславовичу Корзинскому и, к счастью, застал его дома, за завтраком.

Это был обходительный, но уклончивый и очень мягкий господин. На мой вопрос, что с нею, каково ее положение, он ответил не вдруг, помигал стальными глазками, пожал плечами и, посмотрев на меня подозрительно, сказал:

-- Ничего нельзя здесь постановить определенного. Дело сложное. ("Темное дело" промелькнуло у меня в голове.) Очевидно психопатическое состояние, но оно связано с расстройством женских органов... (И он снова замигал и забегал глазками.)

-- Да излечимо это или нет?! -- спросил я с нетерпением.

Он опять пожал плечами.

-- Ей, вероятно, необходимо вступить в брак или так себе... faire une liaison... [Завести связь...] Это упростит дело...

Я поблагодарил его и вышел.


## LXIV


По дороге к Малахову я зашел в пятый бастион. Там шла обычная жизнь. Туторин, Сафонский и штабс-капитан с ожесточением козыряли. У парапетов дремали солдатики, выпуская аккуратно по залпу через каждую четверть часа. Неприятель на каждый залп отвечал двумя и вперемежку подсыпал штуцерной трескотни.

-- А-а! Навещающий больных!.. -- закричал Сафонский. -- Как драгоценное здравие ее Сиятельства?.. Не лопнула еще?

-- Где ей лопнуть? -- усомнился штабс-капитан. -- Ее и черти не берут, проклятую! -- И он с ожесточением убил трефовую даму козырем.

Помню, кровь бросилась мне в голову при этом восклицании. Мне хотелось сказать: вы, господа, ни о чем не думаете, ничего не знаете и ничего не понимаете, а потому так и судите!

Но я ничего не сказал и молча подсел к Туторину. Он неохотно подвинулся и дал мне место на конце толстого бруса, на котором и сам сидел.

Я машинально смотрел в карты, но на сердце кипели невысказанные слова и обида той, которую я, кажется, уже любил более всего на свете. Впрочем, я не выдержал и через несколько минут, призвав, насколько мог, все свое хладнокровие, сказал серьезно:

-- Господа! Я прошу вас... по крайней мере... при мне, удержать ваши бесчеловечные отношения к княжне... Потому что я... я в них, кроме дикости и бесчеловечия, ничего не вижу.

Туторин при этом покраснел и вскричал:

-- Да ты не видишь, что идешь в бездну!.. Ведь нам жаль тебя, как доброго товарища! Нам больно видеть, как тобой тешится и играет эта (тут он употребил весьма энергично нецензурный эпитет)... и сгубит... непременно сгубит, как сгубила уже многих.

Я почувствовал при этом, как краска бросилась мне в лицо. Мне стал обиден не столько эпитет, которым грубо выругал ее этот мальчишка, но именно то, что этот глупый щенок вмешивается не в свое дело и берет меня под свое покровительство.

-- Милостивый государь! -- сказал я, стараясь быть, насколько возможно, хладнокровнее, но при этом чувствовал, как кровь заливала мне голову и глаза покрывались туманом. -- Милостивый государь! Детей секут за то, что они вмешиваются не в свои дела... Но вы носите офицерский мундир... вероятно, по ошибке... и не понимаете, что нельзя оскорблять женщину офицеру...

-- Да разве это женщина!..

При этом восклицании рассудок мой улетел окончательно.

Я с бешенством вскочил и ударил по доске, на которой шла игра.

-- Молчать! -- закричал я неистово и хрипло.


## LXV


Туторин также вскочил бледный.

-- Как вы смеете!.. -- закричал он.

Но я более не владел собою. Мне показалось противным красивое лицо его, дерзкое и молодое, и я более инстинктивно, чем сознательно, быстро размахнулся и ударил кулаком по этому лицу.

Что было потом, я не помню. Кажется, он выхватил саблю, но другие бросились и разняли нас. Помню только, что из дальних углов повскакали матросики и бросились к нам и в то же мгновение опять разбежались и попрятались, потому что в самую середину бастиона, в трех, в четырех шагах от того места, где мы стояли, прилетела и тяжело шлепнулась бомба, так что земля охнула под этим ударом.

Помню, что в это мгновение страх смерти вдруг вытеснил во мне злобу. Может быть, меня охватила общая паника, но вслед за другими я кинулся в мою прежнюю каморку, и только что успел вскочить в нее, как раздался оглушительный удар, треск и лязг осколков, разбивавших камни.

Мы снова выглянули из наших убежищ.

Подле большой доски импровизированного стола, на земле валялись карты и лежал молодой матросик... Он бросился поднимать карты, которые в общей суматохе полетали со стола, и в это время накрыл его разрыв бомбы.

Один осколок ударил его в ногу, разбил колено, другой унес кисть руки, из которой кровь брызгала фонтаном. Он отчаянно махал ею, приговаривая со стоном:

-- Ах, матушки! Ах, светы родимые!

Тотчас же к нему подбежали солдаты, подняли, положили на носилки и понесли.

Я не простился ни с кем и пошел к себе на Малахов курган.

Вечером рассыльный солдатик принес мне записку или, вернее, целое письмо, писанное на простой синей бумаге довольно безграмотно. Вот что было в этом письме;


"Милостивый Государь!


Вы, как офицер, должны понимать, что бить кулаком по роже есть бесчестие, а так как в военное время дуэли не обычны, то не угодно ли будет вам вместе со мною выйти завтра в 8 часов утра на опасное место, на площадку по дороге к бастиону 4 и простоять на оной площадке, под выстрелами неприятеля, пятнадцать минут. Суд Господень накажет обидчика.

Остаюсь, милостивый государь, готовый к услугам вашим


Николай Туторин".


Я отвечал с тем же рассыльным, что завтра, в 8 часов, буду на назначенном месте. Действительно, это было самое опасное место, в особенности теперь, когда неприятельские апроши придвинулись к нему так близко.

Я почти был убежден, что мы оба будем убиты. И эта уверенность, не знаю почему, мне доставляла какую-то смутную, неопределенную радость. Я, точно школьник, в чем-то и пред кем-то провинившийся, рад был перемене жизни. Как-нибудь, только бы поскорее вон из этого ада, от этих постоянных картин смерти и крови, от этой глупой, бесцельной жизни и от этой чарующей, влекущей женщины, этой несчастной с разбитым сердцем, брошенной в дикую, бесчеловечную обстановку!..


## LXVI


На другой день я велел разбудить себя в семь часов, встал и отправился.

Утро было серое. Какой-то сухой туман или дым стлался по долинам. Перестрелка шла лениво. Все смотрело как-то необычайно пошло и угрюмо. Во всем была какая-то сосредоточенная и подневольная напряженность. Все точно творили какое-то "темное дело", не зная, зачем и для чего. Вон с Редановского редута поднялось разом пять дымков, и пять бомб полетело на линию неприятеля. Вот оттуда со страшным гулом полетели ответные гостинцы.

Сколько смертей, сколько жертв падет от этой адской игры!

Я незаметно дошел до назначенного места. Туторин стоял уже там, за углом бастиона. Мимо этого угла постоянно свистели пули и пролетали ядра. Я пристально посмотрел на него, снял фуражку и поклонился... Он приложил руку к козырьку и вынул часы.

-- Теперь, -- сказал он, -- восемь часов, без двух минут. Через две минуты мы двинемся мерным шагом. Мы кинем жребий, кому идти впереди.

И он как-то торопливо достал портмоне и вынул из него двугривенный. Потом загнул об руки за спину и почти тотчас же вытянул их вперед.

-- Отгадайте, в которой руке, -- сказал он. -- Если отгадаете, то я пойду с краю впереди вас, если же нет, то... я пойду под вашим прикрытием.

Я пожал слегка плечами и сказал:

-- В правой.

Он разжал об руки. Двугривенный лежал в правой.

Я быстро двинулся вперед.

-- Постойте! -- закричал он. -- Еще осталась минута. -- Но я махнул рукой, проговорив не оборачиваясь:

-- Разве не все равно: минутой раньше, минутой позже; скорее к делу!

-- Считайте же! Считайте! -- кричал он сердито и начал отсчитывать: раз, два, раз, два. И я машинально также начал считать при этом мерные шаги.

Как только мы выдвинулись из-за угла бастиона, пули начали жужжать мимо ушей. Я весь погрузился в счет шагов, стараясь идти как можно ровнее, и странно, этот счет как будто совпадал с полетом пуль. "Раз!" -- и пуля прожужжит справа, "два!" -- и пуля провизжала мимо левого уха. Когда я смотрел на неприятельские траншеи, то мне казалось, что пули летали чаще и неправильнее. По временам ядра с тяжелым, резким шелестом пролетали вслед их.

Мне казалось, я прошел пятнадцать, двадцать шагов и остановился. Мой противник замолк. Я оглянулся. Он лежал шагах в пяти от меня, за небольшими пригорочком.

Я быстро повернул и пошел к нему.

Лицо его было бледно. Прекрасные голубые глаза остолбенели. Он махал руками и силился что-то сказать, но вместо слов выходил резкий хрип, со свистом, а кровавая пена пачкала губы. Из-под воротника мундира текла широкая струя крови.

Я нагнулся и дрожащими руками расстегнул его мундир.

Он несколько раз поступал по правой стороне груди и едва слышно с хрипом и свистом выговорил:

-- Тут!.. Там...


## LXVII


Я думал, что он указывает, куда его ранили, но он указывал на письмо, которое лежало в правом кармане мундира. Письмо было к его матери.

Тогда я догадался, чего он хочет, и вынул письмо. Он кивнул головой... и махнул рукой вперед. Я понял, что он просит отослать его.

На одно мгновение слезы сжали мне горло. Мне хотелось поцеловать его и сказать: прости, брат мой товарищ, мое безумие!

Но это было одно мгновение. Тотчас же в моем воображении встал образ этой чарующей девушки, и я почти с презрением взглянул на него, ее оскорбителя, как на сраженного врага.

Его мутные глаза, без всякого выражения, прямо, неподвижно смотрели на меня; дыханье становилось реже, тяжелее -- хрип слабее. Наконец глубокий вздох с каким-то грустным стоном вылетел из груди, и он замолк. Глаза задернулись туманом, потускли.

Я простоял еще с полминуты, наклонясь над ним, и потом пошел тихо в Севастополь.

На сердце было тяжело. Точно кошмар давил его.

Мне было жаль его, жаль этого двадцатилетнего юнца, единственного сына у матери. Я невольно вспоминал, как он добросердечно ухаживал за мной, когда я поступил на бастион, как с детской откровенностью описывал свою охоту в Тверской губернии.

Несколько раз слезы навертывались у меня на глазах. Что то мягкое, примиряющее проходило по сердцу. Но тотчас же вместе с тем поднимался из глубины этого сердца обвиняющий голос, а в воображении вставала она -- несчастная девушка с большими черными глазами, и любовь и злоба уносили примирение.

В Севастополе на Николаевской площади мне встретился один знакомый офицер -- Лопаткин.

-- Что это ты? Ранен?! -- вскричал он.

-- А что?

-- Да у тебя вся шея и спина в крови.

И тут только я почувствовал резкую боль в шее. До тех пор мне казалось, что это давит воротник мундира. Вероятно, шальная пуля как-нибудь скользнула по шее.

Я зашел к одному знакомому, перевязал рану и переоделся. Затем пошел на почту и отправил письмо Туторина.

На другой день я узнал, что его подняли уже окоченелого, на том месте, где я его оставил. Убившая его пуля разорвала у него сонную артерию и засела в шейном позвонке. На бастионе он сказал, что пойдет в Севастополь и отнесет письмо.

-- Сам захотел отнести, -- рассказывал Сафонский. -- Мы уговаривали его не ходить. На это есть рассыльный. Нет, пошел, кратчайшим путем, по мертвому месту!.. Судьба!.. Вы завтра будете на похоронах? Вы, знаете, надо товарища проводить... Вы же были виноваты перед ним. Оскорбили его?..

И он пристально и серьезно посмотрел на меня.

Я сказал, что приду. И действительно, на другой день был в Севастополе на его похоронах и вынес всю эту церемонию, даже нес гроб до могилы. И не знаю, может быть, игра воображения, но мне он казался ужасно тяжелым и холодным, как лед, впрочем, может быть, это было следствие полученной раны, от которой шея сильно распухла.


## LXVIII


После похорон мы все пошли к нашему старому бастионному командиру, который позвал нас на пирог -- помянуть покойного.

Полковник жил уже не в прежнем маленьком домике, в котором я представлялся ему. Этот домик уже не существовал. На месте его лежала груда камней, которые постоянно разбивали неприятельские бомбы.

Пирог был невеселый. Разговоры не клеились. Мне казалось, что все смотрят на меня подозрительно и недружелюбно. Даже мои новые товарищи, двое офицеров с Малахова кургана, которые тоже были приглашены на поминки, и те, казалось, как-то косились на меня и были со мной холодно вежливы. Впрочем, все это, может быть, мне только казалось.

После обеда компания принялась за карты, а я незаметно вышел и отправился прямо в лазарет.

Мне хотелось куда-нибудь уйти от себя самого, и мне казалось, что в лазарете я могу это сделать. Дежурный доктор осмотрел меня.

-- Рана пустая, -- сказал он. -- Но есть маленькая контузия и при всяком осложнении может, пожалуй, перейти в менингит.

И действительно, вследствие ли простуды, нервного волнения или неизвестно отчего, но на другой день у меня явились лихорадка и легкий бред. Целую ночь мне казалось, что меня всего цедят постоянно сквозь какой-то черный флер, весь запачканный в крови.

Утром мне стало лучше, может быть благодаря мушке, налепленной на спину. Я проспал почти целый день и проснулся вечером, на закате солнца.

Подле меня лежал офицер без руки, уже не молодой, с удивительно симпатичным, умным лицом. Это был артиллерист -- Петр Степанович Миллинов.

Когда я проснулся, он долго, пристально смотрел на меня, свесив ноги с койки. Мне казалось, что он прислушивается, и я тоже стал слушать этот безостановочный гул выстрелов, который через правильные промежутки времени то ослабевал, то поднимался с новой силой. Точно постоянный прибой волн какого-то океана.

-- Музыка, -- сказал тихо Миллинов и подмигнул добродушно.

-- Адская музыка, -- решил я.

-- Нет! Зачем же адская-с? Ее устроили не черти, а люди-с, вероятно, от полноты братских чувств... Вот!.. У меня руку отняли. -- И он помахал остатком руки. -- Вас тоже благословили. -- И он добродушно засмеялся; засмеялся больше глазами, блестящими, серыми -- тогда как тонкие губы с длинными усами едва заметно улыбнулись и при этом резкие складки выступили по углам рта.


## LXIX


-- Я думаю, -- сказал я, -- что без этой музыки ни один народ, ни одно государство не простоят. Такова уж натура человеческая. Как ни хорошо жить в миру, а подраться еще лучше... (И я невольно вспомнил свою ссору с несчастным Туториным.)

Миллинов пристально посмотрел на меня и резко заметил:

-- Нет, вы ошибаетесь. В натуре человека гораздо больше стремления к покойной, халатной жизни, чем к воинственной. Но только дело в том, что воинственный-то народ -- самый беспокойный народ. Он, видите ли, всегда наверху и впереди. -- И он приподнял руку и потом быстро двинул ее вперед. -- Он всеми командует, распоряжается и увлекает...

-- Да как же, позвольте вас спросить, -- вскричал я, -- теперь, например, по поводу настоящей войны, как же нужно было распорядиться -- и при чем тут воинственный народ?!

Он ответил не вдруг, слегка прищурился и улыбнулся.

-- А вот причем-с, -- сказал он. -- Вам, вероятно, известно, что Коран заимствован из Евангелия и если вы когда-нибудь читали его, то верно заметили, что тот дух братской любви, справедливости, человечности проникает Коран и Евангелие. Кто же внес, позвольте вас спросить, меч раздора между мусульманами и христианами, кто изобрел "гяура"? -- Он несколько помолчал, глядя на меня вопросительно. -- Это вот он-с!.. Воинственный народ, которому прежде всего необходимо драться. Без этого он жить не может... Да вы сами же признали, что такова натура человеческая. Теперь позвольте вас спросить, если бы при вас кто-нибудь... даже из близких вам людей, из товарищей... начал поносить или говорить обидно о любимом вами человеке-с, о любимой вами женщине?.. Вы отнеслись бы хладнокровно к аттестации и не вошли бы в воинственный азарт? У вас руки не зачесались бы от избытка оскорбленного чувства?..

-- Да это вы что же? -- вскричал я. -- Вы говорите обо мне?! -- И я почувствовал довольно резкую боль в моей ране.

Миллинов посмотрел на меня с недоумением.

-- Я говорю о всяком человеке-с, не о вас одних. Я говорю, что мало ли есть каких поводов к тому, чтобы проснулся и заговорил в нас воинственный человек. Любовь, ревность, зависть, излишнее самолюбие... В особенности последнее. Это самое задирательное и действительное...

-- Так вы думаете, что причиной фанатической нетерпимости были люди?..

-- Никто, окроме (он говорил окроме, с ударением на о) натуры человеческой. В Коране дух мира, братства, а тем паче в Евангелии. А теперь в настоящем случае этим фанатизмом пользуются наши воинственные недруги. Втроем собрались: французы, англичане, итальянцы... Если б могли, то они и немца бы увлекли... До того им кажется солон и тошен русский царь и русский великий народ... У французов так это реванш за дядиньку, а у англичан виды на Турцию. Ну а итальянец... этот уже пошел бескорыстно, платонически. Вот и воюют-с! Делают кровопускание человечеству. У меня вот руку отняли. -- И он помахал своей культяпкой. -- Вас тоже куда-то подстрелили.

-- Так вы думаете, что причину нынешней войны надо искать в фанатизме мусульман по отношению к христианам...

Он посмотрел на меня.

-- Нет-с... Глубже. Ее надо искать в воинственном духе человека.

Он помолчал. На высоком лбу его появились морщины. И потом тихо начал, как бы высказывая самому себе. И то, что он высказал, остается и до сих пор так же ясно в моей памяти, как будто я сейчас все это слышу и вижу его самого перед собою.


## LXX


-- Вы как бы думали? -- начал он. -- Отчего этот воинственный дух существует в человеке?.. Оттого-с, что каждый человек старается как можно шире размахнуться, а так как кругом его стоят другие, так он непременно кого-нибудь да ушибет; оттого-с, что каждый человек думает, что для него только одного-с созданы небеса и земли, и воздух, и воды и что один он стоит в центре пира...

-- Вы ошибаетесь, -- возразил я, -- есть много людей не эгоистов, которые забывают о себе и думают только о других.

-- Позвольте-с, позвольте-с, -- прервал он меня нетерпеливо и слегка заволновался. -- Это совершенно верно-с. Только всякий не эгоист и думает, и чувствует именно так-с, как я говорю; ибо таков уж закон природы... И вот этот-то закон должно победить в себе.

-- Как так?! -- удивился я... -- Победить закон природы!

-- Да-с! И не забывать, что первый и злейший враг наш есть она, именно эта-с природа -- злая наша мачеха, которая, тем не менее, нас и греет, и питает.

Я невольно улыбнулся.

-- Что же это вы защищаете или проповедуете аскетизм?!

Он махнул рукой.

-- Нет-с! До аскетизма тут далеко. Это простой-с прием, который можно выразить так: не думай и не заботься о себе больше, чем ты заботишься о других...

-- "И люби ближнего своего, как сам себя", -- добавил я полунасмешливо. -- Это давно известно.

-- Да-с, давно известно, очень давно-с, тысячу восемьсот пятьдесят шесть лет, да только до сих пор мы этого не поняли... И вот почему я и говорю: прежде всего надо победить в себе природу, чтобы не размахиваться широко.

-- Но согласитесь, что нельзя себя заставить насильно любить кого-нибудь. Тут дело симпатий и антипатий. Дело невольное...

-- Совсем нет-с! Совсем нет-с! -- заговорил он и опять заволновался. -- Надо постоянно помнить, что каждый человек -- прежде всего -- есть человек. В каждом человеке есть что-нибудь доброе, человечное, и вот это-то человечное и есть самое дорогое-с. Его надо беречь и сохранять, и воспитывать... как дорогое растение. Вы чувствуете влечение, заметьте, человечное влечете, к преступнику, которого казнят, вам жаль его... Или к врагу, когда этот враг лежит, умирающий, у ваших ног. И как бы ни был вам антипатичен этот враг, вы уж непременно-с его пожалеете. Это верно-с!.. Даже если бы он лишил вас самого дорогого или просто оскорбил это дорогое для вас...

И мне живо представился умирающий Туторин... "Но зачем же, -- подумал я, -- он как бы нарочно намекает на одно и то же?"

-- А что такое это дорогое для вас? -- позвольте вас спросить-с. -- И он быстро привстал с постели и взял меня за рукав рубашки. -- Это-с, что я люблю, -- ответил он внушительным шепотом. -- Это мое-с! Моя симпатия, то, что мне принадлежит. И этого ты трогать не смей! Не смей! Не смей!..

И он слегка засмеялся добродушным смехом и опять сел на свою постель.


## LXXI


Он глубоко вздохнул, помолчал и тихо развел руками.

-- Как ни думай, ни рассуждай, -- начал он, -- а вся загвоздка-с в этом я. Плохо, коли узды на него нет. Оно все бы, кажись, захватило, и сказало бы: это мое! Лапу к нему не протягивай!..

-- Это вы что же? -- спросил я. -- Против собственности?

-- Н... нет. Зачем же-с? Я только думаю: если у меня, например, это одеяло, а вам укрыться нечем от холода, так ведь, кажется, по справедливости, следует этим одеялом поделиться с вами... Так ведь нет, говорят, выйдет глупо!.. Коли ты разрежешь одеяло, то и сам не согреешься, и твоему соседу не поможешь. А коли укроешься вместе с ним одним одеялом, то... Что же за удовольствие?! (Заметьте это, пожалуйста: что за удовольствие!) От него, от соседа, может быть, воняет. Он храпит, ворочается... А что сказал Христос? А?! Последнюю рубашку сними и отдай неимущему. Вот это любовь-с! Это человечность-с!

И он опять вскочил с постели и заволновался.

-- И вот-с вы посмотрите кругом, да подумайте, что всякий думает о себе больше, чем о другом. И ведь это все-с, все...

-- Ну, вы опять увлекаетесь, -- поправил я его, -- где же все?!

-- Все-с! И народ, и народы, и государства. Каждый о себе и как можно больше о себе. Мне сила и богатство, и слава, а соседу кукиш с маслом... И вот отсюда, отсюда все зло и мерзости...

-- Хорошо! Допустим это, -- сказал я, -- но если все так думают и делают, то как же вы переделаете весь свет?!

Он не сразу ответил.

-- Исподволь, понемножку-с... можно. Ведь медведя учат плясать-с... Я вот расскажу. У нас в Туле я устроил маленькое общество (Я ведь туляк.) На этих человечных началах, понимаете?.. Ну, сперва было хорошо пошло. Собралось нас человек десятка два и дали все клятвенное обещание: жить для самих себя по-братски и другим помогать. И если кто будет нападать или обижаться на кого-нибудь из наших, то защищаться всем гуртом... не жалея живота...

-- Это вы, значит, устроили ассоциации.

-- И... нет. Так, знаете ли, маленькое общество.

-- Ну и что же?

-- Запретили-с. И даже предводителю была большая неприятность; в Петербург вызывали для объяснения. А губернатору строжайший выговор...

-- Ну, вот видите ли. И тут препятствие...

-- Это что-о-с? -- И он махнул рукой. -- Внутренние препятствия страшны! Вот что-с. Коли я что хочу, то сделаю. А вот коли так себе-с, и хочу, и не хочу, то всякое внешнее препятствие и кажется неодолимым... Вот что-с!.. Да, это еще придет, -- начал он вдруг с одушевлением. -- Поверьте, придет. Иного пути ведь нет. Не удалось мне, удастся другому, не в Туле, так в Москве... А так существовать нельзя-с. Этак мы все, рабы Божьи, в чертову яму упадем. Всенепременно-с! Все друг другу горло перегрызем... Это верно-с...

И не успел он договорить, как в соседней зале раздался страшный удар и гром, стоны, крики. Мы с ужасом вскочили и бросились к дверям этой залы.


## LXXII


Нам представилась новая картина разрушения.

Какая-то шальная бомба залетела сюда, пробила крышу и разорвалась во время падения. В потолке зияла огромная пробоина. Осколки бомбы валялись везде на полу, засели в стенах. Вся зала была наполнена удушливым, вонючим дымом, и среди этого дыма стонали и корчились несчастные раненые.

Но около них уже хлопотала прислуга. Явились носилки. Раненых уводили, уносили и через несколько минут остались в палате только мы, любопытные зрители, прибежавшие на место катастрофы.

Мы с Миллиновым посмотрели друг на друга.

-- Вот, -- сказал он. -- Еще кунштюк человеческой музыки! Теперь и здесь в Николаевском госпитале нет убежища для несчастных... Придется, пожалуй, строить бараки на южной... -- И он медленно повернулся и пошел к своей койке. Я пошел за ним.

На меня тяжело подействовало его замечание, что теперь и здесь нет "убежища". Спрятаться негде и некуда тем, которые уже пострадали. И это мне представлялось тогда, да и теперь представляется, верхом бесчеловечия.

Через пробоину теперь резче раздавался гром выстрелов. Они гудели в больших, высоких палатах госпиталя, то усиливаясь, то снова ослабевая.

Я помню, подумал тогда: отчего же им еще более не усилиться? Отчего не подняться, наконец, этой волне во весь рост и не залить всего "темного пути", и мне снова вспомнились ее слова: "О если бы было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который люди зовут землею. Если б от этой искры он вспыхнул, как порох, и разлетелся бы вдребезги! О! Какое бы это было наслаждение!" И я вспомнил ее дикий, истерический хохот.

Я взглянул на Миллинова.

Он сидел задумавшись, и на его лице было столько кроткого, ясного покоя, что я невольно подумал: "Вот душа, в которую не доходят и не могут зaплeснуть ее волны "темного дела""!

Почти всю эту ночь мне не спалось. То, что мне высказал Миллинов, утянуло меня мало-помалу. И чем более я вдумывался в это громадное значение эгоизма, тем более он мне представлялся всем корнем зла, которое порождает "темное дело".

"Если бы, -- думал я, -- все больше заботились о других, чем о самих себе, то все приняло бы другой вид и другое направление. Исчезли бы бедность и тщеславие, братоубийство и буржуазия... Да разве это возможно!"

Помню, пред рассветом мне привиделся сон, который сильно взволновал меня. Я видел Лену, светлую, блестящую, сперва в каком-то далеком тумане. Но потом я вижу, что я лежу больной, раненый, а она наклонилась надо мной и плачет. Я хочу сказать ей: "Лена! Дорогая, милая, мы опять вместе!" Хочу обнять ее и не могу. И руки, и ноги мои окутаны черным флером. Я плачу, рвусь к ней и не могу пошевелиться.

От сна разбудил меня Миллинов.

-- Вы стонете и плачете-с, -- сказал он. -- Должно быть, видите тяжелый сон, а проснуться не можете, это иногда бывает-с, если на спине лежа спишь.


## LXXIII


Сон этот имел странное влияние на мои чувства. Они точно раздвоились. С одной стороны, мне представлялось что-то тихое, покойное, светлое, и все это олицетворялось в моем представлении в виде Лены и Миллинова. С другой -- "темное дело", "темный путь" и она, с ее мучительными, жгучими черными глазами и вся закутанная непроницаемым черным флером.

Я очень хорошо понимаю, что то и другое представление были болезненны. Это было следствие, может быть, моей раны или возбужденного состояния. Странно то, что вместе с этим чувством ко мне вернулось и то первое впечатление тяжелого кошмара, которое прежде производили во мне ее глаза. Но всего страннее, что тот престиж, тот ореол страдания, которым была окружена она в моем представлении, исчез. Воспоминания и мысль о ней сделались теперь чем-то неприязненно тяжелым, мучительным, и это мучительное прямо из моего сердца смотрело на меня неподвижными голубыми глазами умирающего Туторина.

"Зачем я убил его?!"

"Да разве я убил его?!"

Через два дня Миллинов выписался из госпиталя.

На соседнюю койку положили какого-то офицерика, пустого и глупого, который до тошноты надоедал мне своей болтовней. Он хвастался своими любовными подвигами и победами, которые он будто бы совершал в Курске, хвастался своими поместьями, рысаками, гончими, оранжереями, лесами, лугами, наконец начал рассказывать о своей лошади Джальме, которая может живых раков есть.

-- Так, знаете ли, ей дадут, она за хвост возьмет, и гам!.. Проглотит совсем живого.

Я на другой же день сбежал от этого надоедника, выписался из госпиталя и отправился к себе, на Малахов.

Это было рано утром, и только что я вошел на наш бастион, как оглушительный выстрел встретил меня и густое облако дыма покрыло всю мою батарею.

-- Вот тебе! Получи и распишись! -- кричал четвертый батарейный Иван Кисов -- солдатик-юморист. -- И у нас есть маркела!.. Сама прет!

-- Что это такое? -- спросил я, подходя к батарее.

-- На попа, Ваше-бродие.

-- Что такое на попа?

Я обратился к комендору.

Но прежде необходимо объяснить, что численное превосходство в орудиях, и в особенности в мортирах, у неприятеля было громадное. И вот против этой-то беды ухитрился придумать средство наш русский солдатик.

Я подошел к площадке батареи. В ней была вырыта довольно большая яма и на дне ее плотно вбита в землю казенная часть от неприятельского орудия. Вот этот простой снаряд и служил импровизированной мортирой. Из нее стреляли брандекугелями "на попа". Но что означало это "на попа" -- я не мог добиться.


## LXXIV


Для меня опять потянулись тяжелые, бездельные, скучные дни, и я не помню теперь, сколько прошло этих дней, знаю только, что шла вторая половина августа.

Силы неприятеля росли, а наши убывали. Он теснее и теснее обхватывал нас губительным кольцом своих мортир. Он посылал к нам каждодневно несколько десятков тысяч снарядов, усиливал до невозможного навесный огонь, так что дело разрушения все шло crescendo и дошло наконец до того, что мы не успевали восстанавливать наши амбразуры.

"Наши верки [Отдельные части воинских укреплений, составные части крепости] (действительно) страдали", как доносил Меньшиков Государю в депеше, которая была публикована в "Русском Инвалиде".

Несколько раз мне хотелось бросить это "темное дело" разрушения и бежать куда-нибудь в спокойный тихий уголок, но мне представлялась Лена, ее последние речи, ее внезапный отъезд, и мне казалось странным, непозволительным бросить это "темное дело", над которым трудится с таким самоотвержением столько русских сил. Притом куда же я мог убежать от внутренней тоски, от этого внутреннего "темного дела", от этой нескладицы и безобразия, которые смотрят из всех щелей нашей русской, безобразной жизни!..

И я оставался и жил как автомат, ожидая не сегодня так завтра неизбежного конца, благо внутри меня все как-то осело, одеревенело. Я целые дни проводить на батарее и весьма серьезно хлопотал о верности прицелов.

Несколько раз я ходил в Севастополь. Раз встретил княжну; она куда-то быстро проскакала с Гигиновым и Гутовским по направлению к северной стороне. Я поклонился ей, она кивнула мне головой и пронеслась мимо.

При этой встрече что-то поднялось, закипело в сердце, но это не была любовь. Тотчас же при этом мне вспомнились кроткие, умирающие глаза Туторина, и какое-то тяжелое чувство сжало сердце.

Но через несколько дней судьба судила мне с ней встретиться снова.

Должно сказать, что я в эти дни довольно близко сошелся с моими прежними товарищами по 5-му бастиону, и один раз Сафонский предложил штабс-капитану и мне отправиться посмотреть на наши подземные работы.

-- Это весьма любопытно-с, -- рассказывал он. -- Там совсем другая жизнь, другая атмосфера. А у меня есть знакомый сапер, Иван Иванович Бурундин, он нам все покажет и расскажет.


## LXXV


Мы уговорились отправиться на другой день в 7 часов утра на редут Шварца и оттуда спуститься в подземелье.

В редуте я совершенно неожиданно встретил Миллинова и весьма обрадовался этой встрече. Он также захотел присоединиться к нам.

Вчетвером мы спустились по пятнадцати ступенькам вниз, в довольно широкую подземную галерею, или потерну. В ней была квартира Бурундина, то есть землянка в сажень вышины и в семь шагов длины и ширины. Впрочем, эта землянка была убрана довольно комфортно. На столе, покрытом хорошенькой салфеткой, горели две стеариновые свечи. Перед столом было небольшое кресло. В углу -- этажерка с книгами.

Бурундин, высокий блондин с большими баками и бледным лицом, принял нас очень любезно и почти тотчас же повел нас в галереи. Мы прошли небольшой ров и вошли в первый, верхний, коридор.

Он был настолько узок, что два человека не могли идти рядом, и настолько низок, что приходилось идти, нагнув голову. Его освещали стеариновые свечи, вставленные в железные подсвечники с заостренными ручками, которые были воткнуты в земляные стены. Свечей было довольно, но они горели тускло в этой душной, спертой, подземной атмосфере. Дышать было тяжело, коридор все больше и больше понижался и незаметно спускался в землю.

Наши голоса становились глуше. Здесь не слышно было обычной музыки Севастополя, а все было тихо, покойно, как в могиле.

Вдруг среди этой тишины где-то вдалеке раздались чуть слышные голоса. Бурундин остановился и повернулся вполоборота к выходу, остановились также саперы, которые сопровождали нас, со свечами в руках.

Голоса близились, раздавались шаги нескольких человек, и вот вдали показались свет и группа людей, которые, разговаривая, медленно подвигались к нам.

Впереди шел Гигинов, за ним Гутовский, за ним княжна, а позади ее Тоцкий, еще несколько штабных и саперы со свечами.

Подойдя к нам, Гигинов раскланялся с Бурундиным и попросил позволения осмотреть подземные работы.

-- Я здесь являюсь официально, -- прибавил он и, вынув бумагу, подал ее Бурундину. -- Но я прошу позволения для моих товарищей и для княжны Барятинской, которой позвольте представить вас.

Бурундин молча наклонил еще ниже голову перед княжной, которая выдвинулась вперед, пробормотал что-то и спрятал бумагу.

Затем он так же молча двинулся вперед, и мы пошли за ним длинным хвостом.

Я шел подле Сафонского. Сзади нас шли штабс-капитан и Миллинов.

-- Вот черти принесли! -- сказал мне шепотом Сафонский. -- Вы посмотрите, с нами случится какое-нибудь несчастье. Это верно!

-- Полноте! -- сказал я. -- Что за предрассудки! Это просто предубеждение...


## LXXVI


Мы шли минуты три или четыре, вероятно, не больше, но мне они показались целым часом. Княжна шла рядом с Бурундиным. Нас отделяли от них штабные гости. Чем далее шли мы, тем ниже становилась галерея, тем тяжелее было дышать, и спертый, землистый, гнилой воздух, точно тисками, сдавливал голову и грудь.

Мы пришли наконец к небольшой нише, где стоял, нагнувшись, сапер и держал в руках зажженный фитиль.

-- Вот здесь, -- сказал Бурундин, нагибаясь к земле, -- проведен фитиль к мине. Эта мина должна как раз подойти под неприятельские работы; я вас сейчас поведу прямо к ней.

Мы все теснились ближе к нему, и почти каждому он принужден был повторить объяснения.

-- А это что в стене? -- допрашивала княжна, указывая на конец какой-то черной палочки.

-- А это и есть начало фитиля. Это и зажигают. И состав, которым он обмазан, таков, что он может быстро гореть в этой трубке, в которой он заложен под землей.

Мы пошли дальше и вскоре принуждены были спуститься по сорока ступенькам во вторую нижнюю галерею. Она была еще уже и ниже. Пришлось идти в одиночку.

Вдруг княжна остановилась.

-- Что с вами? -- обратился к ней Гутовский.

-- Мне дурно! -- сказала она. -- Я уйду!..

И она быстро повернулась и пошла назад. Все расступились перед ней.

-- Куда же вы одни пойдете?! -- вскричал Гутовский. -- Я провожу вас.

-- Нет! Нет! Не смейте! Я одна дойду.

И она быстро пошла, нагнув голову.

На меня вдруг налетело опять чувство сожаления к ней. Я взглянул на нее, уходящую одинокой, беспомощной. "Может быть, она упадет где-нибудь в душном земляном коридоре, без воздуха. Может быть, с ней сделается истерика". И я бросился за ней.

Я скоро нагнал ее. Она быстро обернулась и таким повелительным твердым голосом проговорила:

-- Не смейте провожать меня, я одна дойду.

Этот голос тотчас же напомнил мне ее сентенцию: "Вы как всякий мужчина, желали бы видеть во мне, женщине, слабое, хилое существо, которое каждую минуту готово прибегнуть к вам, под крылышко..."

Я остановился, а она пошла еще быстрее. Я смотрел долго ей вслед, пока она не исчезла в тумане, сквозь который тускло мерцали свечи.

Несколько мгновений я стоял и не решался, идти ли за ней, к выходу, или снова глубже погружаться в этот могильный склеп, в котором глохнет голос и прерывается дыхание?

Вдруг страшный удар потряс все это подземелье. Я был буквально отброшен шага на три. Все свечи мгновенно потухли. А вдали где-то слабо зазвучал ее истерический хохот.


## LXXVII


Мне кажется, на несколько мгновений я потерял сознание. По крайней мере, когда я пришел в себя, то я увидал, что меня поднимают и кладут на носилки.

-- Зачем? Куда?! -- вскричал я.

Один сапер, унтер, со свечой наклонился ко мне и спросил:

-- Ваше-бродие никуда не ранены? Может, сгоряча нечувствительно...

-- Нет! Ничего, -- сказал я, и приподнявшись, насколько было возможно в этом низком коридоре, расправил и ощупал свои руки и ноги.

Саперы с носилками пошли дальше. Со мной остались только двое со свечами, и они проводили меня к выходу.

Когда я вышел на свет Божий из этой темной, душной могилы, то мне казалось, что я воскрес. Я с таким наслаждением вдыхал чистый воздух и прямо отправился к себе, на Малахов.

Вечером я узнал ужасную новость. Сафонский, штабс-капитан, Миллинов, Гутовский и Гигинов, одним словом, почти вся наша компания, почти все, которые утром ходили осматривать подземные работы, были убиты. Мину или неприятельский камуфлет взорвало под ними и разрушило ту галерею, в которой они были.

Я тотчас же отправился на редут Шварца, чтобы там, на ближайшем месте к катастрофе, узнать о ней.

-- Как и что там произошло, я положительно не умею вам объяснить, -- говорил лейтенант Кольтюков. -- Только штабс-капитана Шалболкина вы знали?

-- Как не знать.

-- Убит-с.

-- Сафонского знали?

-- Да как же не знать -- ведь я с ними со всеми служил на пятом бастионе.

-- Разорван-с... одни куски собрали.

-- Да ведь я был с ними... Там вместе в галереях...

-- А-а! Были?..

-- При мне и взрыв произошел.

-- Да! да! да!.. А вот что замечательно, сапер, который был на часах у запальника... тоже убит... Как, отчего -- неизвестно... а убит...

Я отправился в Севастополь, куда перевезли тела убитых. Там они лежали, на берегу, на Николаевском мыске, в часовне, лежали рядом, страшно обезображенные. Только один Миллинов лежал как живой и грустно улыбался.

Я припомнил наши недавние беседы с ним -- и невольно перекрестился; невольно попросил мира и покоя этой светлой душе.


## LXXVIII


Когда я вышел из мрачной часовни, тускло освещенной свечами, который горели в руках убитых мертвецов, то солнце уже село и красный закат стоял над полуразрушенным Севастополем.

Он весь смотрел какой-то грустной, мертвой развалиной, а там, направо, горели огоньки на неприятельских пароходах и шла непрерывно "адская музыка".

Ко мне подошел матросик и снял шапку.

-- А я, ваше-бродие, уже два часа искамши. Был на Малаховом, послали к Шварцу. Был там. Говорят там: в город пошедши... Вот-с приказано отдать...

И он протянул мне небольшую записочку, запечатанную гербовой печатью. В записке вот что было написано по-французски, мелким, неровным женским почерком.

"Приходите скорее. Я в ужасном беспокойствe. Я просто умираю. -- Я люблю вас.


Зинаида В."


Я догадался, что записка была от нее. И в один миг все мрачные впечатления, все ужасы и тяжелые тревоги исчезли. Кровь прилила к голове, к сердцу. "Она, она любит меня!.. Она зовет меня!.."

И я бросился как сумасшедший туда, на Северную, в маленький, беленький домик ботбоцмана Степана Свирого.

Я не шел, я бежал и передохнул только тогда, когда до домика оставалось всего несколько шагов. На нем было отражение красного зарева заката. Орешина потемневшими черными ветвями как-то грустно наклонилась над ним.

Я постучал в двери, никто не ответил. Я толкнул их. Они отворились, и я бросился в первую комнату.

Посередине нее стояла она.

Она была в белом легком пеньюаре, ее черные густые волосы были в беспорядке, распущены. Глаза ее дико горели. В них стояли слезы. Она протянула ко мне руки, и широкие рукава соскользнули с них и обнажили их все, во всей их неподражаемой красоте.

Она силилась что-то проговорить и не могла. Я подошел к ней, и она обеими руками крепко ухватилась за мою руку и в полузабытье упала ко мне на грудь.

Я чувствовал, как вся она трепетала и как этот трепет быстро замирал. Я обхватил ее, я хотел прижать ее к моей груди, но голова ее закинулась назад; глаза закрылись, руки ее выскользнули из моих и упали вниз, как у мертвой, да и сама она тихо выскользнула и упала к моим ногам.

Не помня себя я схватил ее, поднял и в одно мгновение перенес в другую комнату. Там я бережно опустил ее на широкий турецкий диван, на тот самый диван, на котором я застал ее тогда, больную и грустную.

Потом я осмотрелся кругом, ища, нет ли чего, чем бы привести ее в чувство. Я бросился в другую комнату, из нее в кухню. Нигде не было живой души. Только в кухне черная кошка отчаянно мяукала и кинулась ко мне ласкаться.

Я захватил ковш воды и вбежал назад к ней.


## LXXIX


Я намочил платок в воде и хотел приложить ей к голове, но она очнулась, порывисто поднялась и села. Брови ее сдвинулись. Несколько мгновений она старалась прийти в себя, потом вдруг закрыла глаза рукой и закусила дрожащую губу. Из глаз ее покатились слезы. Но она быстро отерла их, отодвинулась на одну сторону дивана, стремительно схватила меня за руку и усадила подле себя.

Я хотел что-то сказать, о чем-то спросить, но она подняла палец и тихо прошептала:

-- Молчи!.. Ни слова!..

И она смотрела мне прямо в глаза. И сколько любви, счастья было в ее глазах! Они щурились, меркли, снова загорались. Какая-то шаловливая детская улыбка то выступала на ее губах, то снова исчезала.

Она тихо, незаметно придвинулась ко мне и положила голову на плечо.

Я робко обнял ее. Я чувствовал, как сильно, какими-то глухими ударами, колотится ее сердце, как волнуется ее грудь, как щекочут мою щеку ее шелковистые ароматные волосы и как горячо ее дыхание...

-- Мне стало жалко тебя... -- зашептала она чуть слышно, прерывающимся шепотом. -- Одного тебя. Целый день я мучилась, страдала... Я думала, что и тебя я также убила... как этих...

-- Кого?.. -- спросил я невольно.

-- Тех, которые были вместе с нами, в этом подземелье.

Легкая дрожь пробежала у меня по всему телу.

-- Так это ты?.. Это вы зажгли мину?..

Она молча кивнула головой и посмотрела на меня с злобной радостью.

Я невольно отшатнулся от нее.

Но она быстро придвинулась ко мне, обхватила меня обеими обнаженными, атласистыми горячими руками и заговорила страстным шепотом, в котором звучали слезы:

-- Не отвертывайся от меня!.. Не бросай меня, мой милый, милый, дорогой мальчик! Я сегодня узнала, почувствовала, по той боли, с которой я думала о твоей смерти... как я люблю тебя... (Она еще крепче прижалась ко мне и чуть слышно зашептала над моим ухом.) Что нам до людей, до крови, до их грязи?! Мы убежим с тобою, с одним тобою, в укромный незнаемый уголок, мы отнимем от судьбы, от глупой природы наше счастье и... будем довольны... веселы... блаженны. (Она обхватила обеими руками мою голову и повернула к себе. Она смотрела прямо мне в глаза своими жгучими, страстными глазами. Она плакала и смеялась каким-то порывистым, истерическим смехом.) -- Я сегодня, -- шептала она, -- узнала, что есть на земле счастье... Оно в тебе... в твоей любви...

И она расправляла мои волосы своими дрожащими, горячими пальцами. Эти пальцы запутывались в волосах. Я чувствовал на моей щеке ее горячую обнаженную руку, чувствовал ее горячее дыхание и нежный одуряющий запах гелиотропа...

Голова моя закружилась, я обнял ее и жадно прильнул к ее горячим губам...

Она дико вскрикнула и отшатнулась.

-- Нет, не тронь меня, не тронь, не тронь!.. -- закричала она с ужасом и схватила маленький лезгинский кинжальчик, который лежал у нее на столике, на книге и служил ей, вероятно, как coupe-feuille [Нож для разрезания бумаг].


## LXXX


Она повернула этот кинжальчик прямо острием ко мне. Она далеко вытянула вперед свою левую руку и повторяла дрожащим шепотом:

-- Не тронь, не тронь! Дорогой, милый мой!

Я схватил ее руки и страстно целовал их; я не помню, что я шептал ей среди безумных ласк, в отчаянии, в бешенстве страсти... Я чувствовал только, что силы оставляли ее... Она отдавалась мне с нервным истерическим смехом...

И вдруг она тихо вскрикнула, и в то же мгновение я почувствовал резкую боль, я почувствовал, как что-то холодное, острое врезалось в мою спину около позвоночного столба... Какой-то туман на мгновение застлал мои глаза.

Я помню сквозь этот туман, как она обнимала и шептала надо мной.

-- О Miо саrо! Nо amore!.. [О мой дорогой! Любви нет!..] -- Я помню как сквозь сон ее дикий истерический хохот, помню Миллинова, который смотрел на меня прямо своими добрыми, кроткими глазами, помню чьи-то похороны, марш, гул, кровавые нити... И затем все исчезло...

Я две ночи провел без памяти, в постоянном бреду и очнулся на третьи сутки, с головой, обложенной льдом, очнулся снова в Николаевском госпитале, только в другой, небольшой палате, где лежали тяжелораненые.

Я очнулся от сильного сухого кашля, от которого явилась острая боль в спине и в груди. Подле меня стоял Корзинский, стоял еще кто-то, несколько человек, не помню кто.

-- Лед чаще переменять, -- говорил тихо Корзинский подле стоящему фельдшеру. -- И если бред продолжится, то еще дай лекарства.

Затем он наклонился ко мне и спросил почти шепотом.

-- Что вы? Как себя чувствуете?..

-- Боль здесь и здесь, -- проговорил я... -- пить... пить хочется...

Он велел дать мне пить и тихо проговорил кому-то, кто стоял позади него:

-- Он очнулся... Теперь только бы прервать лихорадку... а там увидим.

Не знаю, был ли у меня возбужден слух, но я ясно слышал эти слова.

-- Доктор, -- сказал я, слегка дотронувшись до его руки. -- Я ранен?..

-- Да, вы ранены.

-- Опасно?

-- Это мы после увидим. Обстоятельства укажут. Теперь главное -- необходимо беречь силы. Полное спокойствие!..


## LXXXI


В воспоминании об этом тяжелом для меня времени оно представляется мне каким-то смутным, печальным сном. Более двух недель я пролежал в госпитале, и почти все это время я был в полузабытье.

Помню, раз к моей койке подошло двое докторов: Корзинский и Федор Федорович Штейн -- тот самый, который еще недавно лечил мою рану на шее. Они говорили шепотом.

-- Вся беда в том, -- говорил Штейн, -- что повреждение явилось с осложнением. Еще не успели пройти последствия менингита, как снова были поражены оболочки спинного мозга... И при этом, заметьте, вот что худо: она проткнула ему почку...

-- Это едва ли...

-- Как едва ли?.. А отчего же кровавые выделения, кровь?!

Они поговорили еще несколько минут, но я уже не мог их слышать. Я снова впал в забытье.

Припомнив потом, во время резкой боли в спине, их слова, я вспомнил при этом все, всю сцену бреда, опьянения любви и резкую боль от удара кинжалом...

Что-то смутное, тяжелое, как черная тень, прошло по сердцу, и оно мучительно забилось.

Помню раз, вечером, какой-то неясный шум, спор, какие-то тени двигались около меня, и среди этих теней я различил ее, она была вся закутана в черный флер. Она медленно, осторожно подходила ко мне. Ее держали под руки.

Она устремила на меня свои испуганные большие черные глаза, и я помню, как при слабом свете ночника блестели слезы, которые катились из этих глаз... Она что-то шептала и тихо всхлипывала и вдруг со стоном бросилась ко мне, но ее удержали и увели. И я услыхал, как раздались в соседней палатке ее дикие взвизгивания и громкий истерический хохот, от которого нестерпимый холод пробежал по всем моим членам.

После этого я не мог вспомнить о ней без ощущения какого-то подавляющего ужаса и озноба.

Ничего ласкающего, притягивающего, никакого влекущего чувства не было в этом воспоминании.

Куда же девались эта любовь, это сожаление, сострадание к ней?! Неужели все это было напускное, деланое?!

Во время моей болезни мне часто представлялась Лена. Иногда она, как светлая, белая тень, стояла предо мною. Но все черты, весь облик ее были так неясны, туманны. Я хотел всмотреться, уловить эти черты, но... она исчезала или превращалась в сиделку, в сестру милосердия.

Один раз -- помню, это было ночью, при слабом свете ночника -- мне она живо представилась, опять в белом и опять красный крест на груди. Я долго смотрел на ее печальное, бледное, исхудалое лицо, на ее кроткие, словно поблекшие глаза. Она не исчезала, как прежде. Она прямо, неподвижно смотрела на меня.

-- Лена! -- прошептал я чуть слышно. Она покачнулась, отвернулась на мгновение и затем снова обернулась и тихо подошла ко мне.


## LXXXII


-- Лена! -- повторил я радостно и протянул к ней дрожащие руки.

-- Что ты? -- спросила она так тихо, что я едва мог расслышать.

-- Лена! Ты, ты здесь?..

-- Ну да! Я здесь... Лежи, лежи смирно... или я уйду.

И она села на табурет, подле койки.

-- Лена... Родная моя!..

Слезы застлали мои глаза. Они сдавили мне грудь. Я чувствовал, как припадок какого то судорожного, истерического плача подступал к горлу. Я захватил зубами платок, закрыл глаза и старался всеми силами души побороть этот невольный порыв. Я пробыл так несколько мгновений, затем открыл глаза и снова с любовью устремил их на нее. Она, казалось, сидела, как прежде, на том же табурете... То же платье... Но это не была Лена. Это была высокая, толстая сестра милосердия...

-- Где же она?! -- вскричал я, вскакивая.

-- Лежите, лежите смирно! -- испуганно заговорила сиделка и вскочила с табурета. -- Вам вредно, опасно всякое движение и волнение.

-- Где же Лена?!

-- Вам что-нибудь показалось, представилось... Лежите смирно!..

Я в испуге и недоумении опустился на подушки. Голова кружилась. Сознанье исчезало. Неужели это был бред, галлюцинация?! Мне казалось, я еще слышал ее тихий, знакомый, родной голос. Никогда она не представлялась мне с такой ясностью, отчетливостью. Никогда возврат к действительности не был так невыносимо тяжел для меня, как в этот раз. "Нет!" -- не может быть, думал я. Она была здесь. Я видел ее, слышал ее голос. Мне надо просто притвориться, терпеливо ждать. Она снова покажется. И я собрал все силы насколько мог.

Но сил было немного, и эти немногие тихо, незаметно исчезали с каждым днем. Мне казалось, что я лежу уже целый год -- и что осада Севастополя должна быть вечна. Какие-то неопределенные тени бродили кругом меня, мелькали в глазах, медленно кружились и исчезали. Я старался сосредоточить мое внимание, припомнить, различить, что меня окружало, и не мог. Голова кружилась, постоянный шум в ушах, постоянная адская музыка в голове. Мне казалось, что опять все стреляют "на попа" -- и каждый раз, при каждом выстреле осколки бомбы ударяют мне в виски.

Один раз, помню, вечером, когда я с трудом приподнимал дрожавшие руки и уже не мог поднять головы, из массы мелькавших теней выделилась одна в длинной темной рясе, с седой бородой. Она тихо подошла ко мне и села на мою кровать. Я помню ясно, как на груди этой тени выделялся небольшой ящичек и как свет ночника падал и дробился на кресте, на этом ящичке и на его выпуклых металлических украшениях.


## LXXXIII


-- Господь посылает милость грешникам, чтобы спастись душам их и благодатью напутствует их в жизнь вечную, -- сказала тень тихо и внятно, и я по тяжелому, удушливому запаху ладана сообразил и определил, что это должен быть священник.

До этой минуты я не думал о возможности умереть, напротив, никогда, кажется, желание жить, жить вместе с моей доброй, родной Леной не было во мне так сильно, как теперь.

Я почувствовал, как холодный пот выступил у меня на лбу, как все заметалось, закружилось в моей слабой голове и как перед моим сознаньем медленно раскрылась дверь в вечную, таинственную область, в которую я не верил.

Священник что-то тихо говорил мне. Я с трудом улавливал и понимал его слова.

-- Совлечь с себя одежду ветхого человека, -- говорил он, -- совлечь темное рубище, дело плотских хотений.

"Темное дело" -- промелькнуло в моей голове, и сердце сжалось тяжелым чувством.

-- Предстать перед страшным, праведным судом в одежде брачной...

-- Я не верю!.. -- прошептал я и отвернулся. Голова сильнее закружилась.

Помню, он посмотрел на меня с каким-то недоумением, потом положил правую руку мне на грудь и поднял глаза кверху.

-- Господи! -- прошептал он глухим дрожащим голосом. -- Не хотяй смерти грешника, просвети, милосердия полный, светом твоим праведным душу несчастную, готовую предстать на суд твой!

При этом я ясно видел, как выкатилась из его правого глаза крупная слеза и медленно покатилась по впалой щеке. Что-то словно заволокло мне голову и подступило под сердце. Я повернулся и взглянул прямо налево.

Там -- в кучке людей, около кровати, впереди всех я увидал ее -- бледную, грустную и заплаканную.

-- Лена! -- хотел вскричать я, но голос не слушался, слова не сходили с запекшихся губ, и слезы заволокли мне глаза.

И вдруг словно тяжесть скатилась с сердца. Я понял, не головой, но этим просветленным умиленным сердцем, что есть что-то иное, высшее, светлое за этой волной страшного "темного дела".

Силы мои вернулись. Я схватил священника за его сухую костлявую руку и, весь просветленный радостью, проговорил тихо, но внятно:

-- Я верю!..

Но тотчас же сознание оставило меня, я что-то еще шептал, но бессознательно и когда через несколько мгновений я снова раскрыл глаза, то увидал, что священник стоит надо мной нагнувшись и держит в дрожащей руке маленькую золотую ложечку.

Я приподнялся и принял причастие.

"...Во оставление грехов и в жизнь вечную!" -- тихо и прочувствованно произнес священник...


## LXXXIV


Может быть, сильное волнение произвело реакцию в моих нервах и во всем организме, только после обряда причащения я заснул глубоко, покойно, спал долго и в первый раз проснулся без тяжести в голове и с ясным сознанием.

Я помню, что в эти первые часы облегчения я много думал, думал до боли в голове, до тех пор, пока сон снова не успокоил мои возбужденные нервы.

Прежде всего мне ясно представлялась та торжественная минута, когда из глубины поднятой и настроенной души вырвалось у меня признание в вере в лучший мир.

И этот мир был нераздельно связан с Леной. Минута моего просветления всецело сливалась с той минутой, в которой я увидал ее, бледную, грустную, заплаканную. Сердце снова забилось как-то полно, торжественно, радостно, и я дал себе твердое слово идти вместе с нею, рука об руку, и бороться всеми силами души против страшной волны "темного пути".

Я вспомнил Миллинова. "Да, -- подумал я, -- это наш проклятый эгоизм, себялюбие -- корень всего "темного дела", всей неправды, лжи и мерзости, и от него теперь мы гибнем все. Мы тонем в братской крови, мы душим наших братьев, отнимаем их достояние, их одежду, кров и пищу для того, чтобы нам, нашим близким, утопать в комфорте и наслаждениях. Отсюда все гадости, лихоимство, мздоимство, все ссоры, драки, войны и жидовские стремления. Каждый стремится захватить себе лучшую долю, забывая или не думая о других".

Да, против этого необходимо должно бороться всеми силами души, и мы будем бороться вместе с моей дорогой Леной.

Я не сомневался ни на минуту, что я действительно видел ее, что это была действительно она, а не бред, не галлюцинация расстроенного мозга. Чтоб окончательно и вполне в этом убедиться, я обратился к моей сиделке, к этой толстой, высокой сестре милосердия, которая почти не отходила от моей постели.

-- Скажите, пожалуйста, -- спросил я ее, -- вы не знаете, между сестрами милосердия есть Елена Александровна Лазаревская?

-- Д-да, есть, -- нерешительно отвечала она.

-- А когда она поступила в сестры милосердия? Можете мне сказать?

-- Гораздо ранее меня. Более года... Нет, два года.

Я, кажется, невольно покраснел. По крайней мере, ясно чувствовал, как кровь прилила к моему лицу. Она, значит, была здесь... все это время. И я этого не знал! Может быть, потому, что весь отдался этому новому увлечению, этой дикой страсти к черной пессимистке.


## LXXXV


-- Где же она теперь? -- продолжал я допрашивать моего толстого гренадера в юбке.

-- Она?.. Она в других палатах.

-- А можете вы позвать ее на минуту ко мне?

-- Да... Нет... Может быть. Надо спросить.

-- Так спросите, пожалуйста, и позовите.

-- Хорошо. Вот когда сменять будут.

Я стал ждать смены. Сердце во мне билось нетерпеливо. Наконец настала смена, прошел час. Снова возвратился мой гренадер с красным крестом на груди.

-- Что же, вы говорили?

-- Говорила.

-- Что же она отвечала?

-- Говорит: приду.

-- Когда же придет?

-- А не знаю, когда придет. Может быть, ужо... вечером.

Этакая противная черепаха! Если б ты знала, как все во мне дрожит.

Пришел и прошел вечер, прошла ночь, настало утро. Снова явился гренадер. Снова я пристал к нему с той же просьбой.

-- Вы скажите ей, мне необходимо ее видеть только на одну, на одну минуту.

-- Ладно, скажу.

Я каждую минуту смотрел на часы. Каждая минута тянулась для меня целым мучительным часом. Опять пришел и прошел вечер. Настала ночь. Я уткнул лицо в подушку и тихо заплакал. "Она не только не любит меня, -- думал я, -- она презирает меня... И поделом... И поделом... вору мука!"

До половины ночи я не мог заснуть и заснул только на рассвете, измученный волнением. Я спал крепко, долго, и сквозь этот крепкий утренний сон я услыхал какой-то шорох, какой-то шепот, услыхал тихий знакомый голос и вдруг сразу открыл глаза.

Перед моей постелью стояла она.

Я тотчас узнал ее в полумраке больничной комнаты, при слабом свете солнца, сквозь опущенные шторы.

Сердце встрепенулось и забилось, забилось так радостно.

-- Лена! -- сказал я дрожащим голосом. -- Лена! -- Но голос изменял и обрывался. -- Прости меня, Лена! Добрая моя!..

Она подошла ко мне. Легкая тень пробежала по ее бледному лицу, и она сдвинула брови.

-- Я давно уже простила тебя, -- сказала она тихо и просто. -- Я молюсь за тебя... Ты звал меня? Что тебе нужно?..

-- Лена! Родная моя! Если бы ты знала, как мне тяжело, как меня мучит раскаяние!.. Неужели?.. Неужели прошлое не вернется? Неужели его нельзя вернуть?! Вымолить?!

Я хотел приподняться, встать, взять ее за руку, кинуться к ее ногам, но силы изменили, голова закружилась, и я упал на подушки.

В полузабытьи, как бы сквозь сон, я чувствовал, что она подошла ко мне, перекрестила меня... Помню, что я что-то шептал, но что такое... не знаю... Когда я пришел в себя, ее уже не было.


## LXXXVI


После этого свидания я стал спокойнее. Я начал выздоравливать. Меня перевели в другую палату, где "адская музыка" была слышнее.

Я просил, чтобы меня поручили, как больного, Лене, моей родственнице. Мне сказали, что она перешла к тяжелораненым, в бараки на северную сторону. Помню, я терпеливо переносил эту разлуку. Я крепко верил, что тяжелое время пройдет и все доброе, старое вернется. Я верил, крепко верил в любовь Лены ко мне и вообще в ее доброе, любящее сердце.

Притом события нарастали, становились грознее, ужаснее и поглощали всецело чувство и внимание нас, очевидцев и деятелей этой ужасной осады.

Общее настроение изменилось. Казалось, озлобление дошло до высшей точки. Каждый ходил со сдвинутыми бровями, угрюмый, озлобленный. Каждый ожидал худшего, потому что лучшего ожидать было нельзя. Надежда исчезла. Каждый ожидал окончания страшной трагедии, ожидал последнего отчаянного взрыва, когда придется сшибиться грудь с грудью на этих дымящихся, окровавленных развалинах и уступать их врагу шаг за шагом за дорогую цену.

Я с нетерпением дожидался, когда меня выпустят из госпиталя и когда я снова вернусь в свое разбитое гнездо, к моим искалеченным, осиротелым пушкам и солдатикам.

Помню, раз вечером мы собрались в шестой палате. Здесь не было почти никого из моих прежних товарищей по батарее и бастиону. Все были больше незнакомые офицеры, которые также ожидали с нетерпением выписки из лазарета. Я присел к одному из них на кровать. Разговор шел о том, можно ли держаться на северной и как долго можно "отсиживаться".

В это время вошел в палату молодой офицерик из штабных, подошел ко мне и назвал меня по фамилии.

-- Вас желает видеть княжна Барятинская.

Я встал, кровь бросилась мне в голову. Я хотел сказать, что я не желаю ее видеть.

Но в это время она сама вошла в палату, или, вернее говоря, ее ввел под руку Корзинский.

Она была по обыкновению в черном, даже на лицо была наброшена черная вуаль, которая закрывала его до половины и резко выделяла ее мертвенно-бледный подбородок и побледневшие губы.

Она была страшно худа, с трудом двигалась, шаталась, зато глаза ее горели еще сильнее, эти большие черные, нечеловеческие глаза, обведенные темными кругами.


## LXXXVII


Она подошла ко мне вместе с Корзинским и молча протянула мне руку, худую, бледную.

Я не вдруг взял ее. Во мне боролись два противоположных чувства. Я не мог без ужаса и сожаления смотреть на эту худую бледную фигуру, которая едва держалась на ногах. Она как будто согнулась, осунулась, грудь ввалилась. Глаза дико горели.

"Это ты нанес ей последний удар! -- подсказал мне смущающий голос. -- Ты твоей безумной страстью, ты убил эту гордую, красивую натуру".

Я невольно вздрогнул.

-- Я пришла... -- заговорила она слабым голосом, -- простить... проститься... просить...

Я чувствовал, как все в палате подошли к нам, все уставились на нас.

Она силилась еще что-то выговорить и не могла... губы ее что-то шептали, глаза закрылись... Она закинула голову и быстро опустилась на пол. Корзинский поддержал ее. Я также обхватил ее рукой...

Но в это самое мгновение случилось что-то необыкновенное. Вся Николаевская казарма задрожала и вдруг на один миг осветилась как бы электрическим светом. Раздался страшный, оглушительный удар. Послышались отчаянные крики, стоны. Все стекла в окнах лопнули, осколки их брызнули и со звоном и дребезжанием посыпались на пол. Нас всех разбросало, столы опрокинулись, кружки с них полетели на пол.

Мне показалось в первое мгновение, что настала общая гибель, что мы все будем сейчас же раздавлены, разорваны. В ужасе, не помня себя, я вскочил и опрометью, сталкиваясь с другими, бросился вон.

Первое, что мне бросилось в глаза, это громадное облако сизо-черного дыма, которое медленно ползло на нас. За этим облаком ничего нельзя было разобрать. Мне казалось, что мы все должны погибнуть в этом дыму... Голова моя закружилась. Я почти терял сознание.

Но в это время порыв ветра отнес дым в сторону, а с неба начали падать камни, тяжелые орудия, люди, лошади.

-- Это взрыв! -- закричал кто-то. И действительно, мы вскоре узнали, что на Графской пристани взорвало около 300 пудов пороха, который везли на южную сторону.

В общей суматохе я совершенно забыл о княжне и когда вернулся снова в госпиталь, то ее уже не было.

Больше мне не суждено было в этой жизни ее видеть.


## LXXXVIII


Я сказал дежурному, что я выхожу из госпиталя. Среди общего разрушения отыскал свои вещи, фуражку и переехал ночевать к Лопаткину. Он переселился на северную недалеко "от городка" (так называли ряд балаганов, которые торговая жизнь построила около северного укрепления).

На другой день рано утром я отправился в госпитальные бараки отыскивать Лену. Я ждал от этого свидания многого, а главное, того сердечного покоя, уверенности, которых недоставало мне в госпитале. Это свидание уже давно сделалось моей мечтой и целью.

В первом же бараке я встретил начальницу сестер милосердия, Марью Александровну Е.

-- Можно мне видеть Елену Александровну Лазаревскую?

Начальница удивленно посмотрела на меня.

-- Ее нет, -- сказала она.

-- Как нет?! -- удивился я в свою очередь.

-- Она уже с неделю... больше... вышла из общины и уехала...

-- Куда? -- И я чувствовал, как кровь приливала мне к сердцу.

Начальница пожала плечами.

-- Куда? Почем же я знаю?!

Мне показалось, что от меня скрывают правду, что Лена здесь. И как же могла она уехать, не простясь со мною?!

-- Это неправда! -- сказал я резко. -- Она здесь.

Начальница вспыхнула.

-- Милостивый государь! -- вскричала она. -- Никто не будет с вами шутить и мистифицировать вас, а я прошу вас удалиться отсюда, так как сестры милосердия, которую вы ищете, нет ни здесь, ни в Севастополе.

Я стоял и не двигался. Мой растерянный, испуганный вид, кажется, тронул начальницу.

-- Впрочем, -- прибавила она, -- я советую вам справиться у доктора Карзинского. Лазаревская в последнее время часто обращалась к нему и, кажется, оставила ему свой адрес.

Я побежал к Корзинскому и узнал то, что я знал и без него: тот же самый адрес в Л., который был мне слишком хорошо знаком.

Возвращаясь от него, я пошел по только что наведенному длинному мосту, который соединял северную сторону с южной. Дул резкий, западный, холодный ветер. По небу неслись почти сплошные тяжелые серые облака и тучи. Вся бухта сильно волновалась. Волны плескали на мост, и весь он дрожал и колыхался. Одна волна обдала меня пеной и брызгами. Я очнулся от моего горя и оглянулся кругом, но сердцу стало еще тяжелее.


## LXXXIX


Направо расстилалась широкая равнина бушующего моря, которое все бурлило и пенилось. Вдали чернелись и дымили пароходы, и этот черный дым сливался с серыми облаками. Это была непроглядная ночь, которую разрезали огненные потоки выстрелов. Клубы белого дыма носились около бортов пароходов. Картина была тяжела, печальна, но над ней вставала другая картина, еще грознее, еще печальнее. Какая-то черная туча висела над Севастополем, и в этой туче ежесекундно метались, словно молнии, огни выстрелов. По временам то там, то здесь вспыхивали огнистые снопы, и гром, гром несмолкаемый, гром и гул, выстрелы и взрывы, взрывы и выстрелы. Земля тряслась, дрожала и стонала стоном от этой страшной игры "темного дела".

Я поднялся на Николаевскую площадь. По ней тянулась целая процессия носилок с ранеными и, кроме этой процессии, никого, ни живой души.

На окраине города становилось уже жарко. Поминутно пролетали пули и ядра. Я начал спускаться.

-- Куда вы?! -- встретил меня знакомый офицер Булавин.

-- На Малахов курган.

-- Так кругом надо, кругом. Э, батенька! Тут не пройдете. Нет, не пройдете.

И, действительно, как бы в подтверждение его слов, в это мгновение со страшным шумом пролетела мимо ракета.

Он указал мне тропинку. Я повернулся и пошел по ней.

Тропинка шла позади пятого бастиона. Я повернул в него, чтоб отдохнуть. Болезнь еще давала себя знать. Голова слегка кружилась.

Войдя на бастион, я не узнал его. Он представлял какие-то безобразные развалины, какую-то груду камней, туров, набросанных без порядка, так что с первого взгляда нельзя было разобрать, где бруствер и где стоит батарея... Я пробрался к пушкам. Лейтенант Струмбинский, без шапки, с головой, перевязанной платком, на котором выступала кровь, метался, кричал, перебегая от одной пушки к другой, но несмолкаемый гром выстрелов заглушал его голос.

В это время два ядра разом ударили в бруствер и разрушили последний мерлон.

Струмбинский плюнул, выругался и подошел ко мне.

-- Теперь до ночи... -- сказал он. -- Ничего не поделаешь. Вот третий день бьемся. Видите, что наделал. -- И он указал кругом на страшную картину разрушения.

А ядра, бомбы, гранаты летели, падали не переставая.

Я пошел на Малахов курган.


## ХС


Вся передняя часть кургана была занята войсками, которые расположились тут бивуаком. Я прошел мимо Олонецкого полка. Солдаты угрюмо расступались передо мною и смотрели как-то сонно, устало.

Северная сторона Малахова бастиона была в таком же хаотическом состоянии, как и 5-й бастион, хоть брустверы здесь были целее. Почти вся земля была изрыта бомбами и усыпана осколками чугуна.

Среди несмолкаемой пальбы и суетни я едва мог допроситься, где начальник бастиона, и тут только подумал, что было бы гораздо проще и правильнее явиться в городе в главный штаб.

Только что удалось мне разузнать и направиться в юго-восточный угол, как вдруг в нескольких шагах от меня пролетало и шлепнулось на землю что-то громадное, невиданное, и все опрометью попрятались кто куда успел. Я бросился к стенке бруствера и прилег под навесом.

Через несколько секунд эту посылку разорвало со страшным громом, и град камней полетел во все стороны.

Это был камнеметный фугас.

Я поднялся, отряхивая землю и маленькие камешки. Подле меня поднялся Простоквасов и тоже начал отряхаться.

-- Вот, батюшка, это "он" нас уж с неделю угощает такими гостинцами, чтоб ему черт всю глотку порвал!..

-- А это зачем же войска придвинуты?

-- Да ждут приступа. Он уж теперь здесь, возле. Вот посмотрите, можно шапками перебрасываться. Всего саженей 10--12 будет до первой траншеи.

Я хотел спросить, где теперь начальник бастиона. Но в это самое время раздался такой страшный оглушительный залп, что буквально земля задрожала под ногами.

-- Вон, свинья, что делает! -- мотнул головой Простоквасов.

Я бросился на возвышение перед башней, около которой также были собраны войска. Там стоял Кам-ий полк. Линия батарей также придвинулась и вся была опоясана белым кольцом дыма, медленно расходившегося в тихом воздухе. Но не успел я хорошенько всмотреться в эту невиданную необычную близость неприятельских траншей, густо окутанных бело-сизыми облаками дыма, как из этого дыма начали выскакивать красно-синие солдатики и по всей неприятельской линии резко, неприятно зазвучали призывные рожки атаки. Все коротенькое пространство между курганом и бело-серой пеленой дыма в одно мгновение покрылось бегущими колоннами войск...

Я опрометью, инстинктивно, бросился туда, к моей гласисной [Гласис -- пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости, укрепления] батарее.


## XCI


Я прибежал в то мгновение, когда на самом бруствере уже кипела ожесточенная борьба.

Французы ворвались, взбежали так, что ни один выстрел не успел вылететь из пушек, которые все были заряжены картечью.

На бегу я выхватил саблю и с разбегу рубанул ею какую-то усатую морду, она покатилась. Я рубанул еще и еще, направо, налево и вдруг очутился у самой пушки. На казеннике ее сидел солдатик и отмахивался запальником от двух французских егерей, хватавших его за руки. Я сзади хватил одного саблей. Другой куда-то исчез, и вдруг, в одно мгновение, солдатик соскочил с пушки и приложил фитиль к затравке.

Выстрел грянул, картечь врезалась в человеческую массу... Я вдруг вспомнил слова несчастного капитана Шалболкина: "Если прямо в штурмовую колонну, то картечь, ай-ай, бьет здорово!.. Кучно!"

Действительно, она врезалась прямо в "пушечное мясо", и кровавые лохмотья полетели во все стороны. Все стоявшие подле шарахнулись, бросились бежать, и я, охваченный неодолимой паникой от внезапного выстрела, вида кровавых брызг и лохмотьев также бросился бежать. Но через несколько мгновений остановился, опомнился, оглянулся, и что же?..

Мы бежали рядом, схватившись руками, с каким-то французом.

Мы оба посмотрели друг на друга с недоумением и снова кинулись к батарее.

Но в то же мгновение я почувствовал, как кто-то крепко обхватил меня сзади и прокричал под самым ухом.

-- Ваше благородие!.. Отбой бьют!

Я посмотрел вперед. Там виднелись одни французы, виднелись над целым валом убитых. Один, какой-то весь черный, сидел на пушке и усердно заколачивал затравку.

Вправо я услыхал отчаянный бой барабанов, били действительно отбой. Влево, во рву, раздался стройный французский марш. Это играли французские егеря, засевшие во рву. Я взглянул наверх, на башню. Там гордо развевался французский флаг.

Я бросился бежать вместе с другими, но, добежав до первого траверза, мы попали на вражеский полк, который после поражения снова строился в колонны, и тут же вместе с ним была сводная команда из матросиков и охотников.

Забили атаку, полк двинулся вперед и я двинулся вместе с ним и охотниками.


## XCII


С отчаянным криком "ура" мы ударили в первую французскую колонну, засевшую за траверзом, в каких-то ямах, рытвинах, и врезались в нее...

Крик, визг, стоны, проклятия, ругань, лязг ружейных стволов, стук прикладов, вся эта ужасная музыка обхватила меня. Я снова рубил направо, налево... Но что-то ударило меня по руке, сабля вылетала, я упал и какая-то рожа, черная, опаленная, косматая, схватила меня обеими руками за горло и впилась зубами в мое правое плечо.

На одно мгновение я думал, что я задохнусь, но что-то стукнуло моего противника по виску, и он выпустил меня. Я вскочил. Подле меня, крепко схватившись руками, стояли два солдатика с искаженными злобой лицами, стояли, как два пса, готовые броситься друг на друга и вцепиться в смертной схватке.

В эту минуту что-то сверкнуло со свистом в воздухе, над головой ближайшего ко мне солдатика, и голова его отпрыгнула в сторону, мне прямо в глаза брызнули фонтаны горячей крови.

Я в ужасе выскочил из ямы и бросился бежать, утирая рукавом лицо.

Я бежал несколько минут, я отталкивал тех, кто мне мешал бежать, несколько раз падал, вскакивал и опять бежал.

Кто-то сильными руками схватил меня наконец и закричал над ухом:

-- Ваше благородие ранены?! Здесь не жарко... легко.

Я опомнился, оглянулся. Я был у подножия кургана, был в беспорядочной толпе солдат. Это были остатки гарнизона, разбитые, расстроенные, израненные.

Я не вдруг мог ответить. Во мне все дрожало, голова кружилась. Во рту была страшная горечь. Я облизывал сухим языком горячие, истрескавшиеся губы.

-- На-ко, болезный, выпей! -- раздался надо мной приветливый женский голос.

Я с жадностью схватил протянутый мне глиняный, обмотанный берестой кувшин и припал к нему. Вода пахла кровью, порохом, но она освежала.

-- Спасибо! Благодарю! -- пролепетал я и, протянув кувшин обратно, взглянул на мою благодетельницу.


## ХCIII


Это была баба, матроска, тщедушная, маленькая, худая, с удивительно добрым, приятным лицом. Ее глаза мне напомнили глаза Лены, такие же ласковые, откровенные.

-- Как же ты здесь?! -- удивился я. -- Ведь тебя убьют!

-- Нашто-ти? Власть Господня! Нас здесь четверо. Родименьким помогам. Ведь раненого-то жажда страсть как морит... Все нутро прожжет... Господи!.. Да ты вымой рожицу-то! Глякось, как те искровянили.

И она полила мне на руки. Я кое-как обмылся и не успел достать платок, чтобы вытереть лицо и руки, как шальная пуля ударила прямо в глаз мою благодетельницу и положила ее.

Она как-то испуганно пошатнулась, взмахнула руками, выронила кувшин и упала к моим ногам.

-- Вишь, анафема, как жарит! Страсть! -- сказал сидящий подле матросик с обвязанной головой. Он, шатаясь, встал, подошел и накрыл убитую своим кителем.

-- Спи с Богом, Анна Матвеевна, Христова угодница! -- тихо проговорил он и перекрестился. -- На том свете, Бог даст, свидимся!..

Пули чаще стали жужжать.

Прибежал, запыхавшись, другой матросик с изломанным ружьем.

-- Совсем завалил! Шабаш! -- проговорил он охриплым голосом и бросил на землю обломок ружья.

-- Чего завалил?

-- Да горжу-то! [Горжа -- тыльная часть укрепления] Сперва навалил всех убитых, а там и раненых стал валить.

-- Экий нехристь поганый!..

-- К нему, чай, теперь и подступу нет?.. -- предположил один солдатик.

-- Нет! Нет! Куды-ы!.. Так и палит, так и палит. Ничем не измешь его... Страсть!!

Пули полетали целым роем. То там, то здесь в толпе падали раненые и мертвые. Все поднялись с места, некоторые побежали вперед. Еще один миг -- и вся эта беспорядочная масса ударилась бы бежать врассыпную.

В это время подскакал к нам какой-то адъютант.

-- Отступайте! Отступайте! -- кричал он еще издали. -- Велено отступать!.. -- кричал он, махая бумагой. -- Где здесь командир?

-- Какой тебе командир?! -- нехотя проговорил один угрюмый солдатик. -- Здесь одна команда, а командира нет. Дальше ступай!

Но командир нашелся. С земли, из толпы поднялся какой-то полковник, весь в крови, бледный, точно мертвец. Он принял от адъютанта приказ и тихим глухим голосом начал командовать.

Откуда-то взялись два барабанщика и забили сбор. Толпа кое-как построилась, и мы двинулись.


## XCIV


Но не успели мы пройти и сотни шагов, как страшный громовой удар заставил нас остановиться и обернуться.

Над Малаховым курганом поднялось громадное, тяжелое облако дыма, и можно было видеть, как у неприятеля началась возня и как французы, словно тараканы, побежали по скатам кургана.

-- Вот бы теперь вдарить на "уру"! -- посоветовал один молодой матросик. -- Отбили бы, непременно!..

-- Куды-ы!.. Отбили! -- проговорил другой. -- Он это, значит, теперь от взрыва всполохнулся, а как наскочишь, он опять сейчас... и тово...

-- Это пороховой погребок взорвало, -- сказал кто-то в толпе, и мы снова двинулись.

Против четвертого бастиона мы остановились ненадолго. Командир наш упал без чувств. Его заменил другой, штабс-капитан Олонецкого полка. Я принялся командовать какой-то сводной ротой, хотя голова страшно болела и кружилась.

В это время из бастиона спустились к нам войска, и мы присоединились к ним.

Я шел возле морской артиллерии, а подле меня шагал пожилой, уже поседелый матросик и плакал.

-- Что с ним? -- спросил я другого матросика.

-- Пушки жаль, ваше благородие... Бомбоцманом, фейерверкером был.

-- Врешь! Дурак! Не пушки, а Марфы Ивановны... -- вступился матрос. -- Всю кампанию... Не расстамшись... с ней, потому родная, а тут на! "Брось! Оставь!" Сам, сам изрубил колеса и затравку заколотил... Не доставайся, мол, врагу!..

Медленно двигались мы по неровной, изрытой бомбами и ядрами дороге.

Выстрелы неприятеля слабо вредили нам. Он стрелял лениво, нехотя, очевидно не желая попадать в собственные войска, которые не торопясь, осторожно занимали бастионы.

К нашей колонне с каждого бастиона присоединялись новые и новые отступающие отряды.

Чем ближе мы приходили к Севастополю, тем больше и больше накоплялась масса войск. На Николаевской площади мы остановились ненадолго.

Был уже девятый час вечера. Из Николаевского госпиталя переносили раненых. Целый караван страдальцев, завернутых в больничные одеяла, несли по мосту, и длинные ряды их тянулись нескончаемой цепью и пропадали в сумрак ночи.

Море шумело и бурно плескало. На берегу, словно громадный огненный флаг, горел высокий кран и тускло освещал нам путь, а вдали в черной неприглядной ночи ежесекундно вспыхивали огни выстрелов.

Когда мы стали спускаться к мосту, мне казалось, что это идет какая-то громадная похоронная процессия.

Кого хоронили мы? Славу, величие России!..

Но они не могут умереть!

Нет! Мы хоронили наши собственные труды на "темном пути", труды титанов в ожесточенной, бесчеловечной борьбе, бесцельной и ни для кого ненужной...

Вдали на оставленных бастионах, как удары грома, начали раздаваться взрывы пороховых погребов; каждый раз на одно мгновение они красноватым светом освещали наш траурный путь.

Это были прощальные, похоронные салюты, последние вздохи умирающего героя!..


## XCIV


На другой день великих похорон мы все встали поздно, и первое впечатление была невозмутимая, давно неслыханная отрадная тишина...

В сердце каждого, кажется, было то спокойное сознание, что дело сделано. Великий мертвец похоронен, и теперь на новом месте, с новыми силами надо начать новую оборону, и начать как можно лучше. В сердце человека ведь всегда живет эта надежда, что новое будет лучше старого.

У меня, впрочем, этой надежды тогда не было, может быть потому, что я о ней не думал...

Все вчерашние тревоги прошли с утренними лучами солнца, и я встал хотя с легким головокружением, но вполне бодрый. Помню, я весь был полон тогда одним желанием, одним стремлением, чтобы скорей, скорее лететь туда, куда звало сердце, к моей родной, дорогой, близкой...

Напившись чаю, мы с Лопатниковым (я ночевал у него) и еще несколькими товарищами отправились осматривать новые позиции.

По дороге мы набрели на груду обгорелых кирпичей, от которых шла тонкая струйка беловатого дыма, и среди них поднималась разбитая, почернелая печная труба. Около пепелища стояло несколько опаленных деревьев, и под одним сидела черная кошка и неистово, жалобно мяукала.

-- Смотри-ка! -- сказал Лопатников. -- Ведь это гнездо "дикой княжны!" Верно какой-нибудь шальной снаряд прилетел и сжег.

Я посмотрел. Действительно, это были остатки хаты Степана Свираго.

Весь бред, все увлечение дикой юной любви прошло в воспоминании, как едкий неприятный дым.

-- Где-то она теперь? -- подумал вслух Лопатников. -- Этот гений разрушения?..

Мы долго бродили. Были на северном укреплении. Осмотрели новые батареи. Там еще шла возня, да и везде копошились люди над земляными работами.

Я ходил вместе с другими, осматривал все, но совершенно безучастно. Что мне было за дело, где начнется, где кончится новая глава "темного пути"... Здесь, там!.. Места много на земном шаре, и "воинственные люди" везде и всегда найдутся...

О! С какой бы радостью я бросился теперь к моей Лене. Она, она одна, кажется, поняла бы меня, встретила сочувствием мое отвращение от страшного "темного дела" и мою жажду мира, любви, человечности!..


## ХСV


Я промучился несколько дней прежде, чем мог вырваться из Севастополя. Я поступил в него юнцом, а уезжал старым служакой. Мне зачтено было 22 года службы, а между тем мне всего было 23 года. Но все равно! Главное, я мог уехать.

Несмотря на испорченную дорогу, на толчки перекладной телеги, я уезжал, не чувствуя никаких невзгод и лишений, весь переполненный жаждой великого свидания.

Все прошедшее мне представлялось теперь тяжелым сном, горнилом искупления. Да! Теперь, только теперь, казалось мне, я начал жить вполне сознательной жизнью, и я ехал с твердой надеждой жить как можно лучше!

Планы и мечты преследовали меня почти всю дорогу. Я несколько раз до мелочей обдумал, как мы с Леной будем работать на новом, еще неизвестном пути. Прежде всего мы должны привести в исполнение мысль Миллинова. Мы соберем маленький кружок лиц, который согласятся работать над просветлением "темного пути". Я даже набросал список этих лиц.

На первом плане, разумеется, стояло уничтожение крепостного права. О! Так или иначе мы добьемся этого.

Затем надо бороться со взяточничеством и со всякой неправдой. Я чувствовал, что эта вторая ступень плана была гораздо труднее... Тут глубже задевалась самая натура человека... Но есть ли что невозможное для молодых кипучих сил, и в особенности для юных, крылатых мечтаний и надежд?!

А там, дальше, надо было только стараться, чтобы было меньше "воинственных людей" и меньше, гораздо меньше эгоистов, ни о ком не думающих, кроме себя и своей семьи...

Все это мне казалось так легко, доступно... Стоит только вторгнуться, убеждать, доказывать, бить, рубить направо, налево, словом и делом... и все совершится...

Одним словом, я еще был весь под впечатлением севастопольских порядков. При каждом новом препятствии я устранял его так же воинственно, как слабосильного врага...

Я скакал по-фельдъегерски, везде сыпал рублями на водку. Благо этих рублей был у меня порядочный запас. Но шесть, семь дней безумной скачки почти без отдыха наконец сделали свое дело. Я весь был разбит и остановился на день в Тамбове, выспался богатырем и с новыми силами полетел дальше.

Вспоминая теперь эту отчаянную скачку, я вполне сознаю, что выдержать ее можно было только при страшном нервном возбуждении, которое не покидало меня всю дорогу.


## ХСVI


Наконец до П. осталось несколько станций. Я бросал ямщикам по золотому. Поил их, поил станционных смотрителей. Загнал двух лошадей, сломал телегу, но наконец рано утром, кажется на десятые сутки моей безумной скачки, я въезжал в П. и невольно со страхом и радостью перекрестился на хорошо знакомую мнее низенькую церковь Покрова.

Вот наконец Варварская улица. Все как-то постарело, все глядит пустырем, но я жадно смотрю вдаль, туда... к низенькому шоколадному домику. И наконец тройка влетела на двор. Собаки бросились на нас с лаем.

Не помня себя от радости, я звоню, врываюсь... Лена!!!

Ко мне вышла Анна Семеновна, старушка, вся в черном, старушка, давно мне знакомая, которую я знаю с детства и которая у Лазаревских служила чем-то в роде экономки и управительницы.

-- Батюшки светы! -- всплеснула она руками. -- Откуда это?

-- Где же Лена? Анна Семеновна, где Надежда Степановна?! -- И я бросаюсь в хорошо знакомые мне комнаты.

-- Батюшка! Да вы разве ничего не знаете?! Ведь Надежды Степановны нет уж на этом свете... голубушки... -- И Анна Семеновна скоропостижно расплакалась.

-- Как... когда?..

-- Да вот уже 2 октября год будет... На другой день Покрова скончалась.

-- А Лена, Лена где, Анна Семеновна?

-- А она, батюшка, в Холмогорах... В монастырь, слышь, отправилась... С Маврой Семеновной, вместе и поехали...

-- Как в монастырь?!

Я чувствовал, как силы оставляли меня. Голова закружилась, и в глазах потемнело.

-- А так, совсем. Постричься, слышь, хочет...

-- Когда же... это? -- спросил я глухо.

-- А не больно чать давно... Аграфена! Когда, слышь, барышня уехала?..

-- Да с неделю надо быть... С неделю... -- И Аграфена уставила на меня свои светло-зеленые глаза. Две-три горничных девушки стояли и молча глазели на меня.

-- Все, весь дом поручили мне стеречь, -- продолжала Анна Семеновна, -- до приезда тетеньки, Любовь Степановны. Она ведь наследница всему... Так приедет, значит, принимать... Куда же вы?.. Отдохните с дорожки-то, чайку выкушайте, я живо велю самоварчик поставить...

Но я, ничего не говоря, шатаясь, вышел на крыльцо, велел снова подавать мою телегу и везти меня на городскую станцию.

Через час добыл я себе подорожную в Холмогоры и усталый, голодный опять полетел сломя голову.

Сердце было сжато до боли... Голова кружилась. Я снова бросал рубли, червонцы... только бы скорее, скорее!.. Мне все мерещился черный призрак в шапке монахини!.. О! Неужели это свершится!.. Кто же остановит, поможет!.. Кого просить! Кому молиться?!


## ХLII


Я не буду описывать всех дорожных мучений, несколько раз мне казалось, что я схожу с ума. Раза два привелось мне ночевать, раз я прождал целые сутки лошадей, но наконец, через две недели, меня дотащили до убогого северного городишка. Все в нем глухо, пустынно, мертво. Я велел ямщику остановиться где-нибудь, чтобы переодеться, умыться. Я был весь в грязи...

Он привез меня к какому-то купцу, торговавшему коровами...

Несколько раз принимался я переодеваться и не мог кончить. Руки дрожали, в глазах все кружилось и прыгало. Наконец я собрался и чуть не бегом отправился в монастырь.

Меня встретила привратница и строго допросила, зачем я и кого мне нужно?

-- Послушницу... что приехала сюда из П. две недели тому назад со старушкой нянюшкой, Елену Александровну Лазаревскую...

Она посмотрела на меня с недоумением. В это время по монастырскому двору проходила монахиня. Привратница закричала ей:

-- Сестра, а сестра... -- Она выговаривала "сицра" и вместо "ч" говорила "ц". -- Покось сюды, вот целовек спрашивает цего-то...

Сестра подошла, расспросила и так же посмотрела на меня с недоумением.

-- Надо к матушке игуменье идти, -- сказала -- она... Пойти, нешто, сходить?.. Вы, что ли, сродственник будете?

-- Брат я... брат ей!.. -- И голос у меня задрожал.

Сестра отправилась. Привратница что-то говорила мне, но я не понимал ее.

Я машинально смотрел на двор, заросший травой, на угрюмые, низенькие монастырские здания, маленькие окошечки, со слюдой и с решетками, точно тюремные. Везде контрфорсы. Стены с бойницами... Крепость и тюрьма!..

Время угрюмо тянулось. Прошло более получаса.

На колокольне тихо, заунывно заблаговестили, точно по покойнику.

Наконец из того низенького крыльца, куда ушла монахиня, показались разом две и медленно, переваливаясь и разговаривая, шли к нам.

-- Ну что? -- вскричал я с нетерпением, бросаясь к ним.

-- Да ничего! Благословила пустить... Пойдемте.

И мы пошли по деревянной настилке вдоль чисто выбеленной стены, мимо крылечек и крохотных окошечек.


## ХСVIII


Мы прошли под какими-то сводами, поднялись по широкой, деревянной, покривившейся лестнице и вошли в низенький коридорчик. В нем было душно, сыро, пахло плесенью. В одной стене его было много дверей, с образками наверху, и перед одной из них, широкой, низенькой, мы остановились. Монахиня постучалась и проговорила нараспев:

-- Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

-- Войдите! -- сказал изнутри слабый голос.

Двери отворились. На порога стояла Лена...

Нет! Это была не она, это была только тень Лены... Что-то прозрачное, исхудалое, испитое, бледное, в широком балахоне из черного шумящего коленкора.

Сердце у меня сжалось и упало при взгляде на нее.

Монахини молча поклонились и затворили за нами двери. Мы остались одни.

Краска залила ей лицо, и вслед за этим она снова страшно побледнела.

Со слезами радости я бросился к ней.

Она с ужасом отступила от меня, протянула вперед руки и проговорила глухим умоляющим голосом:

-- Не тронь меня!.. Не тронь меня!.. Не прикасайся!..

-- Лена! -- вскричал я. -- Дорогая моя!.. Неужели ты мне чужая?! Сестра души моей!..

-- Я теперь всем чужая... И тебе так же...

-- Ты постриглась!.. -- вскричал я в ужасе и чувствовал, как сердце во мне останавливалось.

-- Нет еще... Я еще не отреклась от мира... перед Господом... но отреклась в душе моей.

-- Лена! Лена! -- вскричал я и вдруг упал перед ней на колени. -- Не убивай себя... Не погребай себя заживо... Ты должна, обязана жить... -- Я чувствовал, как слезы подступали у меня к горлу.

-- И я буду жить, только не в этом мире...

-- Нет! Ты должна жить здесь... Между живыми людьми... Бог ждет от тебя помощи... а не эгоизма... Лена!! Мир гадок, но должно работать... чтобы он исправился... Должно трудиться...

-- И я буду трудиться и надеюсь, что мои труды будут полезны миру... Господь поможет мне. -- И она перекрестилась...

-- Лена! Лена!.. Мне страшно подумать, что я... я тебя довел до этого... Что мои безумные увлечения оттолкнули, отравили твою глубокую, чистую привязанность ко мне и к этой жизни... Лена!.. Родная, дорогая моя... Прости мне... Прости мне... милосердая сестра моя!!

Я склонился к ее ногам, я обхватил эти ноги и зарыдал истерически.

Все волнение, весь устаток длинного пути, вся боль души разразились этими слезами.


## ХСIХ


-- Володя! -- вскричала она, отстраняя меня. -- Володя! Господи!.. Встань, я тебя прошу... Я тебя давно простила... Давно...

Силы оставляли меня... Я чувствовал, как пол качался под моей головой и как тяжелый туман заволакивал эту голову...

Я очнулся от холодной воды, которой она смачивала мне лоб и виски... Я поднялся шатаясь с пола и сел на стул.

-- Выпей воды, Володя... успокойся...

-- Лена! -- сказал я, выпив воды, дрожащим, прерывающимся голосом... -- Я прямо из Севастополя... летел сюда сломя голову... Чтобы только застать тебя... не принадлежащею монастырю... Лена! Всю дорогу я мечтал, обдумывал, как мы будем вместе... общими силами, рука в руку, бороться против страшного, "темного дела", которое тяготеет над несчастной Россией, над целым миром... Лена! Оглянись кругом, посмотри на нашу жизнь. Что это?! Это какой-то ад кромешный... Кругом нас рабы, которых мы давим... Припомни, Лена... как ты, первая ты, разбудила во мне это человечное чувство отвращения от крепостного права... Это было там, давно, на Кавказе, в крепости...

-- Да! Я это смутно вспоминаю, -- сказала она и кивнула головой.

-- Лена! Посмотри, где нет мзды, взятки в земле русской... и много ли в ней творится чего не во имя взятки?.. Все заражено... Ты это сама испытала, сама решила... помнишь, по делу убийства моей бедной мамы...

Она слушала меня внимательно, с нервным напряжением и перебирая четки, которые были навернуты на ее правой руке...

-- Лена! Но что же взятка?! Взятка ничто перед тем постоянным захватом, которым мы все живем, захватом в пользу нас и семей наших... Мы все алчные, ненасытные себялюбцы... Нам дела нет до других, только бы нам, нам было хорошо, комфортно...

Она что-то хотела сказать, возразить, но удержалась, и я снова продолжал:

-- Мы живем впотьмах, Лена! Дорогая моя, мы живем и не знаем, как живем... Мы, русские, не знаем нашего хозяйства... Сколько у нас всего... Как велико наше богатство и как велика наша бедность... все это для нас "темное дело"... Мы только спим, пьянствуем, играем в карты, развратничаем и ищем всяких, не умственных, а свинских наслаждений... Лена! Страшна эта жизнь!!

В ее глазах, до сих пор безучастных, сверкнул огонек, она встрепенулась и схватила мена за руку...

-- Правда! Правда! Володя!.. Эта жизнь страшна!.. Невыносима!.. Но что же?..

-- Постой, дорогая моя!.. Среди этой гнусной, беззаботной жизни... мы воспитали, вскормили одно племя, для которого корысть и хищение -- родная стихия... Это племя иуды... которое некогда, за 18 веков, убило "Любовь человеческую"... Оно сильно рассчетом, Лена... Оно страшно своим бесчеловечным стяжаньем... Оно знает, как оно живет, потому что оно живет не на авось, не на фу-фу... а по цифрам... Припомни, родная моя, что я тебе рассказывал о жидовском балагане в Б...

Она опять кивнула головой.


## С


-- И вот, Лена, я мечтал и мечтаю теперь идти вместе с тобой против этой страшной волны "темного дела", которая готова залить, поглотить нас...

Она грустно покачала головой и прошептала:

-- Это мечта... Это невозможно!

-- Возможно, дорогая моя, только бы были у нас силы.

-- Таких сил нет, Володя!.. Это сверх человеческих сил...

-- Терпением, трудом... упорным, с любовью... мы положим начало, наши внуки, правнуки докончат... Мы начнем с малого, Лена... Мы составим маленький, крохотный кружок... лиц единомыслящих, сочувствующих и будем сеять доброе семя... проповедовать, убеждать...

Она засмеялась громким смехом, и в этом смехе слышались слезы.

-- Ах! Володя, -- всплеснула она руками. -- Ты до сих пор мечтатель, энтузиаст и, верно, таким останешься...

-- Это не фантазия, Лена... Другого средства, другого спасения нет...

-- Нет спасения! Да! -- вдруг строго произнесла она. -- Это правда!.. Это страшная правда!.. Нет спасения!.. Земное должно совершиться... Страшное "темное дело", как ты его называешь, погубит все... Останутся только немногие, избранные... и все погибнет в огне очищения...

В ее глазах сверкнул дикий огонек. Она протянула с убеждением руку вперед. В ее словах звучало оно -- это убеждение... В них было что-то пророческое...

-- Лена! -- вскричал я. -- Неужели он, твой Бог, Бог мира, любви... допустит это...

Она молча многозначительно кивнула головой... Я в ужасе вскочил...

-- Постой! -- вскричала она, схватив меня за руку. -- Постой!.. Не суди, не богохульствуй!.. Там, в той жизни все... а ты... ты только маленькая частичка этого великого всего!.. Не нам судить и устраивать... Нам только желать и молиться... Молиться, чтобы Его воля, Его благая воля исполнилась...

Я с ужасом смотрел на нее. Кровь усиленно билась в висках. Дышать было тяжело...


## СI


-- Лена, -- прошептал я, -- Лена! Если бы все так думали... то кто же стал бы устраивать жизнь!..

И я вспомнил, как говорил Марье Александровна: "Тогда все пошли бы в монастыри".

-- Кто?! -- вскричала она. -- Избранные, крепкие духом, но не мы с тобой... а нам остается только молиться, чтобы воля Господа скорее исполнилась... чтобы он избавил мир от зла... -- И она прочувствованно перекрестилась.

-- Лена!.. Но кто же тебе сказал, что ты не избранная... Положим, я слабый человек... Но ты, ты крепкая духом... Не грех ли будет тебе, если из двух дел ты изберешь то, которое больше по душе, и бросишь важнейшее, святое дело?..

Она на мгновение задумалась.

-- Лена! -- продолжал я. -- Ты знаешь Светкова. -- Это честнейший, твердой души человек. Знаешь Самбунова -- это тоже крепкий человек... А Лабунов -- чистая душа, образованнейший, гуманный господин... Вот уже есть трое, есть закваска... И ты поддержишь нас, ты твоим непоколебимым духом...

Она быстро схватила меня за руку и заговорила дрожащим голосом:

-- Володя!.. Оставь меня!.. Зачем ты зовешь меня?.. Я была тверда... О! Не смущай меня, не соблазняй!.. Мне было так хорошо...

Голос ее вдруг ослабел:

-- Володя!.. Я прошу тебя!.. Уйди!.. Дай мне время... Я должна молиться... Я ни на что не решусь без молитвы... Приди завтра... завтра в десять часов... А теперь уйди, уйди, ради Бога!.. Завтра мы поговорим с тобой об этом...

Она вся дрожала. Я протянул ей руку. Она нехотя подала свою, холодную, дрожащую. Я хотел поцеловать ее, но она поспешно выдернула ее и замахала на меня...

-- Прощай!.. -- сказал я. -- До свиданья... И да внушит тебе твой Бог человечные мысли. -- Я вышел.

При сходе с лестницы я встретил Мавру Семеновну. Она тяжело поднималась, с маленьким кулечком под мышкой; увидала меня, обрадовалась. Мы расцеловались, поговорили, и я побежал к себе, на "фатеру", к коровьему купцу.


## СII


Весь день, до поздней ночи, я был в тревожно-радостном настроении. Я очевидно поколебал ее, забросил великий вопрос в самое сердце. "Не может быть, -- думал я, -- чтобы она -- рассудительная, самоотверженная, ищущая добра -- решилась не последовать за мной!.."

И сердце мое усиленно билось от этой радостной, дружественной жизни вдвоем. Я был весь отдан моей мечте, слезы умиления выступали не раз на мои глаза... И мне хотелось молиться, благодарить за спасение ее...

В первый раз после тяжелого пути и бессонных ночей я нашел минуту успокоения, отдохнул душой и сердцем.

Мои хозяева оказались приветливыми и простодушными. Они накормили меня ухой из двинской стерляди и каким-то пирогом, в котором был запечен целый лещ, au naturel. Потом попотчевали наливкой из мамуры [княженика, ягода] и такими жирными сливками, каких я не едал во всю мою жизнь.

Они рассказали мне, что монастырь, в котором теперь жила Лена, называется Успенским девичьим монастырем, что это был прежде архиерейский дом, в котором содержалась царственная узница, бывшая правительница России Анна Леопольдовна.

-- А чего у вас есть осмотреть? -- допрашивал я... -- Какие достопримечательности?

-- Чего осмотреть... Нечего! Так разве погуляйте над Двиной... а не то в бору...

И я послушался и пошел гулять над Двиной...

С высокого берега расстилалась болотистая равнина, поросшая сосновым и березовым лесом, который весь уже пожелтел. Кругом городка были тоже низменности, болота и тот же однообразный скучный лес.

Я прошел весь городок вдоль и поперек. Везде пусто, точно вымерло. На всем лежит какая-то тоска, безмолвие. Длинные пруды или озерки полны свинцовой, мрачной водой. С неба сеется мелкий дождик, моросит, и низкие тяжелые облака бегут по окрестностям, то закрывая их, то снова открывая какие-то кусочки скучных, жалких лесов.

"Точно могила, покрытая серым изорванным саваном!" -- подумал я невольно.

Нет! Не в этой могиле заживо гнить чудной, крепкой девушке, полной энергии, полной чистых, живучих сил. О! Лена! Дорогая Лена, ты будешь работать, будешь принадлежать всецело борьбе с "темным делом" и... будешь моей!

В последнем я робко признался даже самому себе...

Я вернулся к шести часам. Было уже темно. В воздухе сильно похолодело и прояснело.

Хозяева рассказывали мне о монастырских порядках. Я узнал многое, мелочное, скаредное... И ужас напал на меня при одной мысли, что среди этой мелкой, заскорузлой жизни погребет себя моя дорогая девушка!


## СIII


Когда я на другой день вошел на монастырский двор, то меня поразили необыкновенное движение в нем и какая-то торжественность.

В самых воротах были мужички и бабы, которые стояли или сидели группами.

По двору проходила та монахиня, которая вчера провожала меня к Лене. Мне сказали хозяева, что ее звали "мать Агапия", что она всегда встречает и провожает приходящих. Я подошел к ней, спросил, что у них за торжество и могу ли я видеть Лену.

-- А приехал архимандрит из Архангельска, отец Савватий... Ну! Обедню служит... а сестрица ваша теперь у обедни будут. -- Она еще хотела что-то прибавить, но вдруг замолчала и резко спросила: -- Разве к обедне не пойдете?

-- Пойду! -- сказал я и отправился к обедне.

Маленькая старинная церковь была почти полна народом. Я пробрался поближе к клиросу и встал около толстой колонны, на которой лежал свод.

Облака удушливого ладанного дыма носились по церкви. Пасмурный день тускло светил сквозь крохотные слюдяные оконца. Монахини пели заунывными тихими голосами, чередуясь с хором певчих.

Мне казалось, что кого-то отпевают, что там, в середине церкви, непременно стоит гроб. Я старался разглядеть его, поднимался на цыпочки и не мог.

Мимо меня прошла тихой поступью, точно проплыла, мать Агапия. Я остановил ее.

-- Не могу ли я увидать... сестру? Мне надо сказать ей два слова.

-- После обедни... Ужо!.. А теперь нельзя... -- И она прошла мимо, к алтарю, неся в руке целый пучок тоненьких свечей желтого воску.

Я стал ждать терпеливо... Но какая-то тоска постоянно сдавливала сердце...

Вышел архимандрит, сверкая драгоценными камнями, которыми убрана была его митра.

Это был седой старичок, с добродушным лицом и румяными щеками.

Он тихо, торжественно произносил благословения и крестил народ длинными свечами в серебряных подсвечниках.


## СIV


Обедня кончилась. Монахини плавно вышли и установились перед Царскими дверями. Они пропели довольно стройно какой-то канон Богородице и затем так же плавно отправились опять на клирос.

Я старался заглянуть за перегородку, отделявшую меня от высокого клироса, в надежде увидеть Лену, но ничего не мог видеть.

Народ начал расходиться. Почувствовалась та свобода, которая всегда наступает с окончанием службы. Вдруг около Царских дверей началось какое-то движение. Несколько монахинь перешептывались с дьяконом. Наконец Царские двери снова отворились и вышел опять архимандрит, а с того клироса, около которого я стоял, две монахини вывели какую-то женщину под черным покрывалом.

Они тихо подошли к архимандриту.

-- Почто еси, сестра, притекаеши сюда? -- тихо и вразумительно спросил архимандрит.

-- Хочу Богу единому служити... -- заговорил негромкий, но твердый, знакомый голос из-под черного покрывала, и сердце во мне замерло.

-- Лена! -- хотел закричать я, но голос оборвался, голова закружилась, и я почувствовал, что теряю сознание.

В полузабытьи, не помня себя, я опустился на колени и прислонился головой к толстой колонне.

Все во мне как-то сжалось... погрузилось в потемки. Какой-то бред, сон охватил мою голову.

Мне казалось, что няня Лены, Мавра Семеновна, покрытая черным покрывалом, стоит надо мной и тихо качает меня на волнах синего ладанного дыма...

Я очнулся от внезапного резкого стука. Я пришел в себя и увидал, что Лена стоит на коленях перед архимандритом и подает ему ножницы.

Черный покров был снят с нее, волосы распущены...

Я помню ее бледное исхудалое лицо, ее восторженно приподнятые кверху глаза, ее полураскрытые губы...

Архимандрит взял ножницы из рук ее и бросил на пол. Раздался опять тот же резкий, металлический звук, который вывел меня из забытья.

-- Возьми ножницы и подаждь ми я! -- проговорил сурово архимандрит.

Она нагнулась, подняла и протянула ему ножницы. Он снова бросил их на каменный пол и повторил свое приказание.

Когда она снова подняла, подала их и смиренно нагнула голову, архимандрит подошел к ней, нагнулся и начал крестообразно выстригать ей верхушку головы, приговаривая при этом торжественно:

-- Сестра наша Елена постригает власы главы своя во имя Отца, Сына и Святого Духа, рцем о ней: Господи, помилуй!

Звучными заунывными голосами монахини запели:

-- Господи, помилуй!


## CV


У меня снова сжалось сердце, и сознание отлетало.

Я чувствовал, как туман закрывал мою голову, именно в то время, когда сухой скрип ножниц и легкий треск волос раздался среди мертвой тишины. Я пробовал бороться с этим чувством, я старался насильно улыбнуться, я не хотел поддаться этой тьме, которая повелительно накрывала мое сознание; я ясно слышал слова архимандрита, но затем пение монахинь нанесло последний удар...

Мне показалось, что хоронят мою милую, дорогую девушку...

И действительно! Разве не схоронили ее? И разве мне оставалось что-нибудь в жизни?!

Когда я очнулся, на крыльце монастырского двора, среди толпы баб, мужичков и всяких богомолок, когда я пришел в себя, то первое, что бросилось мне в глаза, была Мавра Семеновна, и первый голос, который я услышал, был ее голос.

-- Очнулся! Слава Тебе, Господи! -- проговорила она и перекрестилась. На глазах ее были слезы.

Вслед за ней многие тоже перекрестились.

-- Владимир Павлыч, -- заговорила няня. -- Батюшка! Что это с вами... Болезный!..

-- Знаш, сестра его была... Вот ён и убиватся, -- сказал громко какой-то голос в толпе.

-- Вот, батюшка, возьмите письмецо к вам от Елены Александровны, -- сказала няня, подавая мне сложенный вчетверо листок почтовой бумаги.

Я схватил письмо, быстро приподнялся, встал и, шатаясь, пошел. Толпа расступилась передо мной. Какой-то убогий инвалид подал мне шинель.

Я вышел за монастырские ворота, оглянулся. Сердце мучительно сжалось...

Куда я шел? Зачем?.. В глухую пустыню... на "темный путь", на борьбу с "темным делом".

Никогда, кажется, во всю свою жизнь судьба не разражалась надо мной такими жестокими ударами, каким она угостила меня теперь, в эти тяжелые дни моей молодости.

С трудом я добрался до дома. Несколько раз я должен был останавливаться, осматриваться, вдумываться: зачем я иду?.. Несколько раз я проходил мимо той улицы или, правильнее, переулка, где была моя "фатера" и, кажется, даже мимо моей "фатеры".

Мне хотелось не думать ни о чем, не вспоминать ничего, но какой-то невольный внутренний голос вдруг так внятно, грустно повторял в моем сердце:

"Схоронили мою милую, дорогую девушку!"

И кровь бросалась в голову. Я шел быстро, машинально, бессознательно и... одумывался на краю пруда или на берегу Двины...

Начало уже смеркаться, когда я добрался наконец до дома.

Хозяева встретили меня встревоженные. Они уже знали все. В маленьком городишке нет тайн и секретов.

Они приставали ко мне с разными кушаньями, но я заперся в моей маленькой комнатке... и тут только, вынимая бумажник, вспомнил о письме Лены, которое бросилось мне в глаза.


## CVI


Оно было недлинно. Очевидно, она торопилась, набрасывая его.

"Родной, дорогой мой брат (писала она). Сам Господь решил за меня мою судьбу. Завтра я буду посвящена Ему, Ему, моему Желанному, Любимому, Благому, Доброму, Великому...

Приехал архимандрит Савватий. Игуменья позвала меня и предложила мне постричься. Я сказала, что я не кончила мое послушание. Остается еще целый год. Но она ответила, что мою севастопольскую жизнь мне можно и даже должно зачесть в послушание. Я согласилась.

Я долго думала над твоим предложением, и мне страшно подумать и еще страшнее высказать тебе мой тяжелый, безутешный взгляд.

Мир должен погибнуть, ибо весь мир лежит во зле, как говорит св. Апостол. Благословенны борющиеся с этим злом и отнимающее от него достояние Господне.

Я благословляю тебя, брат мой, из моей уединенной кельи на эту борьбу. Я буду молиться, постоянно молиться о помощи тебе. Не падай перед неудачами. Они должны быть. Они неизбежны, потому что это лежит в природе вещей.

Мы -- русские -- скоро увлекаемся. В минуты увлечений мы творим великие подвиги. Но там, где нужно самый подвиг борьбы сделать постоянным, обыденным спутником жизни, там мы или падаем, или живем бессознательной привычкой.

Дай Бог, чтоб мои предсказания не сбылись. Но мне кажется, что чем долее мы будем жить, тем более апатия, безучастие и разлагающая косность будут развиваться в русском обществе.

Нас победит зло. Нас победит мертвенная, богоненавистная неподвижность и эгоизм... Еще раз повторяю: дай Бог, чтобы мое пророчество не оправдалось.

Будь деятелен, борись, дорогой мой! Бог Милосердный пошлет тебе спутницу, друга, который поддержит тебя.

Прости, еще раз благословляю тебя.


Твоя Е."


Я несколько раз перечел это письмо. Слезы душили меня. Мне она представилась жертвой ее одностороннего, безрассудного взгляда. Мне было глубоко жаль этой крепкой натуры. Мне было жаль моей "милой, дорогой девушки"... И вместе с тем чувство досады, тяжелого, гнетущего раздражения, которое сродни злобе и ненависти, разжигало мое сердце.

И под давлением этого чувства я дал себе слово бороться из всех сил и победить -- назло всем ее увлечениям и предсказаниям.


## Часть четвертая


## I


С тех пор прошло более тридцати лет, и я сдержал данное себе слово: я боролся.

Проверяя теперь все итоги и результаты этой борьбы, я не могу найти ничего или почти ничего утешительного. Становится жутко, становится страшно холодно на сердце, и я невольно спрашиваю себя: неужели она была права, моя дорогая, милая Лена? Неужели наша косность, наше квиетическое [Безучастное], то есть пассивное, малодушие победит все и все затопит, как мутная стоячая вода затопляет медленно разлагающийся труп?!

Но лучше я расскажу нисколько выдающихся и характерных моментов из моей последующей жизни.

Я был в Петербурге в то самое февральское утро, когда совершенно неожиданно для всех разнеслась тяжелая весть о смерти покойного государя Николая Павловича. Никто не думал, чтобы припадок гриппа мог унести в могилу эту крепкую, здоровую натуру. Для городского общества, да и для всей России эта весть была громовым ударом.

Мы так долго привыкали жить на помочах, под строгой ферулой и чужой заботой, что смена прежней системы казалась нам чем-то ужасным, потрясающим своею неожиданностью и неподготовленностью. Что будет с Россией?! Вот тяжелый вопрос, который носился тогда в обществе!

Людей, европейски образованных и развитых было тогда весьма немного... Но и эти немногие с недоумением и страхом смотрели в грядущее...

В это время в Петербург привлекло меня желание привести скорее к осуществлению мысль Миллинова. В К. я уже подобрал несколько лиц и составил довольно большой и тесный кружок. Один из влиятельных членов этого кружка, Павел Михайлович Самбунов, убедил меня ехать в Питер.

-- Там, голубчик, -- сказал он, -- вы между образованною молодежью скорее найдете то, что нам нужно -- людей гуманных и добросердечных -- да кроме того, познакомитесь и с людьми влиятельными, которые нам крайне необходимы.

По приезде в Петербург я навестил некоторых старинных знакомых моей семьи и заехал к отцу, которого не видал с тех самых пор, как был сослан на Кавказ.

Я нашел его весьма постаревшим, и он первый сообщил мне о внезапной болезни Государя. Прощаясь со мной, он сказал:

-- Не хочешь ли отобедать вместе с нами? У нас назначен 17 февраля обед в дворянском собрании. Это очередной обед нашего дворянства.

-- Как же я буду участвовать в нем, -- удивился я, -- когда я не принадлежу к дворянам С. -- Петербургской губернии -- и не живу здесь?!

-- Это ничего!.. Ты будешь участвовать как сын и наследник дворянина С. -- Петербургской губернии.

-- А в котором часу будет обед?

-- Ровно в шесть.

-- Хорошо! Если будет время, то приеду.

И я подумал, что этот обед -- прекрасный случай для моего дела. Я здесь сразу увижу всю noblesses [Элита, дворянство] столицы и в интимных послеобеденных разговорах, может быть, многое узнаю и воспользуюсь.

Без четверти шесть я отправился в дворянское собрание. Мой отец был уже там. Он был сумрачен, озабочен -- и прямо пошел ко мне навстречу.

-- Ты слышал?!

-- Что такое?

-- Государь скончался!.. Может быть, обеда не будет. Какой сильный удар России!..

Признаюсь, эта весть меня жестоко поразила.

Отец, не выпуская моей руки, отвел меня в амбразуру окна и сказал шепотом:

-- Он умер, как подобает умереть Царю России. En vrais gentilhome [В родовом гнезде] и православным христианином... Рыцарем жил и рыцарем умер!..

И он совершенно неожиданно всхлипнул и, порывисто выдернув платок, закрыл глаза.

Я в первый раз в жизни увидал его плачущим. Но он почти тотчас же оправился и чуть слышным шепотом проговорил мне:

-- Говорят, что Мандль, который его пользовал, не смел ослушаться его приказания...

И он сообщил мне тот странный и невероятный слух, который тогда носился в городе...

-- Его сломила последняя война. Эту крепкую рыцарскую душу! Он не мог перенести унижения России. Тяжелый долголетний обман наконец открылся. Везде открылись страшные промахи и прорехи. Все направление было ошибочно... Слишком тридцать лет славного, могущественного царствования -- и вдруг... такой удар!.. Такой погром!.. Это ужасно!! Ужасно!! Говорят, он позвал наследника. "Будь здесь! -- приказал. -- И учись, как должен умирать Русский Царь!!"

И он снова закрылся платком и заплакал.


## II


Между тем большая зала наполнилась созванными на обед. Везде образовались кружки, группы, и все говорили шепотом. У всех на лицах был испуг и недоумение. Многие плакали, и я не видал ни одного радостного, торжествующего лица.

Большая часть приезжих проходила на хоры, так как там были накрыты обеденные столы.

Прошло около получаса. Все печально бродили вокруг столов. Углы скатертей были подняты и накинуты на приборы, в знак траурного события.

Князь В., толстый и веселый гастроном, ходил прихрамывая, опираясь на палку и ворчал вслух:

-- Что же это за порядок?! Собрали всех и надули!.. Чего же мы ждем?! Или садись, или расходись... Ведь этак весь обед испортишь. Я просто голоден как собака.

И он подхватил какого-то седого старичка в дворянском мундире, со звездой.

-- Петр Петрович! Давай сядем!.. Чего ждать?

Но Петр Петрович уклонился, отговорился и улизнул.

Граф напал на другого.

-- Семен Никитич! Сядем!..

-- Неловко!.. -- проговорил Семен Никитич. -- Ну а вдруг заедет Александр Христофорович?.. А мы здесь того... пиршествуем... при таковых обстоятельствах... Нехорошо!..

И князь В. проходил дальше и подхватывал третьего и четвертого и все вербовал в охотники начинать. И только что я успел сказать два-три слова с одним моим знакомым, как смотрю -- князь уж заседает за угловым столом и подле него сидят трое или четверо.

И не прошло и трех минут, как к ним быстро начали приставать другие. Сделалось общее движение, и все, точно мухи, посыпались к столам и начали садиться как попало -- тихо и уныло, молча или разговаривая вполголоса. Все, очевидно, проголодались.

"Вот! -- подумал я. -- Чем и как надо убеждать нашу публику. Голод не тетка, и никакой Александр Христофорович ему не страшен".

Я тоже сел подле одного моего знакомого.

Когда была съедена уха из стерлядей с расстегаями -- многие начали оглядываться, но никто не решался спросить или налить вина. Между тем на столе стоял строй бутылок.

Наконец один толстый господин, с красным носом, в потертом дворянском мундирчике, протянул руку, взял бутылку красного вина и, встав на стул, поднял бутылку высоко над головой и пригласил плаксивым, прерывающимся от слез голосом:

-- Господа дворяне!.. Незабвенного Царя! Незабвенного -- помянемте Сорокацерковным-то... Сорокацерковным-то!

-- Нашелся! Каналья! -- проворчал кто-то из сидящих.

-- Батюшка! -- вскочил князь В. -- Да кто же после рыбы-то пьет красное?! Разбой!.. Отрава!..

Но публика разрешила и начала наливать в рюмки уже не красное, а крепкие вина. Разговор оживился, со всех концов загудели голоса -- точно рой шмелей.

В середине обеда вошел довольно полный господин в черном фраке с тремя звездами.

-- А! дипломат!.. К нам!..

-- К нам милости просим! К нам!

И со всех концов посыпались приглашения.

Дипломат подошел к пустому стулу подле меня и закричал:

-- Не беспокойтесь, господа! Здесь есть место. -- Он поздоровался с моим и с своим соседом, и мой сосед представил ему меня.

-- Вот! -- сказал он. -- Недавно вернувшийся защитник Севастополя.

-- Очень рад, -- сказал дипломат, пожимая мою руку. -- Кто это такой? -- спросил я шепотом моего соседа, когда дипломат обернулся к соседу налево.

-- Это граф Д. -- И он назвал очень известную в дипломатическом мире фамилию.

Сосед и почти все присутствующие интересовались теми слухами, которые ходили относительно покойного Государя.

-- Это положительно неправда, -- сказал дипломат. -- Этого не было и не могло быть. -- И он начал доказывать, почему не могло быть.

-- А правда ли? -- спросил его какой-то худенький невзрачный господин, сидевший vis-a-vis нас. -- Правда ли, что Государь нарочно был в Лондоне перед началом войны, чтобы разъяснить там всю нашу политику?

-- Помилуйте -- да кто же этого не знает? Ведь это было уже шесть лет тому назад.

-- А перед началом войны, -- продолжал тот же господин, -- он лично уговаривал Короля Пруссии вступить в союз с нами?

-- Ну да! Ну да! Это действительно было. Он тогда энергично хлопотал об этом деле, "двигал небо и землю", как тогда говорили, целых два часа он толковал Мантейфелю и доказывал ему выгоду союза...

-- Что же Мантейфель?

Дипломат пожал плечами.

-- Не убедишь! -- Voila la dureté des allemands! [В этом твердость немцев]

-- Да! Для нас был очень важен союз Пруссии и Австрии, -- пояснил какой-то седой господин с бриллиантовым орденом льва и солнца на шее и большими усами. -- Но Австрия виляла хвостом и ссылалась на Пруссию, -- а Пруссия не убеждалась...

-- Прибавьте ко всему этому, что обе продавали нас, -- прибавил почти шепотом дипломат.

-- Неужели?! -- удивились все.

-- Пруссия заискивала у Англии -- ей нужно было знать, что Англия сделает. Король постоянно писал к Альберту...

-- Да у Англии не было никаких поводов воевать с нами, это все "племянничек" смастерил... да вот эти господа! -- вдруг басом вмешался какой-то черный господин с военными усами и баками. И он при этом кивнул на дипломата...

-- Как так!.. В чем вы нас обвиняете?! -- обиделся дипломат.

-- Да в том, что вы всегда и везде ближайшая и конечная причина войны... Разве мы не знаем, как распоряжался ваш брат дипломат барон Брунов в Лондоне. -- Союз уже давно заключен, а он в полной надежде сидит и твердо уверен, что никакой войны не будет. -- И когда ему уже вручили приказ британскому адмиралу войти в Черное море -- только тогда он всполохнулся и затребовал объяснения. И тут же его надули как дурака... Он получил объяснение, когда флот уже был в Черном море. Этакого болвана поискать днем с огнем. -- Брадобрей! Ему только цирульником быть.

-- Почему же? -- спросил сосед его.

-- Помилуйте! Ведь он нашему протоиерею в Лондоне велел обрить бороду. "Как же, -- говорит, -- здесь неприлично с бородой ходить!"

-- Ха! ха! ха! -- захохотали соседи, но тотчас же кто-то громко зашикал, и все замолкли.


## III


К концу обеда у всех вдруг прибыло храбрости и развязности. Все говорили взапуски. Кто-то предложил даже спросить шампанского. Но все нашли, что это нейдет. Того печально-смутного настроения, какое было в начала обеда, как будто вовсе не бывало. Все были веселы, разговорчивы, шутливы. После обеда князь В. уселся на диван и аппетитно похрапывал.

Я один остался с моим грустным настроением и с удивлением заметил, что я действительно остался один. Все разбились на кружки. Большая часть разбрелась по игорным залам и засела в вист и преферанс. Другие уселись вокруг столиков и пили шамбертень и ликеры. Везде был смех и оживленный разговор. Мое намерение вербовать здесь охотников в наш кружок улетело как дым.

"Вот, -- думал я, -- русское общество -- все тут, все на виду! Умер Царь России, в которого все они верили, которым дорожили, о котором даже плакали часа полтора или два тому назад -- а теперь!.. Пьют, шумят, балагурят... играют в карты!" И мне припомнилось то, что говорила моя Фима Пьеру Серьчукову: "Россию губят два врага: карты и водка".

"Где-то они теперь?!" -- подумал я.

Еще несколько дней я пробыл в Петербурге, но ничего не мог сделать для нашего проекта. Все были слишком заняты ходом текущих событий, и я вернулся в К., где был у нас небольшой дом.

Помню, все тогда были полны ожидания. В нашей помещичьей провинциальной среде все волновалось. Все довольно резко разделились на два лагеря. Одни были насквозь проникнуты новыми веяниями и крайним либерализмом, другие стояли горой, с пеной у рта за крепостное право.

-- Помилуйте! -- кричали они. -- Как это возможно!.. Уничтожите крепостное право -- и все разрушится... Все... Государства не будет!..

Но когда пришла в К. весть об учреждении комитетов, то все крепостники опустили носы, а либеральная партия возликовала.

Помню, по поводу этого события тогда у нас состоялся дворянский обед, на который собрались почти все, даже из самых дальних, медвежьих углов. Зал дворянского собрания, недавно построенного, едва вмещал в себе четыре стола, накрытых во всю длину его. Я помню, какой эффект произвела речь-стихи одного молодого и весьма образованного дворянина М. Н. Себакина. Она была сказана после тоста за Государя. Тост был встречен оглушительными криками "ура!" и тотчас же все общим хором, под аккомпанемент оркестра, запели "Боже, Царя Храни!". Когда умолк этот восторженный порыв, Себакин взошел на кафедру, которая стояла под портретом Государя, и, когда все затихло, он начал.

Бог помощь, труженик! Кормилец неизменный!

Да отлетят твой стон и горе далеко!

Пройдут чредой года -- средь жизни обновленной

Забудешь ты свои идеи и, с делом примиренный,

Вздохнешь, перекрестясь, свободно и легко...

Пройдут чредой года; проникнут просвещеньем,

И выросший народ пойдет путем иным,

И бойко двинутся под силок обновленья,

Путем развития высокие стремленья

И встанет Русь, блестя сиянием святым.


## * * *


И перед тем, кто шел в главе всего движенья,

Кто под защиту взял народа тяжкий труд,

Падет пред Ним народ в слезах благодаренья

На имя доброе сзовет благословенье

И лавры мирные корону обовьют!..

И когда автор прочел последнюю строчку, то все собрание разразилось громовыми аплодисментами, которые не умолкали по крайней мере минут десять.


## IV


Мы встречали новое царствование как грядущее царство свободы. Это было необыкновенно радостное, праздничное время.

А между тем разложение уже таилось, и пессимизм и недовольство проникали в общество и овладевали всем, и в особенности молодым поколением...

Оглядываясь теперь на эту прошлую четверть века, разыскивая, где, откуда началось это недовольство -- мне кажется, что всем руководил тот "воинственный человек", на которого указывал Миллинов. Он добивался выгод лично себе, хотя и воображал, что действовал на пользу общую.

Когда великая реформа сразу освободила более 20 миллионов русских землепашцев, то многие не помещики думали, что это освобождение будет с землей. Они требовали жертв от правительства, которые были ему не по силам, требовали жертв от дворянства, которые были ему непонятны и казались вопиющей несправедливостью...

Стремление к правильному течению общественной жизни было слишком долго, насильственно задержано, и вдруг перед нами распахнулись заветные двери, за которыми мы сразу почувствовали простор, и, забывая все и ничего не понимая, бросились в другую крайность. Вся жизнь получила уродливое направление. Каждый расстегнулся, военные забыли муштру, гражданские отпустили усы и бороды -- и все взапуски заговорили обо всем. Шумели, спорили, рядили и судили, ничего не зная и ничего не понимая. Вся Россия превратилась в громадную говорильню, где каждый старался превзойти другого в яркой, либеральной окраске своих убеждений. Либеральные тенденции Запада разносились повсюду как святыня. Общество, жадное до всего запрещенного и тайного, с жадностью бросалось на заграничные листки и считало обязательным знать все то, что печаталось лондонскими эмигрантами.

Мы бродили впотьмах. Это был тоже "темный путь", только в другую сторону.

Мы тогда не понимали, какой огромной подготовительной работы стоило освобождение крестьян. Теперь мы с благоговением вспоминаем и чтим имена всех участников в редакционных комиссиях, а тогда все они и почти для всех были отсталыми, посягающими на настоящее и будущее благосостояние крестьян... Одним словом, мы переживали тяжелое, неуклюжее время.

Нас отрезвили те уродства, которые открывались то здесь, то там и были смешны даже в то ультралиберальное время. Но молодежь, фанатизированная общим направлением, их не замечала.


## VI


Понятно, что все, что бродило и волновалось в обществе, передавалось молодому поколению. Оно мечтало, что наступило время великих переворотов, обновления и исправления всей России. В своих наивных мечтах оно думало, что достаточно одной пропаганды -- для того чтобы все желавшее светлой добросовестной деятельности поднялось и обновилось. Впрочем, эти несбыточные надежды разделялись и взрослыми деятелями.

Я помню, как с университетских кафедр раздавалась эта пропаганда в виде красных слов; помню одну лекцию, на которой я присутствовал вместе со множеством посторонних лиц. Громадная аудитория была переполнена. Тут были и статские, и военные, и даже дамы.

Лекция молодого, только что начинающего преподавателя была о Китае. Но под Китаем весьма прозрачно подразумевалась Россия. Молодой адъюнкт указывал на нашу отсталость и неподвижность, которые, по его взгляду, были вполне аналогичны с отсталостью и косностью Поднебесной империи. Когда кончилась лекция, то все слушатели неистово аплодировали -- все, не исключая и попечителя, который считал себя обязанным быть крайне либеральными.

Понятно, что такие лекции зажигали и волновали молодежь. Студенты делали сходки, и каждый день шли у них долгие дебаты и препирательства о разных реформах.

В таком состоянии застали наш университет волнения московских и петербургских студентов и вызвали у нас жестокую бурю, которая разразилась диким и нелепым скандалом...

Университет был закрыт, а компания из всех его преподавателей судила и разбирала дело и осудила на изгнание более 100 человек.

В числе исключенных студентов, на два месяца с правом поступления в другой университет, был сын Самбунова Александр -- юноша 18 лет, который мне сильно напоминал несчастного Туторина. Такие же были у него ясные голубые глаза и здоровый цвет лица, с ярким румянцем. Он был вылитый портрет матери, тогда как сестра его -- Жени -- напоминала en beau [В красоте] симпатичные черты отца.

Когда сентенция совета была объявлена виновным, то Саша Самбунов решил отправиться в деревню и на прощанье зашел ко мне.

-- Когда вы хотите ехать? -- спросил я его.

-- Завтра вечером, если отец пришлет лошадей. Я писала уж ему третьего дня.

-- Ну а если он почему-либо не пришлет?..

-- Нет! Он всегда на этот счет аккуратен.

-- Но предположимте, что он не пришлет... и пойдемте вместе, в моем тарантасе. Мне все равно надо ехать.

Он подумал и сказал:

-- Хорошо! Пожалуй, пойдемте.


## VII


Я, или, правильнее говоря, моя семья, были уже давно знакомы с семейством Павла Михайловича Самбунова. Оно состояло из жены, добрейшей Анны Николаевны, сына и двух дочерей, из которых старшей, Жени, тогда было уже около 18 лет.

Павел Михайлыч положил фундамент нашему "кружковому" делу. Он с жаром ухватился за мою мысль и начал пропагандировать ее между своими старыми товарищами, которых было довольно в разных углах России. Я также не терял даром времени и вербовал членов между моими товарищами и знакомыми, но, увы, увлеченные общим течением, мои камрады неохотно примыкали к нашему мирному кружку. Через два-три года мы насчитывали в нем не более 20 или 25 членов.

Все мы дали братскую клятву жить не для себя, а для других -- ставить несчастье брата выше собственного и стоять за этого брата как за себя самого. Все корыстное, себялюбивое, развращающее душу и сердце было изгнано из кружка. Карты, водка, вино составляли для нас предмет общего презрения. Мы уже сделали не одно доброе дело или такое, которое нам казалось добрым. В одном городе мы спасли молодого человека, готового посягнуть на самоубийство, в П. оградили целую семью от разорения, а в К. нам удалось выцарапать из когтей сутяг и кляузников добрейшего господина Александра Степаныча Шерпакова. Одним словом, мы делали дело, а главное, сеяли доброе семя. У нас были почти каждую неделю собрания -- вполне дружеские, братские, на которые мы собирались как на истинный праздник. Некоторые из нас были в постоянной переписке с московскими и петербургскими профессорами. Грановский, Кудрявцев, Ешевский были нашими светилами и руководителями. Но всего дороже для нас был тот истинно христианский, человечный дух, который царил в нашем братском кружке.

В наших еженедельных собраниях нас привлекало истинное чувство, которое согревало невольно душу и сердце. Все на них были как родные.

Мы читали почти всё, что выходило новое в наших журналах. "Современник" казался для нас немного хлыщеватым. Мы вполне одобряли статейку "Very dangerous" и не одобряли "Свистка". В нашем кружке не было того саркастического, вольтерианского отношения к жизни, которое, как кажется, создало потом и очень быстро такую резкую оппозицию. Одним словом, в наших собраниях преобладала та московская "елейность", которая была дорога нам так же, как дорога ребенку нежная ласка его матери. Мы не были, строго говоря, борцами, и нашу оппозицию можно было скорее назвать пассивною, чем активною. Мы все дали себе слово не отражать силу силою. И в конце шестидесятых годов мы уже руководились на практике тем принципом, который теперь защищает и проповедует Толстой и его последователи. Зло мы не противопоставляли злу.

Замечу при этом, что в нашем кружке не было того самообожания и самовосхваления, которым отличался кружок московских славянофилов. Идеи славянофильства были для нас второстепенные идеи. Мы были, если можно так выразиться, слишком общечеловечны для того, чтобы замкнуться в частный исключительный, буддийский кружок. Все мы обсуждали с точки зрения всесторонности и именно ценили и дорожили этой всесторонней точкой, может быть справедливо полагая в ней истинное беспристрастие или импарциальность. Мы были просто братья и каждого нового брата встречали с радостью, с распростертыми, дружескими, истинно родственными объятиями. Наш кружок отчасти воскрешал масонство, но без его мистицизма.

Впрочем, должно сказать, что весь этот дух и отношения продолжались недолго, лет пять-шесть, не более. Первые входившие в кружок члены поддерживали и возбуждали в нас известную страстность и поднимали силы кружка... Впоследствии все это стало не в диковинку, приелось, надоело и главный связывающий элемент ослабел и разрушился.


## VIII


На другой день после нашего свидания с Александром он забежал ко мне и заявил, что ранее трех дней он не может выехать, что только через три дня ему выдадут документы и увольнительный вид.

-- Этакая подлость! -- горячился он. -- Везде у нас глупый формализм, буквоедство и дребедень... Пятерых вчера увезли.

-- Каких пятерых?

-- А тех, что назначили к выезду. Все отличные люди... энергичные...

-- Вожаки? -- пояснил я.

-- И как они подло все пронюхают и узнают, на кого лапу наложить?!

-- Ну где же пронюхают!.. Просто захватят тех, которые на виду, снуют, бранятся и кричат во все горло.

На другой день вечером он приехал ко мне на извозчике с чемоданом.

-- Удивляюсь! -- говорил он. -- Отчего отец не прислал лошадей? Он всегда так аккуратен.

-- Просто, вероятно, свободных не случилось.

Поздно вечером привели тройку почтовых, и мы отправились.

Помню, вечер был тихий и ясный. Я надел фрак, он закутался пледом. На козлах торчал Степан. Ямщик попался знакомый и вез нас бойко и весело.

-- Вот! -- сказал я, когда мы выехали на простор уже скошенных лугов и убранных полей. -- Смотрите кругом. Какая тишина, покой, свобода! Что бы и вам пропеть хором: "Уймитесь, волнения страсти" -- и также утихнуть, как природа, и жить -- спокойно и мудро.

-- Это хорошо вам говорить, когда это вас не касается. А затронь-ка вас... Так что вы скажете?

-- Да чем же вас затрагивали?..

-- Как чем?! Жить под постоянным гнетом! Не иметь возможности свободно думать и развиваться!

-- Полноте! Кто же не дозволяет вам думать?

-- Как кто?.. Да все!.. Правительство, общество... Мы передовое поколение... Мы застрельщики... а нас водят чуть не на помочах...

-- Знаете, отчего это вам так кажется?

-- Отчего?

-- Оттого, что в вас говорит "воинственный человек". Вам надоедает спокойное, тихое дело. Вы, как лермонтовский парус, жаждете бури, борьбы, и поверьте, что, какое бы устройство вам ни дали, все будет мало... Вы всегда будете стараться пролезть вперед и наверх...

-- Да все это пустяки же... Иллюзии!..

-- Нет не пустяки... Ну, подумайте, скажите, где вы можете остановиться?..

-- Как где? Дайте нам конституцию, и мы будем довольны...

-- Как конституцию! Кому конституцию?.. Вам -- студентам?!

-- Да нет же -- всей России...

-- Вон ведь вы куда сразу ударили... Я говорю об университете... А вы уж хватили всю Россию...

-- Дайте конституцию, и университеты будут другие. Совсем другие.

-- Полноте! Все вы фантазируете... Ведь вот вы уважаете вашего лондонского-то папу-либерала?

-- Еще бы...

-- А знаете, что он говорит о науке?.. Читали?..

-- Это где?..

-- Да в вашей излюбленной "Полярной звезде"... Он говорит: выше церкви, выше государства -- стоит наука!.. Может быть, я неверно цитирую вам самое выражение, но мысль та... Следовательно -- работайте над наукой, запасайтесь знаниями в то время, когда ваши все силы свежи, молоды и требуют работы. Знания -- это капитал для вашей жизни.

-- Полноте! Какой это капитал!.. Ломаного гроша не стоит этот капитал... Если бы нам давали философское, истинно человечное образование или пускай оно будет практическое, применимое к жизни... а то так... Меледа какая-то, ни к чему не ведущая и ни для кого не нужная...

И он начал перебирать одну науку за другой, в разных факультетах -- и каждая наука, по его мнению, вовсе не так преподавалась, как необходимо для жизни.

-- Вот теперь, -- сказал он, -- есть несколько молодых преподавателей, которые взялись за дело... Да и то!.. -- И он махнул рукой...

Несколько времени мы проехали молча. Совсем уже смерклось. До станции оставалось немного верст.

-- Знаете ли, что я вам скажу! -- вскричал он. -- Наше все образование -- это какой-то непроходимый сумбур. Посмотрите, вникните: чему нас учат в гимназии? Все наворочено как-то зря, без толку, и что за учебники!! Ведь это просто потеха. После этих учебников послушаешь иного профессора в университете, и глаза выпучишь... Какая громадная разница!.. Да и университет сам?! Что такое университет? Позвольте вас спросить... У-ни-вер-си-тет. (Он произнес это с расстановкой, по слогам...) Ведь это взято от universum, universalis. Он должен давать всестороннее, общее, универсальное образование -- а вместо того -- он приготовляет только специалистов: филологов, естественников, медиков, математиков, юристов... Скажите: неужели же нет общего, всестороннего, универсального образования, в котором человек имел бы хоть понятие обо всех науках... и притом с философским оттенком... Этакая, знаете ли, энциклопедия... Если бы нам ее преподавали в университете, то мы были бы действительно образованные люди... а то!.. -- И он опять махнул рукой...

Ямщик припустил лошадей -- и они весело скакали. Вдали уже мелькали огоньки станции.


## IX


На другой день вечером мы подъезжали к Самбуновке. Издали уже виднелась хорошо обстроенная господская усадьба. На небольшом пригорке, в саду стоял одноэтажный каменный дом, в котором было много комнат, большею частью пустых. Он стоял на берегу пруда, обросшего деревьями. К дому вела недлинная, но очень тенистая аллея из старых развесистых кленов. Перед этой аллеей был ряд небольших крестьянских амбаров, всегда полных запасным хлебом на случай голодных годов, но этих годов никогда не знала Самбуновка. В середине аллеи стояла небольшая, но очень красивая каменная часовенка, выстроенная еще дедом Павла Михайловича. По крепко сколоченному мосту мы переехали небольшую речку -- Самбуновку.

Когда мы стали подъезжать к усадьбе, то Саша сделался молчалив и угрюмо-задумчив. Очевидно, его смущал вопрос: как его встретит семья? Как жертву изгнания или как преступника?

Несмотря на поздний вечер, на большое крыльцо, веранду самбуновского дома вышла и выбежала вся семья. И впереди всех стоял сам Павел Михайлыч -- толстый, здоровый, улыбающийся, с добродушным круглым лицом и коротко остриженными волосами. Подле него стояла Анна Николаевна, а сестры Саши -- Жени и Бетти -- подбежали к самому тарантасу, и вскочив на подножку, наперерыв обнимали Сашу.

-- Что же ты не выслал лошадей? Ведь я тебе писал? -- говорил Саша, целуясь с отцом.

-- Я никакого письма не получал, -- сказал удивленно Павел Михайлыч.

-- Вот! -- сказал Саша, обращаясь ко мне. -- Подивитесь -- это наша почта!.. Теперь, вероятно, все письма, идущие от студентов, распечатываются, читаются и уничтожаются...

-- Ну, полноте, -- сказал я... -- Каким же образом они знают, что письмо было от студента?

-- Да уж они все знают!..

И он расцеловался с матерью.

-- Так вы, значит, ничего еще не знаете? -- спросил Саша, когда все мы вошли и расселись вокруг большого стола в столовой, на котором весело кипел пузатый двухведерный самовар. -- Я ведь исключен... то есть уволен...

-- Как! -- вскричали все.

-- Так! Осужден и казнен по всем правилам искусства. -- И он протянул слегка дрожавшую руку за стаканом к матери, которая разливала чай. -- Не беспокойтесь и не волнуйтесь. Это пустяки! Через два месяца я снова студент... Только не в К... университете. Не-ет! Теперь меня туда тремя калачами не заманишь... -- И он принялся быстро, нервно мешать чай в стакане.

Жени внимательно слушала его, не спуская с него красивых задумчивых глаз. Она очень любила брата.

-- Как же это ты под суд попал?.. Увлекся?

-- Какое увлеченье!.. Необходимость заставила.

-- Им необходимо было, чтобы университет был закрыт, -- пояснил я. -- Ну и принялись буянить.

Саша ничего не ответил. Он только взглянул на меня свирепо и отвернулся к Жени.

-- Ну, а вы как здесь поживаете? Благополучно?..

-- Ничего! Мы за тебя волновались... К нам все слухи доносились, как вы там революцию устраивали... Марья Алексеевна приезжала. Она получила письмо от сына.

Бетти играла в это время с собакой Маклаем, толстым неуклюжим бульдогом. Она дразнила его кусочками хлеба и хохотала.

-- Как же вы там бунтовали? -- спросил Павел Михайлыч... -- Ведь это любопытно. Расскажи, пожалуйста.

И Александр нехотя принялся рассказывать, прерываемый восклицаниями матери и сестер. Я вмешивался в разговор и постоянно останавливал и поправлял его увлечения, отчего у нас завязывались легонькие дебаты, но отец тотчас же прекращал их, говоря:

-- Ну, это оставим истории...

Анна Николаевна с ужасом слушала наш разговор.

После легкой закуски Александр и сестры ушли в сад. Анна Николаевна тоже ушла куда-то по хозяйству, и мы остались вдвоем с Павлом Михайловичем... Самовар лениво храпел и под такт ему храпел Маклай, растянувшись на полу.

-- Ну, что вы скажете, мой хороший друг, -- спросил меня Павел Михайлыч, -- что вы скажете об этих делах? -- И он пристально посмотрел на меня своими добрыми, ласковыми глазами и потрепал меня по руке.

-- Да что же сказать?.. Полоса прокатилась по всей России... Как же в ней было не принять участия нашей молодежи?! Это немыслимо. Хоть ходи, да роди!

-- Вы думаете, что это временное, преходящее, что это наносная волна?

-- О! Непременно!..

-- А слышали вы, как эта история совершилась в Москве? Нет, не слыхали?.. А вот я прочту вам, что мне пишет Б... Пойдемте сюда. Здесь непригодно.

И он увел меня в свой кабинет, в котором одну стену занимал большой, широкий, турецкий диван, обитый зеленым сафьяном и уставленный целым строем мягких подушек, вышитых руками Анны Николаевны и сенных девушек. Громадное венецианское окно, выходившее в сад, довольно скупо освещало эту большую комнату, а теперь в ней горела большая висячая лампа под абажуром домашнего изготовления. Перед окном стоял большой токарный станок. И все столы в кабинете были уставлены разными токарными изделиями -- продуктами досуга и потребности Павла Михайловича.

-- Вот! Вот! Садитесь, голубчик, слушайте. -- И он вынул из ящика письмо, уселся подле меня на диване, надел черепаховые очки и, пропустив первую страницу, принялся читать.

-- Ну! Тут он, знаете, пишет о домашних делах. Я просил его разузнать: вышла ли пенсия Аграфене Львовне и будут ли приняты ее сыновья на казенный счет. А вот!.. "У нас теперь идет студенческий бунт в полном разгаре. Третий день собираются студенты на университетском дворе и в аудиториях; шумят, галдят, свистят, лекции почти прекратились. Сегодня вся эта толпа вломилась в профессорские комнаты с твердым намерением объясниться и нагрубить попечителю. (Воображаю, хорошо бы было это объяснение! Вероятно -- кулачное!) Но мы с опасностью собственных боков отстояли И-ва. Я, Бабст, Ешевский и Д-в, предстали пред бушующей толпой. Ешевский широко раздвинул руки и сказал: "Вы, господа, можете дойти до попечителя только через нас самих! Стыдитесь! Вы забыли, где вы!.." -- И толпа угомонилась и понемногу разошлась".

-- Ну, что вы об этом обо всем скажете, голубчик?..

И он смотрел на меня вопросительно своими добрыми глазами.


## X


Мне необходимо было пробыть в Самбуновке несколько дней. На мне лежала обязанность секретаря нашего маленького кружка, и я вел все его дела. В этих делах все фамилии были вымышлены. Точно так же и мы, члены кружка, назывались вымышленными именами. Я фигурировал под именем Алпакова, Павел Михайлыч -- под именем Сиятелева. Вся эта псевдонимика была принята нами с тройною целью. Во-первых, имена наши не были известны ни обществу, ни правительству. Каждый трудящийся в кружке был застрахован, что его благие благотворительные дела останутся в тайне. С другой стороны, к нам свободно обращались те, которые стыдились, чтобы их расстроенные дела или скандальные случаи не сделались известными обществу.

Все, о чем я тогда должен был переговорить с Павлом Михайловичем, можно было покончить в час или два; но я всегда пользовался случаем пробыть в Самбуновке как можно дольше, привязавшись ко всякому удобному и неудобному случаю. В этой семье мне было удивительно приятно и легко. Притом в последнее время я получил страсть к рыбной ловле, а Павел Михайлыч был закоренелый, исконный рыбак. Он даже пробовал устроить рыболовное общество, но эта затея не выгорела.

Как всегда, мы вставали рано, до света, и отправлялись с ним пешком через сад за деревню, к мельничному пруду, который был на реченьке Самбуновке, ловить громадных окуней и лещей. В саду был другой, большой пруд, устроенный на той же речке, но, неизвестно почему, рыба в нем держалась только мелкая.

Помню, на другой день моего приезда было пасмурное и довольно холодное утро. Мы вышли часу в пятом, так что солнце еще не всходило. Проходя по большой аллее, я приметил в боковой липовой аллейке Жени, удивился, что она так рано поднялась, и спросил Павла Михайловича:

-- Что Жени у вас рано встает?

-- Нет! Напротив, мы всегда с ней ссоримся за то, что она поздно поднимается... Я доказывал ей, как это вредно в молодых годах -- предаваться изнеженности... Я вот почему до сих пор и бодр, и крепок? А ведь мне уже много за 60 лет... Потому, родной мой, что я встану в четыре часа... и под холодный душ... Вода со льдом... как оботрешься, так точно десять лет с плеч долой... прыгать, плясать хочется... Право!..

-- Я на минутку вас оставлю, -- сказал я. -- Мне только хочется сказать два слова Евгении Павловне... Идите... Я быстро вас догоню.

-- Как! Разве она встала? -- удивился он.

-- Да, встала.

И я бойко повернул и зашагал через куртины прямо к тому месту, где мелькали белое платье и синий ватерпруф Жени.


## XI


Дело в том, что я вербовал ее в наш кружок. (У нас никто не мог поступать в члены кружка иначе как по собственному искреннему желанию, а не по принуждению извне.) Мне казалось, что она была на пути к этому желанию и уже готова была сказать "да". Вчерашний приезд и разговор Саши, с которым она была дружна, могли расстроить это намерение.

-- Здравствуйте! -- сказал я, подходя к ней. -- Что вы как рано поднялись сегодня?

И я с удивлением смотрел на ее изменившееся лицо. Оно было бледно. Прелестные глаза красны, заплаканы. Она, очевидно, не спала ночь...

Она молча протянула мне свою маленькую хорошенькую ручку и пожала мою.

-- Так, -- сказала она, грустно... -- Тяжело жить на свете.

-- Почему вдруг налетело на вас такое разочарование и пессимизм?

-- Я почти не спала ночь... Вчера проснулось во мне многое, что спало так безмятежно и что вы хотели усыпить...

-- Что такое?..

-- Сядемте здесь... У меня голова кружится...

И она опустилась на скамейку.

-- Меня ждет Павел Михайлыч, -- сказал я.

-- Ну так идите!.. Я не задерживаю вас.

-- Скажите мне... так... вкратце... Что это с вами? А то я буду мучиться и не поймаю ни одной рыбы.

Она не вдруг ответила.

-- Мы живем неправильно! Вот что! -- сказала она вдруг, в упор, как бы выстрелила... Все, весь строй общественный, все -- неправильно, неверно... И вот откуда все неустройства и расстройства, от которых жить тяжело... да и скучно... Невыносимо скучно!.. -- И она посмотрела на меня глазами, полными слез.

-- Это вам Саша натолковал, -- брякнул я.

-- Ну, кто бы ни натолковал, но это верно!

Я быстро присел на кончик скамейки.

-- Мне теперь некогда, -- сказал я, -- а ужо вечером позвольте потолковать обстоятельно с вами... а теперь вот вам программа моего толкования, во-первых (и я загнул один палец), в том, что нам скверно жить, виновато само общество. Его распущенность, лень, бесхарактерность; во-вторых, никакие внешние условия -- заметьте это -- не мешают никому жить настоящей общественной жизнью... в-третьих: modus vivendi, то есть как жить -- нам указано свыше, верховным, неземным законом, но мы его знать не желаем...

И я быстро вскочил со скамейки и почти бегом побежал к мельничному пруду...

-- Что она так рано поднялась? -- спросил меня Павел Михайлович.

-- Саша ее взбудоражил. Он, кажется, и здесь намерен производить революцию.

-- Господи, помилуй! Надо это на первых же началах образумить... Дорогой мой! Вы мне поможете... Мне, знаете ли, трудно, очень трудно вмешиваться в интимные дела молодежи... У них мысль гвоздем засела, что "в старые мехи не вливают молодого вина" и что из старых мехов ничего нового и верного не потечет, а вы... того... еще стоите на рубеже...

-- Вы говорили, -- спросил я, -- ей или ему об основаниях наших кружков?

-- Так... знаете ли, вскользь, при случае... Ведь вы знаете, что каждого надо подготовлять исподволь... Тут дело не убеждения, а больше веры... Дело сердца.

-- Я вижу, что ей надо раскрыть всю программу. Именно потому, что это дело сердца... И я попробую сегодня же это сделать.

-- Сделайте, сделайте! Родной мой!.. Неужели мне на старости лет судил Господь потерять их обоих?..

Он умолк и задумался.

-- Павел Михайлыч... Где ваш поплавок?

Он встрепенулся, потащил... леса натянулась, загудела... И через нисколько секунд огромный лещ был вытащен на берег.


## XII


Помню, в тот день я говорил с Жени.

Она почти целый день спала, даже не обедала с нами, чего никогда не случалось в семье Павла Михайловича. Всегда все аккуратно и весело собирались к обеду.

Теперь все были грустно настроены. Саша смотрел на всех полководцем, высоко приподняв брови. Анна Николаевна охала и вздыхала. Даже Бетти присмирела и не возилась с Маклаем.

Уже смерклось, когда Жени сошла вниз в залу и уселась у окна. Вечер был пасмурный и холодный. Я подсел к ней.

-- Ну-с! -- сказал я. -- Теперь я могу потолковать с вами, если вы желаете.

-- Послушайте, -- сказала она, быстро обернувшись ко мне. -- Долго ли еще будет продолжаться этот гнет и борьба? Этот белый террор?

-- Какая борьба? Какой террор? -- удивился я.

-- Ах! Боже мой... Разве вы не видите... Крестьянам земли не дают и не дадут...

-- Вы ошибаетесь, -- перебил я, -- землю дали, дают и еще дадут... Нельзя все вдруг...

-- Да! Дают!.. На тебе Боже, что нам не гоже!

-- И в этом вы ошибаетесь... За наделами будут строго следить... целый институт мировых посредников будет наблюдать за этим... Вы все торопитесь... Нельзя произвести громадную реформу вдруг... по щучьему велению, как в сказках.

-- А надо постепенно? -- спросила она насмешливо.

-- Да, постепенно и последовательно.

-- Много еще будет таких недоразумений, как в Бескрайном?

Это было соседнее село, в котором военной команде привелось усмирять волнение ружейными залпами.

-- Я не знаю, много ли, мало ли... Но убежден, что это один из многих несчастных случаев, где невежество крестьян столкнулось с неблагоразумием и трусостью распорядителей.

-- Вот вы увидите, что наконец... они все, все, все поднимутся и мы дождемся до второй, ужасной Пугачевщины...

-- Полноте! Разве мы живем при Екатерине?.. Разве можно сравнивать те времена с нашими?..

-- И можно, и должно... Это мы все воображаем, что мы далеко отошли от времен Екатерины, а в сущности, одно и то же... Точно так же живем не рассуждая и нисколько не заботясь о том, как живется людям внизу... Только бы хорошо было жить нам... наверху... Каждая наша забава, каждая игрушка оплачивается горем и трудом народа, а мы пиршествуем и ни на минуточку, ничуточки не задумываемся, как мы живем.

-- Послушайте, -- перебил я ее. -- Вы, может быть, и правы, отчасти... правы... Действительно мы живем и не думаем, как и почему мы живем... Мы проходим "темный путь" истории... Но чтобы выйти обществу на прямую, светлую дорогу, необходимо поднять силы и разумения самого общества... Поверьте, что все внешние условия здесь ни при чем.

-- Как ни при чем?.. Дайте обществу свободу, развяжите ему руки. Дайте ему возможность думать и действовать, а то оно связано гораздо сильнее, крепче, чем те крепостные души, которых теперь освобождают...

Я отрицательно повертел головой и взял в обе мои руки ее холодную маленькую ручку.

-- Ничего из этого не будет... Ничего! Хорошая моя! Поверьте мне... Меня занимал этот вопрос и сильно занимает до сих пор. Я много над ним думал, наблюдал, изучал, и... поверьте здесь моей опытности... Если б можно было сразу перевернуть мозги общества... а главное... его стремления и желания... Если б был какой-нибудь рычаг, который бы мог это сделать... Тогда... так... Но ведь сказочных вещей и чудес не бывает... То, что испорчено по натуре своей, то, что портилось воспитанием, образованием... и не знаю, чем еще... Портилось многие годы, целые века... Того нельзя... так... вдруг... По мановению волшебного жезла... Ведь вы согласны с этим?.. Согласны?

-- Ну, ну что же дальше?..

-- А вот что! Надо исправить общество... Надо отделить здесь дурные элементы от добрых... Надо выбрать колосья пшеницы, которые теперь бессильны и затеряны между плевелами.

-- Если хотите пользоваться жатвой, -- перебила она, -- то сожните сперва и пшеницу, и плевелы, и потом выбирайте... Так учил Христос!.. И так и надо делать...


## XIII


-- Послушайте, -- сказал я, -- не будемте прибегать к сравнениям... Comparaison n'est pas raison... [Сравнение ошибочно...]

-- Вы сами сравнили...

-- Ну, виноват... Не буду!.. Вы, может быть, согласитесь, что мы страдаем от бесчеловечия... Уничтожение крепостного права есть первая попытка выйти из этого бесчеловечия. И та идет сверху... от одного лица, и ту встречают с сочувствием немногие, весьма немногие из общества... из его интеллигенции... Для купцов... согласитесь... это все равно, будут ли крепостные или нет. Для чиновников, для служащих, для воинства... тоже все равно... Мы, дворяне, издавна привыкли себя считать за передовиков.

-- Напрасно!

-- Совершенно верно!.. Совершенно напрасно!.. Ошибочно!.. Но тем не менее мы считаем себя передовым интеллигентным, просвещенным, привилегированным сословием. И посмотрите, много ли найдете между нами не крепостников?.. Либералы найдутся... Найдется немного таких, которые ждут от уничтожения крепостного права благ в будущем для них же самих, улучшения экономических условий. Но много ли между нами найдется "людей" -- в точном и широком смысле этого слова... Много ли есть лиц, которые смотрели бы на других как на своих младших или старших братьев и понимали, что значит жить человечно... Очень мало!.. И вот этих людей надо отыскать и собрать воедино...

-- Что же из этого будет?..

-- Будет ядро... Будут кружки, центры, которые наконец разбудят и направят все общество на верный, правильный путь...

Она сомнительно покачала головой.

-- Да! Да! Не сомневайтесь! -- вскричал я. -- Это более трудный, медленный, но верный путь. Необходимо привести общество к единению, связать его воедино, и теперь самый удачный момент для этого сплочения. Теперь все в брожении. Старое ошеломлено новыми веяниями. Новое полно сил... Идет закваска нового здания... нового организма... И вот в тиши, совершенно в стороне от этого брожения возникнут центры, кружки -- будущая общественная сила, связанная плотно...

-- Да чем же вы ее свяжете?

-- Чем?.. Тем, что всегда и все связывает -- любовью.

Она широко раскрыла свои прелестные темно-голубые глаза и посмотрела на меня с недоумением.

-- Я вас не понимаю, -- тихо сказала она.

-- Как же не понимаете?.. Ведь девизом того идеала, к которому стремилась и до сих пор стремится французская революция, было: "Свобода, равенство и братство". Ну, вот это самое братство и есть стремление наших кружков... Вы подумайте, поймите: что такое "братство"? "Возлюби ближнего твоего как сам себя..." И если человечество когда-нибудь будет в состоянии выполнить и повиноваться этому высшему закону, то все члены его будут любить друг друга... Непременно! Непременно!

-- Можно быть человечным и без любви.

-- Никогда!.. Это будет ложная человечность... Это будет внешняя, искусственная человечность... Из придуманного принципа... Здесь необходимо не холодное исполнение правила, а любовь, симпатия, влечение...

Она пожала плечами.

-- Как же я могу любить человека, который мне не нравится? -- спросила она.

-- "Человек" вам всегда будет нравиться. Поверьте мне! И вы всегда будете любить его, хотя бы он был уродлив и безобразен, как смертный грех... Если же вы не любите его и не нравится он вам, значит, он "не человек", значит, в нем есть уродливые, несимпатичные, "бесчеловечные" черты, которые вас отталкивают. Поверьте, что это так!

Она покачала головой.

-- Братство не может быть без свободы, -- сказала она. -- Оно немыслимо без свободы и без равенства. Равенство -- это первое условие.

-- Помилуйте! -- вскричал я. -- Это недомыслие, утопия... Равенства нигде нет... Могут быть равные отношения, например, к закону; но равенства нет, ни в смысле физическом, ни в смысле умственном. Если б оно было -- то не существовало бы ни дураков, ни гениев. Помилуйте!..

-- Но равенство должно быть в смысла имущества, чтобы не было бедных и богатых.

-- И это утопия... Противоестественная утопия. Если природа распределила неодинаково способности, таланты и ум, то как же общество будет поровну делить свои богатства?! Нет! И притом, поверьте мне, что не в богатстве сила. Равенства имуществ никогда не будет; но будет равенство образования, привычек, условий жизни. Это действительно будет рано или поздно. Но для этого опять нужна человечность. Нужно, чтобы человек любил своего брата и делился с ним чем только может.

-- Да ведь было же имущественное равенство.

-- Когда? Где?!

-- А в первых христианских, апостольских общинах. Разве вы забыли?

-- Так ведь там было равенство образования, жизни...

-- Нет, там были люди из разных слоев общества. Были образованные и необразованные.

-- Неужели вы хотите, чтобы все были необразованные... обратились бы к простой жизни?

Она удивленно посмотрела на меня.

-- Нет, я хочу только, чтобы не было бедных и голодных; чтобы каждый трудился.

-- Так для этого не нужно равенства. Ведь это чисто финансовый вопрос. Поднимите общий имущественный уровень государства, и бедных не будет.

Она повертела головой.

-- Для того чтобы поднять народные богатства, нужно, чтобы управление народным хозяйством шло нормально, правильно.

-- Да, это желательно, весьма желательно; но до тех пор, пока люди будут лезть к богатству, к пресыщению, к мамоне, до тех пор никакое управление и никакое правительство ничего не в состоянии сделать. Поверьте мне, добрая моя -- если бы можно было одними законодательными мерами устроить общество или государство, то оно давно бы устроилось... Сколько было мер против взяток и лихоимств?! Петр дважды повесил Гагарина, Анна Иоанновна казнила Волынского. И что же?.. Разве это устрашило? Зло вызывает зло и никак не может сделать добро. Это всем известно. Это истина! Если закон нравится, его будут исполнять. Если же нет, то его обойдут. Как бы ясен и точен он ни был, поверьте, найдутся тысячи средств и способов его обойти. Вы знаете, что фарисеи обходили закон, и какой закон... божественный! А уж наши земные законы -- никто и за грех не считает обойти. -- И я махнул рукой.

-- Что же делать? -- спросила она.


## XIV


В комнате давно уже было темно. Дверь скрипнула, и тихо вошла Анна Николаевна.

-- Что это вы впотьмах сидите? Что не скажете, чтобы лампу зажгли?

Она неслышными шагами подошла к Жени, погладила ее по голове. Взяла ее голову, обняла и крепко поцеловала, и я видел, как при этом в слезинках, выступивших на ее глазах, заблестел угасающий свет догоравшего зимнего вечера.

-- Не думай, родная моя, -- прошептала она, -- не слушай смущающих. Люби и верь! Мы ведь все... и отец, так крепко, крепко любим тебя. Каково нам будет потерять тебя! -- И она припала к ее плечу и заплакала.

Жени схватила обе ее руки и начала их целовать.

Я быстро встал и вышел.

Я был доволен. Мне, кажется, удалось образумить ее, вернуть на путь истинный или, по крайней мере, забросить сомнение туда, где была твердая вера и недумающая прямолинейность.

Вечером она долго спорила с братом и с Семеном Никитичем Варуновским, довольно пустым крикуном, сыном богатого помещика-соседа, недоучившимся недорослем.

Помню, спор этот был наверху, на антресолях, в комнатах молодежи -- и на весь дом раздавался отчаянный крик Семена Никитича:

-- Да здравствует разум! К черту сентиментальность и миндальничанье!

К вечернему чаю сошли все вниз, сошла и Жени. Она остановилась несколько на пороге столовой; подле меня был пустой стул. Она прямо подошла, села на него и взглянула на меня с улыбкой своими ясными, добрыми глазами. Я почувствовал при этом то радостное чувство покоя и довольства, которое, кажется, всегда поднимается в сердце каждого человека, когда другая душа подает ему сочувственно руку.

Вечером, после ужина, я вошел вместе с Павлом Михайловичем в его кабинет и сказал ему:

-- Мне, кажется, удалось поколебать ее. Теперь вы можете действовать. Исподволь, понемногу, раскройте ей программу наших кружков. Мне кажется, она будет нашей.

-- Дай-то Господи! -- сказал старик и перекрестился на образ большим крестом.

Через несколько дней я оставил Самбуновку и по отвратительной дороге, испортившейся от постоянных дождей, вернулся в К.

К...е общество я нашел в возбужденном состоянии. Началось движение в Польше и еще резче разделило всех на два лагеря и разодвинуло их дальше друг от друга. Большинство верило в силы России.

-- Мы их, бунтовщиков заядлых, опять в рог согнем, как в тридцатых годах! -- повторял Мелькунов.

-- Началось! Началось! Батенька! -- говорил таинственно наш предводитель дворянства. -- Вот откуда грядет наша казнь и наше спасенье!! Оттуда, где лежит наш грех... 1772 года... Неправедное дело всегда наказывается! И за злом, с небес, следует благо!.. Мы получим свободу от Речи посполитой... Что же вы не радуетесь?! -- закончил он.

Но радоваться, разумеется, было нечему. Я видел только одно, что наше дело, дело "кружков", усложняется и отодвигается в неопределенное будущее.

-- Вы знаете, -- прибавил Мелькунов, таинственно, полушепотом, -- что вся наша молодежь, та, которую так подло выбросили из университета, отправилась с радостью туда, в центр движения, на поле действия, в лагерь "повстанцев".

-- Полноте! -- вскричал я. -- Разве это возможно!

-- Да! Да! Я это слышал от Литвинова.

На деле оказалось, что ничего этого не было и ничего этого он не слыхал. Наша молодежь занялась восстанием, так сказать, теоретически. Многие вернулись в университет, собирались, таинственно совещались и с жадностью следили за газетами.

Восстание разгоралось -- и в нашем обществе этот пожар усилил враждебные отношения. Оно снова заволновалось, но глухо, таинственно. И в это самое время, как удар грома, упала резкая статья "Русского Вестника", которая открыто и энергично нападала на наших заграничных эмигрантов. Ультралибералы с пеной у рта ругали Каткова и Леонтьева; псевдолибералы задумались и присмирели; консерваторы и патриоты подняли головы и сплотились. Борьба обострилась -- но, но крайней мере, общество вышло из неопределенной пассивности и бросилось в ту сторону, куда тянули его скрытые симпатии.

В это время я получил письмо. Его принесла какая-то странница и передала моему человеку.

Когда я взглянул на почерк этого письма, то что-то кольнуло меня в сердце... Почерк был слишком хорошо мне знаком. Письмо было от Лены. Я быстро, лихорадочно сорвал конверт. Развернул письмо дрожащими руками и принялся читать его, но слезы застилали глаза, и строки прыгали перед ними. Вот что писала она:

"Дорогой мой брат Володя! Пользуясь случаем, пишу к тебе из моей далекой келии... Не думай, чтобы я тебя забыла. Каждое утро и вечер я молюсь за тебя. Я молюсь, чтобы дело, над которым ты хотел трудиться, устроилось. Чтобы общество стало истинно человечным и вспомнило заповеди нашего Великого Учителя. Чтобы оно возлюбило Бога и каждый член его возлюбил бы своего ближнего, как самого себя. Тогда, может быть, зло потеряет силу и мир пойдет по благому пути. Но нет веры в сердце, чтобы это совершилось, и тайный голос постоянно, настойчиво твердит: мир погибнет во зле.

Я радовалась освобождению крестьян. Наша заветная мечта совершилась. Я поставила в келье образок Александра Невского и каждое утро и вечер молюсь ему за нашего Царя-Освободителя. Дай Бог, чтобы это освобождение совершилось благополучно и наш многострадальный народ наконец вздохнул бы свободно. Но в это плохо верится. Не наружный, а внутренние цепи для нас страшны!.. И эти цепи останутся цепями...

Одна барыня, которая приехала сюда на днях покупать настоящих холмогорских коров, передала мне весть о восстании в Польше. Господи! -- думаю я. Опять война, и притом упорная, братоубийственная. Каждый день мы молимся о мире, о благоденствии. Но не слышит, не принимает Господь милосердый наши грешные молитвы. Совершается воля его святая. Мир гибнет во зле.

По временам я думаю: не должна ли я опять идти туда, на кровавое служение Господу? Облегчать страдания моих раненых братий. И эта мысль чаще и чаще стала являться мне... Я обращалась за советом к матери игуменье... Она сказала: если ты чувствуешь себя в силах, то иди и потрудись. Послужи Господу.

Мне теперь надоедает только ее благословение. Но прежде чем идти опять в мир и служить страждущим, я решилась написать к тебе, милый мой брат, и разузнать. Мы здесь, в монастыре, живем затворницами, и только случайно заходят к нам мирские вести. Скажи мне: долго ли продолжится эта братоубийственная война? Я боюсь, что я напрасно только выйду из монастыря. Притом и путь неблизок, а я стала больной, немощной, и мне придется идти пешком или ехать на случайных подводах. Напиши, дорогой мой, извести меня, и да будет над тобой благословенье Господа милосердного!


Твоя сестра Е.

В монашестве Ксения".


## XV


Когда я сквозь слезы дочитал это письмо, то дорогой образ милой девушки снова предстал передо мною. Он не побледнел в моем сердце, нет! Он окружился каким-то тихим, святым ореолом.

В ее вопросе, совершенно естественном, хотя несколько наивном (как же я мог узнать, когда кончится междоусобица!), мне послышалось совсем другое, что так нежно, призывно ласкало мое сердце. Я подумал: раз она выйдет из стен монастыря и на ее чуткое сердце пахнет иная, свежая, здоровая жизнь, то она -- разумеется, под усиленными просьбами и уговорами с моей стороны -- не захочет снова вернуться в темный гроб и похоронить себя вторично...

Мечты одна другой отраднее и светлее заволновали мою голову и разогрели уснувшую любовь. Я день и ночь думал об одном: как вырвать Лену из стен монастыря, как воскресить в ней жажду жизни и привлечь ее к нашему светлому делу -- привлечь эту глубокую, восторженную натуру... Я считал это дело далеко выше, святее ее монастырского эгоизма. Я хотел тотчас же написать ей, вылить все мои мечты и мои горячие чувства... Но обдумав, сжег письмо и решил ехать самому.

На другой же день я довольно легко получил месячный отпуск, достал и подорожную, но в то время, когда я укладывался и уже послал за лошадьми, дверь в мой кабинет отворилась и в комнату вошел Павел Михайлыч.

Он вошел закутанный, в теплом пальто, обвернутый шарфом -- бледный, исхудалый.

-- Павел Михайлыч! Вы ли это?.. Что с вами!..

Он молча обнял меня, припал к плечу и заплакал.

-- Что с вами, дорогой мой?! Что такое случилось? Господи!

-- Они убежали!.. Покинули нас!

-- Кто?

-- Они... Александр и Жени...

Я всплеснул руками.

-- Может ли это быть?.. Куда ж они убежали?.. Расскажите... Сядьте, родной мой... -- И я усадил его на кресло. Он задыхался и дрожал. -- Не хотите ли воды?

-- Дайте!.. У меня в горле пересохло. Я прискакал на почтовых, все кричал, погонял ямщиков... Надо торопиться.

-- Когда же это случилось?

-- На прошедшей неделе, в пятницу... Меня как обухом... Я свалился, жена тоже... Только вчера встал -- а она еще лежит... в жару... Не знаю, что будет?.. -- И он закрыл глаза и как-то беспомощно заплакал, как маленький ребенок.

-- Не расстраивайте себя!.. Полноте!.. Надо быть твердым.

-- Родной мой! -- вскричал он и схватил мою руку обеими руками. -- Помогите! Я просто потерял голову... Я не знаю, что делать и что с нами будет? Ведь оба... оба... бросили нас... И из-за чего началось. Из-за пустяков... 8 мая, вечером, жена хотела отслужить всенощную... У нас ведь всегда служили... Память отца жены... Послали за священником, Александр услыхал и принялся резонировать... Это, говорит, помещичья отсталость; "темное царство". Мало церкви... Еще на дом попов приглашать... Чадят везде ладаном... Меня, знаете, покоробило, но я хладнокровно говорю ему: мы прожили век с теплой верой в помощь угодников Божьих... И теперь под старость нам трудно, невозможно... переменить убеждения и веру, ведь ты проповедуешь же свободу вероисповедания и совести... И точно его кто-нибудь укусил... Покраснел весь... с сердцем говорит: вы, говорит, прожили весь век, не рассуждая... дикарями... и еще хвастаетесь своим обскурантизмом... Нечего сказать, хороша твердость убеждений... каждый человек стыдился бы такой твердости, а вы хвастаетесь! И знаете ли, побледнел... ходит, бегает по комнате из угла в угол, точно дикий зверь... Ну, говорю я, Александр, рассуждать с тобой нам не о чем и не для чего... Молю Бога, чтобы он вернул к тебе разум, а я остаюсь при моем рассудке... Ушел, хлопнул дверью, и с этого вечера началось... Сперва не говорил со мною и с матерью... а потом далее избегал меня... Придет всегда поздно и обедает отдельно с Жени... И она ведь с ним... тоже... со мной и с матерью не говорят... Ну, посудите сами, легко ли нам, дорогой мой!.. Чем мы провинились?.. Жена раз вечером застала ее одну... У нас ведь был клуб якобинский... Этот болван Варуновский, и еще набралось даже не знаю кто и откуда. Пьют, едят, кричат и нас в грош не ставят... Только недели две как освободили... Пришла жена, говорит: "Женечка! -- А сама плачет и на колени... опустилась перед ней. -- Ты всегда была добрая... Ведь ты наше сокровище!.." Вскочила, побледнела. "Я, -- говорит, -- вы знаете, не переношу чувствительных сцен". Схватила шаль, накинула и вон из комнаты. Вот что значит, дорогой мой, сердце окаменеет.

-- Как же они убежали? -- спросил я...

-- Убежали ночью... Мы встали поутру... А Петр и говорит: Павел Михайлович, у нас неблагополучно... Что такое?.. Вчера, говорит, в первом часу Александр Павлович и Евгения Павловна... уехали... Как уехали?! Точно так; собрались совсем по-дорожному... за углом сели в кибитку и уехали... Меня, знаете ли, так сразило, просто сразило... Бросился я наверх... а там все чисто и пусто...

И он зарыдал...

-- На столе, знаете ли?.. На столе... лежит лист бумаги, и на нем написано... крупными словами (заметьте, это в насмешку над нами, что мы, дескать, мелкого письма не прочтем) написано: "Мы уезжаем, так как жить нам с вами противно и тошно... Желаем вам всякого благополучия и побольше ума". Подписались: Александр и Евгения...

-- Что же вы, искали, узнавали? Куда они уехали?

-- Сейчас же бросился... к Варуновскому и ко всем... Посылал, разузнавал... Как в воду канули... Ничего... Ничего!.. Ни слуху ни духу! Родной мой! Помогите. Я просто голову потерял!.. Я, знаете ли, думаю, -- сказал он шепотом, -- не убежали ли они... туда.

-- Куда? -- спросил я.

-- Туда, к повстанцам... Там теперь недостаток в офицерах...

-- Это ведь можно сейчас узнать.

-- Как! Родной мой, научите...

-- Справиться на городской станции... Взяли ли лошадей такие-то по подорожной на московскую дорогу?

-- Правда! Правда! Едемте...

-- Да! Но как же?.. Я послал за лошадьми.

-- За какими лошадьми?

И тут только он оглянулся и обратил внимание на выдвинутый чемодан и на разложенные вещи.


## XVI


Я в немногих словах передал ему, куда и зачем я собирался.

-- Как это счастливо, что вы еще застали меня, -- сказал я.

-- Как же это вы? Нет, родной мой! Поезжайте! Поезжайте!.. У каждого из нас свое горе, своя забота.

-- Нет, я не поеду... Горе ваше должно быть моим горем... Видно, судьба не судила...

И я посмотрел на его доброе, растерянное, страдальческое лицо и быстро начал надевать саблю и набросил китель.

Мы съездили на станцию. На станции никакой подорожной на их имя не было записано. Съездили к полицмейстеру, который был знаком и мне, и Самбунову. Но никаких разъяснений и советов от него не получили.

Мы положительно не знали, куда обратиться, где искать беглецов. К этой тяжелой неизвестности у меня присоединялось мучение за мою милую Лену. Мне казалось, что каждый час, каждая минута промедления здесь может быть пагубной для нее. Я вспоминал тяжелый удар ее пострижения. Всю сцену в монастырской церкви. И мне казалось, что меня кто-то зовет, что-то тянет вырвать ее скорее из темной жизни, из монастырского гроба.

Целый день мы мыкались с Павлом Михайловичем. Ездили по его родным и знакомым, отыскивая везде совета, указания. Но все было напрасно. Одни читали длинные наставления, как следует строго и сурово держать детей в страхе Божием; другие говорили, что в настоящее переходное время с детьми надо быть очень осторожным и снисходительным!..

Поздно ночью мы вернулись домой. Павел Михайлович остановился у меня и уснул в зале, на диване. Я долго слышал, как он охал, стонал и возился.

На другой день он поднялся ни свет ни заря и уж собрался в дорогу.

-- Куда же вы?! -- удивился я.

-- Да к себе, дорогой мой. Будь что будет! Его воля святая. Боюсь, как там у меня жена... Ведь она еле жива. Так нас сразил этот громовый удар.

Тарантас его стоял уже заложенный. Я простился с ним, усадил его и тотчас же начал собираться и послал за лошадьми.

Все или почти все у меня было уже уложено. Нетерпение томило меня. Я поминутно подбегал к окнам -- не ведут ли лошадей?

Наконец мне удалось вырваться из города, и я перекрестился. Погода была ясная и теплая, и дорога была хорошая.

Я ехал почти с теми же чувствами, как тогда, четыре года тому назад, скакал из Севастополя. Правда, я теперь не бросал по золотому на водку, но так же убеждал ямщиков, уговаривал, бросал по полтине и даже по рублю на водку, и чем ближе подвигался к Холмогорам, тем сильнее и сильнее мучила меня неизвестность.

По временам я спрашивал себя: да зачем же я так спешу? Ведь ничто не переменится: приеду ли я неделей и даже целым месяцем позже. Но мысль, что может быть... вот... вот... она уж уехала на место восстания... что я уже не найду ее в Холмогорах. Одна эта мысль приводила меня в испуг и в сильный гнев, и я сулил ямщикам по целковому на водку.

На пятые сутки безумно скорой езды я въезжал в Холмогоры. Здесь только что начиналась весна. Везде еще лежал глубокий снег. Деревья стояли с набухшими почками, и только одни вечнозеленые ели не меняли своего неизменного колючего убора.

Я остановился у прежнего хозяина. Меня встретили с распростертыми объятиями и лобзаньями, как старого знакомого. Да и я сам был как-то особенно весело настроен.

-- А сестричка твоя, слышь, -- заговорила хозяйка, -- все недомогает. Такая стала болезная.

-- Что же с ней?

-- Да все хворость нелегкая привязалась... С самого Покрова, слышь, болеет... Исчахла вся...

-- Ведь она собиралась туда? В Польшу?

-- Не слыхала я, свет ты мой, не слыхала.

Я быстро переоделся. Наскоро выпил чай с густыми сливками и отправился.

Почти бегом дошел я до монастыря, перескакивая через лужи или утопая в снегу. Монастырь смотрел еще серее и противнее. Я постучал в ворота.

Та же убогая сестра с молитвой отворила калитку и, прицокивая, спросила:

-- Цово тебе?

И та же "мать Агапия" отозвалась на ее зов и подошла ко мне.

-- Здравствуйте, мать Агапия! -- сказал я, приподнимая фуражку. -- Не узнаете меня?

Она как-то удивленно или испуганно отступилась от меня.

-- Вы что же, к сестрице?.. Наведаться!..

-- Да! Спросите мать игуменью.

Она смотрела на меня и не двигалась.

-- Надо, чай, пойти спросить? -- проговорила она тихо, смотря на привратницу, как будто недоумевая, идти или нет. Потом быстро обернулась и заковыляла. Я машинально пошел вслед за ней.

В сенях она остановилась.

-- Вы побудьте тутот-ка, в сенцах-то, а я пойду спрошу...

-- Пожалуйста, поскорее.

-- Сейчас.

Она опять заковыляла, а я остался в сенцах и затем прошел в хорошо знакомый широкий коридор.

"Вот! -- подумал я. -- Четвертая дверь налево. Это ее дверь!.." Сердце сильно билось.

Ждать мне пришлось довольно долго. Я начинал терять терпение. Меня била лихорадка. Я уже прохаживался несколько раз по коридору, осматривал образки над дверями и останавливался перед заветною дверью.

-- "Постучать или просто войти?.. Обрадуется или нет?.. Испугается... Что же они не идут?.. Поганые монастырские черепахи!.. Я наконец и скандал учиню".

В это время из глубины коридора вышла мать Агапия и с ней еще две монахини.

Тихо и робко они подошли ко мне и остановились молча, как раз перед дверью кельи Лены.

-- Что же, -- спросил я, -- можно видеть?

И я уже протянул руку к двери.

-- Да ее тут нетути, -- проговорила торопливо мать Агапия и прислонила к двери руку.

-- Где же она?..

-- А в церкви уж.

-- Молится?

Она ничего не ответила и пристально посмотрела на меня.


## XVII


-- Что же? Сойдемте в церковь. Ведь можно в церковь-то войти?

-- Вот, -- сказала она, указывая на рядом стоящую монахиню. -- Сестра-сторожиха с ключом.

И "сестра-сторожиха", маленькая, худенькая, вся сморщенная и бледная монахиня, показала мне ключи, как бы в удостоверение, что она действительно "сестра-сторожиха".

-- Зачем же церковь-то заперта? -- спросил я. Но все три монахини, молча переглянувшись между собою, пошли по коридору. И я пошел за ними.

Вдруг "мать Агапия" быстро обернулась и спросила меня:

-- Вы зачем же вдруг так приехали?..

-- Я письмо получил... от сестры.

-- Она вас звала?.. Проститься, что ль, хотела?

-- Как проститься?.. Разве она уж уехала?

-- Уехала! Х-м! -- проворчала басом третья сестра, низенькая и толстая -- точно черная глыба.

-- Она ведь болела... Сильно болела... -- начала мать Агапия. -- Все ей плоше и плоше было. Целую зиму изнемогала... А тут, значит... к весне-то... Начала в путь собираться... в Польшу...

И она вдруг замолчала.

-- Что же?.. -- спросил я.

Но тут все три монахини остановились. Мы вышли уже на двор, а "сестра-сторожиха" как-то грустно покачала головой и тихо прошептала:

-- Ах ты, болезный, болезный! Ницого-то не знаш, не ведаш. Горе како!

Ужасная догадка вдруг представилась мне так ясно, и сердце мучительно сжалось.

-- Что же она?.. Умерла!.. -- вскричал я, и голос у меня ослабел и оборвался.

-- Вцера... в 10 цасов ноци преставилась... -- тихо и внушительно проговорила мать Агапия и быстро зашагала вперед вместе с другими монахинями. Точно все они вдруг обрадовались, что тяжелое слово выговорено.

Я также пошел за ними, но в глазах темнело и голова кружилась. Я спотыкался...

Помню, я старался смотреть равнодушно кругом на тонкие голые рябины монастырского сада; на худую кошку, широко шагавшую по сугробам и лужам и отряхивающую свои лапки; на галок, сидящих целым длинным строем на длинной крыше. Я старался отвлечь мое внимание, рассеяться, но боль сердца не унималась.

Мы подошли к низенькой церкви, и "сестра-сторожиха" начала отпирать двери.

-- У нас, знацит, тут другой есть ход-то -- крытый, -- толковала мне мать Агапия. -- Да теперь там неслободно... Пройтить-то нельзя.

Я не понимал, что такое и для чего она мне толковала.

Ключ завизжал в замке, два раза щелкнул, и "сестра-сторожиха", прошептав: "Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!" и перекрестясь, тихо отворила дверь.

Мы вошли под своды низенькой темной церкви. Это была та же церковь, в которой постригали мою Лену. Меня обдало морозным, могильным воздухом. Шаги мои глухо отдавались под сводами.

-- У нас, знацит, -- заговорила опять шепотом мать Агапия, -- сестра постоянно цитает... над усопшей-то... да теперь отлуцилась в трапезу... Мы, знацит, церковь-то и заперли.

Я опять не понял ее толкования и смотрел на катафалк, стоявший посреди церкви, и на нем простой, деревянный, такой маленький, казалось мне, гробик.

Мы подошли к нему. На миг легкий туман застлал мне глаза. Я упал на колени и припал к полу. Я не чувствовал холода каменных, промерзлых плит, хотел молиться -- и не мог. Я только повторял мысленно в глубине моего сердца, повторял одно и то же.

-- Прости, молодая жизнь! Прости, дорогая душа! -- А сердце было сдавлено холодными тисками. Я чувствовал, что задыхаюсь, и быстро приподнял голову.

На миг мгновенно мелькнули передо мной серые стены церкви, почернелые образа, огоньки свечей -- и туманный свет в маленькие слюдяные окна, на которых еще лежал местами снег. Черная ворона пролетала мимо окон, и вдруг мне вспомнилось, как мы сидели с Леной, зимой, на крепостной стене, кругом лежал снег, и мимо нас пролетали черные вороны... Горло сжали слезы, я зарыдал и начал биться о холодные плиты...

-- Не воротишь! Не воротишь! -- думал я. -- Неизменное, роковое свершилось... "Отовсюду же отбеже печаль и воздыхание".

Я поднялся, встал с колен и взглянул на ее бледное, исхудалое, восковое лицо. Она улыбалась, так тихо, покойно, точно во сне.

Вошла читальщица, подошла к аналою -- и начала читать, мерным, гнусливым голосом.

Я нагнулся к телу дорогой моей. Тихо поцеловал ее холодный лобик... Слезы застилали мне глаза. Еще раз поклонился я в землю перед милым прахом, быстро поднялся, перекрестился и не помню как вышел вон из церкви. Слезы душили меня.

На дворе я опомнился, оглянулся. Подле меня шла мать Агапия и что-то говорила мне. Я только мог разобрать, что хоронить будут завтра.

-- А сегодня после вечерни отслужат панихидку... а завтра после обедни отпевать будут...

Я ничего не ответил... И вдруг на меня нашло желание взглянуть на ее келейку, проститься и с ней, с этим последним уголком ее земной жизни...

Я спросил мать Агапию. Она замялась.

-- Как же? Я не знаю, -- сказала она... -- Надо, чай, благословиться... Там ведь у нас ничего не прибрано.

-- Тем лучше!.. -- сказал я... -- Пожалуйста. Проводите меня...

И мы снова вернулись в широкий низенький коридор. И снова я очутился перед низенькою дверью с образком наверху и хотел уже отворить эту дверь, как мать Агапия торопливо приперла ее и быстро проговорила:

-- Погодите, погодите маленько... Я духом сбегаю... Спрошу... Так-то нельзя...

И она пошла торопливо спрашивать позволения, а я снова остался ждать перед заветною дверью.

Сердце мое как-то тоскливо ныло... И голова кружилась.

Мать Агапия быстро вернулась, подошла, запыхавшись, к двери кельи, распахнула ее и сказала:

-- Пожалуйте!

Она вошла вместе со мной и перекрестилась перед иконой.


## XVIII


В первой комнате кельи был полный беспорядок. Стулья были сдвинуты, валялось белье, ветошки, мыло -- было наплескано. В другой комнате, которая служила спальней и молельней, стояла вместо кровати простая скамейка.

-- А кровать уж верно вынесли? -- тихо спросил я.

-- Нет, -- сказала шепотом мать Агапия. -- Она ведь в гробу спала... Вот в том гробике, в котором теперь лежит... Это она к схиме изготовлялась... Подвижница ведь была... Великая подвижница... -- И мать Агапия перекрестилась большим крестом перед божницей... -- По целым ночам, слышь, на коленках простаивала... а в среду и пяток пищи не принимала... Мы так все за святую и полагали ее. Великая подвижница!

Я подошел к киоту. В нем, кроме образов Божьей Матери, Спасителя и св. Ксении, стоял маленький образ Александра Невского и крохотный образок, в серебряной ризе, св. Владимира Равноапостольного.

При взгляде на этот образок у меня сжалось сердце...

"Она любила меня, -- подумал я. -- Любила до конца подвижнической жизни!.." И я чувствовал, как холодели мои руки и спазмы сдавливали горло...

Я отвернулся и шатаясь вышел в другую комнату. Мне хотелось бежать, но на маленьком столике перед окном лежало какое-то неоконченное письмо.

-- Это она начала... какое-то писание, -- пояснила мать Агапия, -- да так и не кончила... голубушка... свалилась.

Я подошел. Это было письмо ко мне.

"Дорогой мой Володя! Я уже раздумала ехать на служение Господу... Видно, Ему не угодно... Мне все хуже и хуже с каждым днем... И чувствую я, точно какой-то голос внутри меня твердит так упорно одно и то же: конец пришел.

Я, верно, умру. Господь милостивый, авось пошлет мне тихую кончину.

Я с радостью переселюсь в вечный мир -- и ничего мне не жаль на земле...

Только хотелось бы проститься с тобой...

Делай добро, Володя..."

Я едва дочитал эти недоконченные строки, написанные, очевидно, через силу, неровным, дрожащим почерком. Я рыдал, и прижав письмо к губам, выбежал вон.

Не помню, как я очутился на улице, как добежал до моей квартиры. Я чувствовал только, что порвалась и улетела последняя привязанность к земле. Мне хотелось умереть, убить себя...

"Мир погибает во зле. Он должен погибнуть во зле!" -- твердил мне какой-то смущающий голос, и я чувствовал, как исчезала и последняя надежда, последняя деятельность, которой я теперь посвящал почти все свое время и все свои труды. Голова страшно кружилась и болела.

Я торопил моих добрых хозяев -- скорее лошадей. Я укладывал все кое-как дрожавшими руками.

-- А разве на похоронах-то не будете? -- спросила меня хозяйка. -- Ведь завтра хоронить-то будут?

Они уже знали все. Хозяин стоял тут же и печально смотрел на меня.

Я хотел что-то ответить -- и не мог. Я бросился на грудь к доброй старушке и зарыдал...

-- Болезный ты наш!.. Эко горе како!..

Через час я выбрался из Холмогор. Небо прояснилось, выглянуло солнце. Мне сильно захотелось вернуться... Взглянуть еще раз, в последний раз на прах ее, на ее, теперь святое для меня тело... Но я пересилил этот порыв.

"Предоставим мертвым хоронить мертвых!.." -- подумал я. Притом меня страшно тянуло туда... К Павлу Михайлычу... "Делай доброе дело, Володя!" -- вспоминалось мне. А разве это было не доброе дело -- успокоить, утешить доброго старика и его семью?.. Наконец, мне хотелось быть подле него, чтобы укрепиться, чтобы его вера в наше дело поддержала и меня. У меня не было сил... "Мир погибнет во зле!" -- "Он должен погибнуть во зле!" -- твердил одно и то же горький, смущающий голос.

На другой день моего пути я почувствовал себя вполне утомленным, разбитым. Я упрекнул себя в том, что я не остался отдохнуть хоть на один день в Холмогорах. Но, несмотря на общую слабость и болезненность, я погонял ямщиков. Мне казалось, что я могу успокоиться только там, в Самбуновке.

"Если я расхвораюсь, -- думал я, -- то нигде не найду более человечного и радушного приюта, как там".

Самбуновка была в стороне от дороги, но я сделал 30 верст крюку, и на четвертые сутки, больной и разбитый, подъезжал к ее усадьбе.

Разумеется, все мне обрадовались и приняли как родного. Мы вместе оплакали мою потерю, и тотчас же Самбуновы поделились со мной их радостью. Они получили письмо от Жени. Она писала матери из Петербурга. Это письмо представляло дело побега вовсе не с такой резкой, грубой стороны, с которой описывал его Павел Михайлыч. -- Очевидно, что Жени написала его не под влиянием ее брата. -- Она относилась в письме к матери с нежностью, просила простить ее за побег и писала, что только там, в Петербурге, в центре "великого (!)" современного движения всей России, она может быть спокойна, что там у нее есть дело, которому она с радостью посвятит все свои силы.

Это письмо и Павел Михайлыч, и Анна Николаевна берегли как реликвию. Его знала даже Бетти почти наизусть. Анна Николаевна не могла читать его без слез и каждый раз, когда вынимала его, то тихонько развертывала его и затем снова точно так же бережно завертывала в бумагу и, предварительно поцеловав его, клала в свой портфельчик.

-- Это ведь все, что осталось нам от нашей голубушки, -- говорила она сквозь слезы и крестилась. -- Господи, -- говорила она, -- спаси ее, помоги ей! Выведи, поставь ее на путь истинный!

Каждый день несколько раз возобновлялись со всяким заехавшим соседом или соседкой разговоры о ней. Строились предположения, как она там и чем занята.

-- А если ее, матушка, схватят, да засадят в темную тюрьму? -- говорила соседка.

И Анна Николаевна вся бледнела и крестилась.

Павел Михайлыч, очевидно, насильно втягивал себя в хлопоты по хозяйству. Я подмечал, как среди разгара этих хлопот он задумывался, хмурился и махал рукой управляющему Давыдычу или старосте Силантию.

-- Ну! Это после, -- говорил он, глубоко вздохнув. Очевидно, что горе невольно осиливало его.

Из дома как бы отлетала душа. Это был мертвый дом, мертвая семья. Все ходили грустные, говорили шепотом и не могли войти в прежнюю колею и привыкнуть к новому порядку. -- Даже Бетти -- всегда резвая, шаловливая, ни о чем не думающая -- притихла. Раз я ее нашел наверху в датской. Она сидела на стуле и плакала. Увидав меня, она встрепенулась, вскочила и хотела убежать... Но я схватил ее и уговорил признаться: о чем плакала? Чего недостает?..

-- Так!.. Жени нет!.. Скучно одной. -- И она спрятала свое лицо на моей груди и разревелась.


## XIX


Очевидно, надо было лечить эту общую болезнь целого дома. Но напрасно я прибегал к разным искусственным мерам. Страстная охота к рыбной ловле не действовала. Нередко я должен был несколько раз направлять внимание Павла Михайловича на поплавок, исчезавший в воде, чтобы заставить его вытащить рыбу.

С нашим общим "кружковым" делом было еще хуже. Правда, вера Павла Михайлыча в успех дела оказалась гораздо крепче моей. При первом же моем сомнении в неисполнимости нашего предприятия он взволновался и начал горячо убеждать меня, что это единственный и вернейший путь "сплотиться" и вылезти из "мертвящего болота". Он ненадолго оживился и начал указывать мне те места, где дело было слабо и где надо было подкрепить его. Возбужденный его энергией, я посетил некоторых членов кружков и в течение целой недели ездил по соседним поместьям.

Сделав это дело, я невольно еще раз убедился, что центр движения был в нем, в нашем господине Самбунове. Никто не умел улаживать компромиссы, снимать противоречия, сближать и умиротворять так, как наш незаменимый дорогой Павел Михайлович. Но в нем-то теперь и была главная проруха. Это был не прежний живой, деятельный человек. Это даже не была тень его. Это была совсем другая натура -- флегматичная, вялая, нерешительная, ко всему равнодушная. Это была очевидно раздавленная душа, разбитая страшным громовым ударом.

Смотря на него в тихие душные вечера, я невольно дивился, куда девался прежний, деятельный Павел Михайлович, который ни одной минуты не мог быть покойным, неработающим. Если у него не работали руки, то работала голова и изобретала тысячу проектов за раз.

Один раз, в один из таких вечеров, я сказал ему:

-- Павел Михайловичи -- я хочу ехать в Москву и, может быть, в Петербург.

Он встрепенулся.

-- Зачем, дорогой мой?..

-- Да надо посмотреть: что там наше дело?.. Как будто замолкло... Ни Степанов, ни Гарусевский не подают голосу... И Б-т молчит...

-- Что же поезжайте... Разузнайте...

Он замолчал и пристально посмотрел на меня.

Ему, очевидно, вдруг пришла мысль в голову, которую он боялся высказать. Но я догадывался об этой мысли и для осуществления ее на деле, собственно, и ехал теперь в Петербург.

Я не сказал о ней ни Павлу Михайловичу, ни Анне Николаевне, только постоянно думал, что и они понимают, для чего я еду в Петербург.

Я сказал, что еду завтра же и все с полною готовностью, торопливо начали собирать меня. Анна Николаевна напекла мне пирогов, пирожков и лепешек, хотя я уверял и доказывал, что это лишнее, что всего этого я не съем до Нижнего, а в Нижнем пересяду на железную дорогу.

Когда меня совсем снарядили, Анна Николаевна отвела меня в залу, в угол, и прошептала со слезами на глазах:

-- Родной мой! Отыщите вы их там... Передайте ей вот... это благословение ее покойной крестной матери... -- И она передала мне маленький образок в фланелевом мешочке. -- И если она нуждается там... то вот ей из моих сбережений... передайте 300 рублей... Да хранит ее там Господь!.. Строчку бы мне... Одну строчку!.. -- Но тут она расплакалась в отошла от меня.

Когда я стал прощаться с Павлом Михайловичем, то он обнял меня и прошептал:

-- Голубчик! Я ничего не говорил вам, но вы... и так понимаете и сочувствуете горю отца... Если возможно отыскать их там... вразумить, наставить... Вы сделаете святое, доброе дело.

И он взял мою правую руку обеими руками, крепко стиснул ее и пристально посмотреть на меня. Из его глаз катились слезы, и нижняя губа дрожала.

Когда я уже садился в тарантас, то прибежала Бетти, простилась и подала мне маленькую записку...

-- Это передайте, пожалуйста, Жени! -- прошептала она со слезами.

В записке было всего несколько строк, написанных детским, несложившимся почерком:

"Милая Жени. Мне ужасно скучно без тебя, и мама каждое утро сильно плачет и тоже скучает. Все у нас в доме ходят невеселые, а няня заставляет меня каждое утро молиться о тебе. Маклай у нас пропадал целых три дня. Когда ты вернешься, милая Жени, то привези мне путешествие Гулливера. Это очень хорошая книга...


Твоя Б.".


Когда я отъехал версты две или три, то Павел Михайлович догнал меня на беговых дрожках.

-- Я провожу вас, дорогой мой, до Шептунихи.

И всю дорогу мы толковали с ним об нашем общем "кружковом" деле.


## XX


Я остановился на самое короткое время в Москве, чтобы повидаться с некоторыми членами нашего кружка, и затем проехал в Петербург.

В тот же день я обратился к помощи адресного стола, но в адресном столе ни Александра Павловича, ни Евгении Павловны Самбуновой не оказалось. Я тогда еще не знал, что можно жить в столице под псевдонимом или с фальшивым паспортом.

Я обратился к своим знакомым, расспрашивал, разузнавал, но все было напрасно. Один мой старый товарищ, Федор Засольев, страшный забулдыга и гуляка, рассказал мне многое, чего мы еще не знали в провинции.

-- У нас, братец, теперь формируются общины, фаланстеры, -- говорит он, -- ты знаешь, что общая ассоциированная работа дает больше и лучше результата. Притом и жизнь сообща, общими издержками обходится гораздо дешевле и дает более выгод. Это несомненно... Хочешь, я тебя введу в нашу фаланстеру?

Я согласился, и мы в тот же вечер отправились на Екатерининский канал, около Большой Мастерской, в дом, который потом, кажется, сгорел. Во всяком случае, я забыл не только номер его, но даже его наружность. Помню, что мы вошли в довольно большую комнату или залу в четвертом этаже. В маленькой передней было навешано много пальто и накидок. В зале было душно и сильно накурено, несмотря на отворенные настежь окна. В ней было человек тридцать или сорок, большею частью молодежи, юнцов безусых и безбородых, были офицеры и человека три или четыре студентов-медиков. Было довольно много женщин, большею частью молодых, но некрасивых. Между ними делали исключение две дамы, уже не первой молодости, но весьма красивые, в особенности одна. Обе они лежали, или, правильнее, валялись, на широком диване-оттоманке, который стоял тут же, в углу.

-- Кто ж это? -- спросил я Засольева.

-- Это не членши нашей фаланстеры, а лица, вполне искренно преданные нашему делу. Эта справа -- Т. (и он назвал одну из известных аристократических фамилий. Муж этой дамы занимал очень видный пост в служебной иерархии). А другая -- всему свету известная Толикузина -- вольнолюбивая душа, гарибальдийка, сделавшая также много для нашего дела в качестве комиссионерки. Ты, вероятно, слышал ее фамилию, -- впрочем, я и забыл, что у ней много фамилий. Она и Толикузина, и Неверова, и Жакодёрова, и Гусина и Глазецапова... Надо прибавлять только ко всякой фамилии ci-devant [Бывшая аристократка], что и будет вроде Du-devant [Жорж Санд, в замужестве баронесса Дюдеван, французская писательница].

Я с удивлением посмотрел на него.

-- Разве ты теперь против свободной любви? -- спросил я его шепотом.

-- Н-нет... -- сказал он. -- Нисколько. Я ее уважаю... Но когда с одним матримональничают, а другого в то же время надувают, а к третьему бегают по ночам и уверяют, что в сердце только он один... Вот это я не одобряю и ненавижу... Фальшивая кошачья душа! Надувальщица!..

Все собрание разбилось на кружки, все говорили громко, жестикулировали. Многие сидели за длинным столом, который стоял посередине. Какой-то юноша открыто, при всех, обнял молоденькую фаланстерку, курившую папироску, и начал ходить с ней взад и вперед по зале, что-то с жаром нашептывая ей на ухо, и наконец при всех чмокнул ее прямо в губы.

-- Вот это правильно, -- сказал Засольев, указывая на эту парочку. -- Откровенно и чисто... Это я уважаю... А криптогамии и тайной полиандрии я не одобряю.

-- Господа! Господа! -- засуетился какой-то беловолосый молодой человек.

-- Здесь нет господ! -- закричал грубый голос. -- К черту господ, к козе в болото!..

В это время входная дверь, около которой мы стояли, растворилась и вошла девушка или женщина. Среднего роста, стройная, она на ходу ловко сняла широкополую шляпу. Она прямо взглянула на меня, и я признаюсь -- обомлел. Это был двойник Сары. Та же красивая изящная головка...

Чем-то далеким, пряным и возбуждающим вдруг пахнуло на меня. Благоуханием юности и свежести. Даже сердце как-то тоскливо и приятно сжалось. И милое прошлое явилось, как в далеком, детском сне.

-- Кто это? -- спросил я Засольева.

-- А что? Хороша? -- спросил он и подмигнул. -- Это жидовочка -- Геся... Добродетельная душа. В мышиную норку влезет и полпятибрюха с ума сведет.

-- Геся! Геся! -- закричали все и начали шумно здороваться с ней. Меня как магнитом потянуло к ней.

-- Пойдем поздоровкаемся, -- сказал Засольев и, подхватив меня под руку, подвел к ней.

-- Дражайшая Геся, -- сказал Засольев, расшаркиваясь перед ней с комическою важностью. -- Позвольте представить добродетельного провинциального гражданина.

Она протянула мне маленькую руку, и я пожал ее.

-- Граждане-братья! -- суетился тот же беловолосый молодой человечек. -- Молчание, ибо Керден будет говорить.

В зале произошло легкое движение, и все столпились вокруг стола. На него влез довольно стройный брюнет с выразительным еврейским типом лица.

-- Граждане! -- начал он тихим грудным голосом.

-- Громче, гражданин, громче! -- раздалось со всех сторон.

-- La plus joli fille ne peu donner plus ce qu'elle а [Самая красивая девушка не сможет дать больше], -- оправдался он.

-- Браво! Браво! Браво!

-- Я хочу изложить перед вами стремление масс и стремление их тормозов.

-- Хорошо! Очень хорошо! Слушайте!

-- К черту философа! -- прервал какой-то голос.

-- Все мы стремимся к счастью -- к довольству жизнью. Это задача и желание личного "я", каждого из нас. Те, которые забрали в руки свою власть над обществом, вследствие исторической глупости прошлого, -- те также стремились и стремятся к личному счастью, к личному довольству. Мы сознали и сознаем, что личное счастье не может быть без общего счастья и довольства.

-- Верно, верно! Хорошо сказано.

-- Немножко старо!

-- Шшш! Слушайте, слушайте!

-- А наши противники этого не понимают, не сознают и тормозят общее движение вперед, тормозят развитие, идут против общего мирового закона... Кто это сказал, что против рожна трудно пойти?.. Ну да все равно... А они, эти ерундисты, прут против рожна... И рожон сотрет их.

-- Верно! Верно!.. Выбросит из колеи?

-- Мы соединимся крепко -- в общечеловеческую семью и сбросим цепи!

-- Сбросим!

-- На это у нас хватит и сил, и уменья. Мы будем разъедать наших врагов исподтишка, полегоньку подтачивать их. Мы будем незаметно вырывать у общества зубы. Мы разорим всех собственников. Мы пойдем в народ и будем просвещать этих дикарей; мы покажем им хитрую механику, которой их давят и уродуют. Наш девиз будет: "Смерть всему старому, дряхлому, отжившему". Мы вольем молодое вино в новые прочные мехи, которые не сдадут, не лопнут.

-- Браво! Браво! Браво!

-- Мы восстанем сперва на "темное царство". Там, в этих торгашеских лавках, гнездится зараза, там она зреет и расползается по всему здоровому населению. Мы спалим это гнездо!

-- Браво! Верно! Сжечь его, без остатка. Браво-оо!

-- Собственность не кража, граждане, это смертный грех человечества. Это дубина Каина, которой он с начала мира бьет своего бедного рабочего, трудящегося брата и не может добить. Он живуч -- этот бедный "меньшой брат"! Тысячи тысяч зарывают подрядчики в землю бедных копальщиков земли. Встанем на их защиту. У врагов есть ружья, пушки, штыки... У нас есть косы и топоры... Да, кроме того, у нас есть орудие сильнее, крепче, которое не боится ни ружей, ни пушек, ни штыков. Это -- народный дух!! Мы зажжем города по всей России... Мы будем сильны нашей неуловимостью. Мы будем гидрой стоглавой. Настанет вторая пугачевщина! Во сто крат более сильная, которую не одолеют враги. Она разольется, как бурное, огненное море, от края и до края, и сожжет, испепелит все дряхлое, противное, мешающее свободе развития...

Здесь снова поднялись со всех сторон неистовые крики.

-- Хорошо говорит! -- шепнул мне Засольев. И я почувствовал, что и у меня голова начинает наполняться каким-то туманом, чадом опьянения. Я подумал тогда: это своего рода паника и так же заразительна. Только паника подавляет общий строй нервов, а это поднимает, "воодушевляет", как говорили в старину.

И я готов был незаметно уйти в философский вопрос под общий шум толпы. Но какое-то движение в ней остановило мое философствование... Все еще теснее подвинулись к столу. У всех была в глазах жажда новинки. Все что-то торопливо, отрывчиво шептали друг другу и храбро лезли вперед. Керден вынул из кармана бумагу, развернул и тихим, но внушительным голосом прочитал:

-- От центрального революционного комитета в Женеве... -- И замолк, оглядывая всех.

Потом тем же внушительным торжественным голосом ясно, отчетливо, начал читать.

-- Не говорите, а действуйте! Составляйте частные кружки и распространяйте их по всей России. Вследствие разных доносов и шпионства ни на кого нельзя положиться. Все сейчас разболтают и о всем донесут.

-- Это Токунов писал... Его слог, -- догадался Засольев.

-- Пусть сверху будут назначены надежные заправилы. Они пусть хранят все в строжайшей тайне. Пусть сами изберут каждый трех или четырех устроителей. Из них каждый изберет пять членов, которые слепо должны исполнять то, что повелевает революционный центральный комитет. "Пятерки" не будут знать то, что знает устроитель. Устроители не будут знать то, что известно заправилам, и только им одним -- заправилам -- будет известна воля центрального комитета. Тайна будет свято сохранена, и плоды будут принесены. Вот, господа, -- сказал Керден, -- воля, распоряжение и программа центрального революционного комитета. -- И он сложил бумагу и, спрятав ее в карман, соскочил со стола на пол.


## XXI


Все начали отходить от стола.

Один высокий, толстый, уже не молодой и весьма веселый господин, с большой рыжей бородой и рыжими курчавыми волосами, проходя мимо меня, без церемонии хлопнул меня по плечу и закричал:

-- Ну, что провинция?! Откуда придет свет и спасенье? От нас к вам или от вас к нам? Что у вас там?.. Расскажи, расскажи, братец!.. Как деды живут, как помещики жмут, как деревенские куры возятся?.. Рассказывай, рассказывай, гражданин!

И, не слушая меня, продолжал:

-- Все, что ты сегодня видел и слышал, все это пропусти мимо... Ибо все "казнащо". -- И он дунул изо всех сил, вероятно, сильных легких. -- Фу!.. Собираются, снаряжаются, копаются, прохлаждаются и только говорят, говорят, говорят... Другие давно бы все порешили и двигали, а они только приступают... Вот помяни мое слово, всех их жиды слопают!.. Непременно слопают, как пить дадут... Вот еще какая-то свинья лезет...

И действительно, из одного конца залы послышалось:

-- Граждане! Слушай!!

И вслед за этим на стол взлез худенький растрепанный человечек с красными слезящимися глазами. Он визжал, картавил, присюсюкивал, и с трудом можно было разобрать, что он говорил:

-- Братья!.. Все тлен -- кроме материи!.. Все вздор, кроме разума!.. Разум и материя!.. Развитее вещества... Все к черту, всякую плесень! Каждая личность должна делать только то, что она захочет... К черту все стеснения!.. Человек -- бог! Его крепость и сила в мозге и в мышцах. Мозг вырабатывает мысль так же, как почки...

Но тут его прервал другой оратор, который вскочил на стол прямо перед его носом.

-- Все вздор! -- кричал он. -- Резать и жечь! Жечь и резать!.. Когда начался антонов огонь, то нечего рассуждать... Надо ампутировать: жечь и резать!..

Но пред его носом вскочила новая личность -- высокий толстый господин...

-- С осторожностью! С осторожностью! -- кричал он как из бочки.

-- К черту осторожность! И так все проквасили.

-- Постепеновец!..

-- Убирайтесь вы все к...!

Я обратился к моему соседу, молодому человеку, брюнету, с бледным саркастическим лицом и окладистой черной бородой. Он усердно протирал свои золотые очки.

-- Что это... скажите... пьяные или сумасшедшие?!

Молодой человек посмотрел на меня и тихо засмеялся.

-- Они опьянели от возможности говорить то, что им взбредет в голову... Речи опьяняют.

-- Неужели же никто не сдерживает, не руководит этими бешеными?!

Он пожал плечами.

-- Как не руководить... Есть и руководители... Но они не здесь... Здесь только крикуны.

-- Где же они?

-- Они заседают там. -- И он кивнул головой налево. -- Говорить неудобно... -- И он опять тихо засмеялся и надел очки.

К нам подошла Геся.

-- Послушай! -- сказала она, обращаясь к молодому человеку. -- Пойдем, проводи меня до Мещанской... Я сделала здесь все, что надо было.

-- Позволь и мне проводить тебя, гражданка... -- сказал я. -- Мне тоже нечего здесь делать... Скучно!

Она пристально посмотрела на меня, прищурив глаза, и нехотя сказала: "Пойдем!" -- а тот, к кому она обращалась, посмотрел подозрительно и на меня, и на нее.

-- Мне надо только, -- сказал я, -- отыскать моего товарища Засольева.

-- Об нем не беспокойся! -- сказала Геся. -- Он, наверно, пройдет сам-пят в трактир и будет пить до утра...

Когда мы вышли на лестницу, тускло освещенную чадившими фонарями, то я почувствовал, как голова моя стала свежее -- и нервы покойнее.

Мы вышли на улицу. Полный месяц высоко стоял в небе; на улице было тихо; фонари не горели; был уже первый час ночи.

-- Что, гражданин? -- спросила Геся, и мне послышался сарказм в этом слове "гражданин". -- Понравились тебе вечера нашей фаланстеры?

-- Н-нет! -- Сказал я. -- Точно сумасшедший дом. Неужели это идеал общественной жизни?

-- Это сумбур общественной жизни, -- докторально заметил наш спутник. -- Разве может быть что-нибудь общее у сотни голов, сотни умов и сотни сердец? Я чувствую так, а вы чувствуете иначе... Меня тянет к мещанскому счастью, а вас -- к полной анархии. Это хорошо таким идеалистам, фантазёрам, как Ч... -- живописать сказочные картины... Алюминиевые дворцы и электрические солнца... А нам дайте сперва средства, чтобы мы устроились внутри нас... И тогда, поверьте, мы устроим и общественную жизнь... Нельзя действовать по шаблонам, прямолинейно и категорически.

Я невольно остановился и посмотрел на него. Он сказал единственную, истинно благоразумную вещь в этот несчастный вечер.

-- Это совершенно справедливо, что вы говорите, -- сказал я. -- Только скажите... разве не все у вас в фаланстерах говорят друг другу "ты" и величают себя гражданами.

При этом вопросе и Геся, и он засмеялись.

-- Мне говорил Засольев, что всем надо говорить "ты" и все должны быть равны -- "граждане".

-- Если желаете, -- подхватила Геся, -- то будемте говорить "вы" друг другу...

-- О нет! -- вскричал я. -- Я желал бы, чтобы мы друг другу постоянно говорили "ты". И если позволишь, в знак искренней приязни, поцеловать твою ручку...

-- Этакой пошлости я никому не позволяла и не позволю! -- вскричала она, пряча свою руку в широкий рукав своего бурнуса. -- А вот если ты дашь мне твою руку, то я с удовольствием на нее обопрусь, потому что я страшно устала... Знаешь ли, -- обернулась она к моему спутнику, -- что я сегодня прошла сперва с Охты до Владимирской, а затем с Владимирской в Николаевский госпиталь?

-- Хорошие концы! -- сказал наш спутник.

-- Почему же ты думаешь, -- обратился я к Гесе, -- что поцеловать ручку хорошенькой женщины есть пошлость?..

-- Грязь и пошлость!.. Посмотри на собаку, когда она лижет другую собаку в припадке грязной страсти...

-- Но ведь это страсть... Это натура!..

-- Собачья, а не человечья... Если твой идеал развития -- собака, то подражай ей, а ко мне не подходи... Брысь! -- И она быстро выдернула свою руку из-под моей руки и пошла вперед.

Спутник наш захохотал каким-то хриплым, деланым смехом. Я потом узнал, что он не столько хохотал надо мною, как над ней, так как она весьма ловко разыгрывала передо мной свою роль.

-- Перестань, гражданка!.. -- вскричал я, догоняя ее. -- Ты слишком тороплива в твоем мнении... Наши идеалы, вероятно, сходятся... Я желаю счастья людям точно так же, как и ты... И стремлюсь к этому так же, как и ты...

-- Только идем мы разными путями...

-- Может быть!.. Дай же мне твою руку... Прошу тебя. Мне теперь искренно хочется помочь тебе как женщине, как человеку...

-- Так относись же ко мне всегда как человек к человеку, как равный к равному. -- И она тихо нехотя протянула свою руку и оперлась на мою.

Спутник наш снова захохотал.

-- Пузыри, как ни вертятся, а все-таки сойдутся, -- сказал он... -- Ну, провинциальный гражданин и петербургская целомудренная гражданка, прощайте!.. Прощай, прелестная пара!.. Я исчезаю. -- И он круто повернул назад и быстро зашагал, махая своей тяжелою тростью.

-- Кто это? -- спросил я Гесю.

Она обернулась, подождала, когда он отошел, и прошептала:

-- Это наблюдательный агент тайного комитета.

Я невольно обернулся и посмотрел вслед ему.

-- Геся! -- спросил я. -- Скажи мне, почему ваша красота... Я говорю вообще... Красота женщины... так сильно действует на нас, мужчин?

Она передернула плечами.

-- Хе! Почем я знаю?! Спроси собаку, почему на нее действует так сильно красота -- собачья, разумеется -- другой собаки...

-- Неужели ты не допускаешь между женщиной и мужчиной никаких чистых, бескорыстных отношений? Не допускаешь дружбы?..

-- А что такое дружба?! Я тебя спрошу. Что это такое?.. Потребность дурацкой болтовни, праздного пустословия -- и ничего больше...

Помню, меня ужасно поразил тогда такой взгляд.

-- Но ведь нельзя же жить без любви?

-- А зачем же тебе любовь?! Оттого теперь и жизнь нельзя устроить, что мы все искали и ищем любви... Всякая любовь есть просто половое чувство.

-- А любовь между друзьями одного пола?

-- Хе!.. Покажи мне такую дурацкую любовь, и я погляжу, какие мозги у этих любящих друзей. Наверно, в патологическом состоянии.

-- Да чем же жизнь красна, как не любовью!

-- Ты старше меня, а гораздо глупее... Жизнь красна светом разума, истины, знания и... свободы взаимных отношений... Вот к чему должен стремиться человек... а все животное, грязное... оставь собакам...

-- Ты, значит, не признаешь... силы красоты... эстетического чувства? Не признаешь действия музыки, живописи... изящной литературы?

Она опять передернула плечами.

-- Изящной!.. Должно быть, кто-нибудь ее вынул из ящика... Из старого, протухлого ящика... Просто противно говорить с тобой... Неужели в провинции вы еще все такие?!

-- Какие?

-- Не-просве-щенные!

Я ничего не ответил и задумался.

-- Ну! Вот мы и дошли, дикий человек, поклонник собачатины. Зайди, пожалуй, ко мне... Отдохни!.. Ты, может быть, устал?

Мы пришли в маленькую улочку, которая выходила на Фонтанку и у которой, если память мне не изменяет, было очень странное название -- Горсткина.

Мы молча взошли наверх, на четвертый этаж, по неосвещенной лестнице, пользуясь светом луны, которая резко вырисовывала переплеты окон на каменных плитах и ступенях и всему придавала туманный, серебристый отблеск. По мере того как мы поднимались, Геся крепче опиралась на мою руку и тяжелее дышала.

Взойдя на лестницу, она достала ключ, отперла двери и, вынув снова ключ, заперла их изнутри. Мы вошли в большой коридор, тускло освещенный маленькой лампочкой-ночником. По обеим сторонам коридора шли двери с номерами. Очевидно, это были меблированные комнаты. Мы вошли в одну из них, довольно большую, убранную комфортно и разделенную драпировкой на две половины. В ней был какой-то особенный запах, смесь острых духов, мыла и чего-то съестного. Она зажгла маленькую лампу.

-- Ну, садись, почитатель любви и собачатины. Отдохни!.. -- И она, сбросив шляпу и накидку, быстро прошла за драпировку. Я услыхал плеск воды... Она, очевидно, мыла руки или лицо и вышла ко мне с полотенцем в руках.

-- Ну, защитник изящных отношений... Ты зачем же сюда приехал, скажи мне, -- просвещаться, поучаться или просто наслаждаться?.. Как говорят: жуировать?

Я сел на небольшой мягкий диванчик.

-- Я приехал сюда по делу, которое считаю очень важным и крайне серьезным...

-- Батюшки!.. И что же это такое?.. -- И глаза ее расширились и заискрились.

Я ей изложил сущность нашего дела.


## XXII


-- А-а! -- удивилась она. -- Так это ты?! -- И она села подле меня и с жадным любопытством всматривалась в меня. -- То-то меня извещали... Мне писали... Оттуда, что едет "агент кружков"... Так это ты?! Посланный и уполномоченный?

-- Я вовсе не посланный и не уполномоченный, -- сказал я. -- Я приехал по собственной инициативе и по собственному делу.

-- Да!.. -- И она взглянула на меня, прищурив глаза, и тотчас же отвернулась. -- Что же!.. Это хорошее дело. Ваши кружки... Хотя подкладка в них гнилая.

-- Как гнилая! -- вскричал я. -- Разве ты считаешь человечность делом пустым?.. Разве любовь не должна рано или поздно соединить всех людей в одну братскую семью?..

Она засмеялась каким-то глухим, горловым смехом.

-- Я считаю всякие утопии... пустым делом, -- сказала она. -- Вот мы с тобой, -- и она резко и неожиданно хлопнула меня по руке, -- можем любить друг друга... а как любить все человечество? С какого конца его обнимать и целовать? Этого же я не знаю... Да, наконец!.. Все это... собачатина.

-- Опять собачатина!

-- Послушай!.. Расскажи мне... как у вас там живут... В этих "кружках" и вообще в К... и в губернии... Нам, петербуржцам, это ужасно, ужасно любопытно...

-- Живут, как и здесь!..

-- Какой у вас губернатор?.. Ничего!.. Либерал?..

-- Подмокший либерал!

-- Ха! ха! ха! Это хорошо... Подмокший!.. От квасу... или от шампанского?.. Что же он устраивает губернию?.. Крестьян?.. Расскажи, пожалуйста, ведь это ужасно любопытно... У вас там бунт был крестьян?..

Я вкратце рассказал ей, что знал. Но она не удовлетворилась этим и начала расспрашивать, как идет у нас торговля, картежная игра, когда провозят золотые и серебряные караваны, гонят гурты, как велика табачная торговля, кто богаче из купцов.

Она быстро вынула из кармана длинную узенькую записную книжку и сделала в ней отметки.

-- Ты извини, пожалуйста, если я запишу твои сведения, -- сказала она. -- Нам они очень, очень нужны... Мы очень интересуемся теперь провинциальным развитием... потому что с одними Петербургом и Москвой далеко не уйдешь...

-- Геся! -- сказал я. -- Нам такие сведения не нужны... да и вы, я не знаю... на что их собираете, а вот взамен их я был бы крепко благодарен тебе, если бы ты сообщила мне одно сведение, разыскала один адрес... Дочери одного нашего помещика... Она убежала сюда, с месяц тому назад и... пропала...

-- Ну уж и пропала! У нас же ничего не пропадает. -- И она опять засмеялась своим деланым смехом. -- А как же ее зовут?

-- Ее зовут Евгенией.

-- Ну! Дальше.

-- Евгенией Павловной Самбуновой...

-- Самбуновой?.. Самбуновой... Это что ж: легальное или нелегальное имя?..

-- Я не знаю, что значит "легальное" или "нелегальное"?..

-- Ах ты, невинный младенец! -- всплеснула она руками, засмеялась и хлопнула меня по руке своей записной книжкой.

-- Постой, -- сказала она, вставая. -- Я, может быть, найду твою Самбунову... Погоди только немного.

Она порывисто поднялась с дивана и направилась за перегородку; но, сделав два шага, остановилась и так же порывисто подошла ко мне, наклонилась и спросила шепотом:

-- А что, хороша эта Самбунова?.. Тебе нравится? Это невеста, что ли, твоя?.. А?..

-- Она хороша... но не невеста моя...

Она пристально посмотрела на меня и погрозила мне пальцем.

-- О! Собачатник!.. Так это ты за ней прискакал в Петербург?!

-- Нет! Не за ней...

-- Ну! Уж я знаю, что за ней!.. Не притворяйся!!

И она быстро прошла за драпировку. Довольно долго возилась там, что то отпирала, выдвигала, задвигала и вернулась ко мне полуодетая. Она сбросила платье и теперь явилась в полосатой юбке, закутанная легким серым пледом. В руках у нее была целая пачка маленьких листиков, скрепленных кнопиками, с алфавитом букв на полях. Она развернула листики на букве "С" и отыскала фамилию.

-- Евгения Самбунова? -- спросила она. -- Так ведь имя твоей дульцинеи?

-- Совсем не дульцинеи, а просто... доброй знакомой.

-- Ну! Вот-вот, твоя "добрая" знакомая живет под именем Марии Крюковой, -- а где именно живет и с кем живет -- этого я теперь сказать тебе не могу... а завтра -- да! Завтра... я это узнаю.

И она опустила листки в карман юбки и быстро близко, очень близко подсела ко мне на мягкий диванчик. Притом я заметил, что от нее сильно пахло какими-то крепкими духами.

-- Ну! -- заговорила она шепотом, наклонясь ко мне. -- Покажи мне теперь ее карточку... Я же тебе сказала ее имя и скажу адрес ее, а ты теперь покажи мне ее карточку...

-- Да у меня нет никакой карточки.

-- Ну это вздор!.. Не может быть... Если ты будешь скрываться от меня... то и я тебе ничего не скажу и не покажу...

-- Да, право же, нет у меня никакой карточки.

-- Не верю! Покажи же твой портфель, портсигар или записную книжечку... Ну, где ты носишь ее карточку...

И не дожидаясь ответа, она своей маленькой рукой быстро скользнула в боковой карман моего сюртука и так же быстро, ловко, моментально вытащила оттуда портфель, вскочила с дивана и, спрятав руки за спину, захохотала и запрыгала.


## XXIII


-- Что?! Что?! Теперь ты в моей власти... И я могу узнать все твои тайны... и святые секреты.

-- Никаких у меня тайн и святых секретов нет, -- сказал я покойно, досадуя на свою оплошность. -- Я постоянно держусь и проповедую то правило, чтобы между людьми не было секретов... Не должно быть секретов...

Она не слушала меня и рылась в портфеле.

-- А это что за письмо?.. Можно прочесть?..

Я пожал плечами.

-- Читай что хочешь... Я тебе говорю, что у меня нет секретов.

Она развернула письмо Лены и с неимоверной быстротой пробежала его.

-- Ну! Это твоя святая... -- сказала она, складывая его. -- А это что такое? -- И она вытащила какой-то счет и также пробежала его.

Осмотрев портфель, она сделала недовольную мину и раскрыла второе отделение. В нем лежали деньги. Она пересчитала их.

-- Пятьсот восемьдесят три?.. Это все?! И ты с этим вернешься домой?..

-- Если не истрачу здесь, то вернусь.

-- А если истратишь?..

-- То выпишу еще.

Она посмотрела на меня пристально и подсела ко мне.

-- Послушай!.. Ты должен... пожертвовать... нам...

-- На что?! На ваши планы и замыслы?! Я им не сочувствую.

И вдруг, неожиданно для нее, я быстро выхватил у нее из рук деньги и портфель, спрятал в карман и застегнули сюртук. У нее в руках осталась только одна трехрублевка.

-- Как это мило и любезно! -- проговорила она и спрятала трехрублевку к себе в карман.

-- Так же мило, -- сказал я, -- как и лазить по чужим карманам и рыться в чужих портфелях...

Она отодвинулась от меня и посмотрела на меня насмешливо.

-- Собачатник и собственник!.. -- проговорила она. -- Милые, симпатичные черты!!

-- Я уважаю собственность... это правда...

-- Да скажи же, пожалуйста, неужели там у вас, в ваших кружках, все такие... неразвитые субъекты?

-- Если ты считаешь неразвитием уважение к собственности, то да! Мы в нашем кружке все такие. Мы избегаем и презираем всякое стеснение своих ближних...

-- И равнодушно смотрите, как их теснят другие... Хороши младенцы!..

-- Для нас хороши.

Она пристально посмотрела на меня и опять придвинулась ко мне.

-- Послушай, -- зашептала она, -- хочешь, я тебя буду научать и развивать... Давай жить вместе... общими трудами... матримониально...

И она припала к моему плечу. Я хотел отстраниться, но отстраниться было некуда. Я был прижат к ручке дивана. Я хотел отодвинуть ее, но рука моя невольно раздвинула плед и встретила ее голые горячие, атласистые руки и голую грудь...

-- Ты меня хочешь... взять насильно?.. -- прошептал я.

-- Нет... Я хочу помочь тебе... быть благоразумным, -- прошептала она прерывающимся голосом и вдруг вскинула обе свои ноги на мои и очутилась у меня на коленях.

Ее насмешливые, но прелестные глаза смотрели в мои глаза в упор. От всей фигуры веяло духами. Грудь тяжело, прерывисто дышала... У меня закружилась голова...


## XXIV


Я вышел от нее рано утром. Был уже пятый час. Солнце только что всходило. Голова моя была тяжела, болела и кружилась, точно я угорел. Да и внутри, на душе, было скверно. Я опять готов был упрекать себя за недостаток твердости и прибегал тогда к обвинению времени, общественного шатания и разнузданности тогдашней молодежи.

"Это просто какой-то сумасшедший дом! -- думал я. -- Разбуженный, дикий зверь -- без принципов, без понятий о долге и совести... Приносящий все в жертву будущему устройству общества... Да разве это устройство?!"

На углу Офицерской, из одного увеселительного заведения вышло три человека... Они вели друг друга под руки и распевали нецензурную песню. В середине был Засольев.

-- А?! -- закричал он, узнав меня... -- Ранняя птичка... Поздняя гостья! Ха! Ха! Ха!..

Он оставил руки поддерживающих его спутников, подошел ко мне, шатаясь, обнял меня и, налегая на мои плечи всей тяжестью своего пьяного тела, прошептал над моим ухом:

-- Я забыл тебя предупредить, душа моя, чтобы ты был осторожнее с Гесей... Это, душа моя... Тайный агент... Тайной полиции... -- И он, потрепав меня по плечу, поцеловал меня. А я с отвращением отвернулся от него. Запах вина так и разил от него.

Он отошел и отправился с своими спутниками, а я остался посреди панели, вытаращив глаза.

"Черт знает что такое! -- подумал я. -- Да, может быть, он врет спьяна".

Я плюнул и отправился домой. Войдя в мою квартирку, которая также была в меблированных комнатах на Большой Морской, я сбросил сюртук и, вынув из него, по обыкновенно, бумажник, заглянул в него, -- туда, где лежали деньги. Там лежали две сторублевки и восемьдесят три рубля. Триста рублей исчезли. Вместо них лежала расписка на печатном бланке. На ней было напечатано, что центральный революционный комитет получил от господина такого-то (была вписана моя фамилия) 300 р. (сумма тоже была вписана). Внизу бланка стояла печать центрального революционного комитета. На ней были изображены два топора, положенные крестообразно, и над ними фригийская шапка.

Но что меня в особенности поразило и возмутило -- это то, что исчезли два письма моей чистой Лены. Я решился в тот же день во что бы то ни стало вытребовать их от этой жидовской обманщицы и развратницы Геси. Она назначила мне прийти к ней в семь часов, и без четверти в семь я уже был в Горсткиной улице около ее квартиры. Поднявшись наверх, в меблированные комнаты, я не нашел ее дома и снова должен был спуститься вниз и промаршировать почти полчаса около дома. Наконец она показалась со стороны Фонтанки. Она шла очень бойко и, завидев меня, еще прибавила шагу.

-- Ну! Здравствуй! Матримониальный мой супруг! -- сказала она, протянув ко мне руку. -- Я запоздала, но немного!

Я несколько подумал, прежде чем подал мою руку. Помню, при виде ее у меня явилось то самое чувство отвращения, которое у меня было к Саре, когда я узнал, что она меня обманывает.

-- Признаюсь, -- сказал я, когда мы с ней поднялись на лестницу, -- я не ожидал от тебя такого сюрприза.

-- Какого же сюрприза?.. Никакого сюрприза нет.

-- У нас называются бесчестными такие поступки... Брать без спроса из чужого бумажника деньги.

-- Это, может быть, у вас... А ты скажи мне, объясни: что такое честь?.. Ведь тебе же оставили расписку в получении...

-- Да!.. Но это гадко, низко -- брать насильно... Когда не дают...

В это время мы вошли с ней в ее комнату.

-- Послушай!.. -- сказала она, сбрасывая шляпу. -- Тебе эти деньги не нужны.

-- Да предоставь мне судить: нужны они мне, или не нужны!

-- Ты истратил бы их на разные пустяки, а теперь они пойдут на доброе дело...

-- На злое, а не на доброе.

-- Ну, хоть бы на злое... которое принесет добро... Я предлагала же тебе... добровольно пожертвовать... Ты ведь отказался...

-- Бог с ними, с деньгами, -- сказал я, -- и пусть вместе с ними провалится вся ваша мошенническая клика... Ты мне письма отдай!.. Как ты смела взять чужие письма... которые для меня очень, очень дороги!.. Подай их сейчас же!.. Где они у тебя?.. Я требую!.. Отдай их сейчас!..

Я чувствовал, как кровь приливала мне к груди и начинала душить меня.

-- А если я не брала их?.. -- сказала она, слегка побледнев, и злобный огонек свернул в ее глазах.

-- Это ложь!.. -- закричал я. -- Они не могли исчезнуть... Ты взяла деньги... Ты же взяла и письма.

И я, не помня себя, схватил ее за руку и стиснул ее, так что кости ее затрещали.

-- Ай! Вай!.. -- завизжала она. -- Ты мне руку сломал!.. -- И она быстро и ловко, как угорь, выдернула свою ручку из моей руки и замахала ей. -- Мужлан, помещик, собачатник!.. Легальник! Пошляк безмозглый!..

Я немного опомнился, подошел к двери, запер ее и, выдернув дрожащими руками из замка ее ключ, сунул его в карман. Потом опустился на диван и тяжело вздохнул.

-- Ты не выйдешь отсюда прежде, -- сказал я, -- чем отдашь письма.

Она посмотрела на меня пристально, продолжая махать рукой. На ее лице была неизобразимая смесь презрения, насмешки и лукавства.

Она вышла за перегородку, умыла руки, потом, выйдя ко мне и прямо, насмешливо смотря на меня своими блестящими глазами, начала медленно расстегивать и расшнуровывать свой лиф. Расстегнув его, она сбросила платье и положила его бережно на стул. Потом передернула плечами, с которых сползала рубашка, и тихо, не торопясь, вынула из своей полосатой юбки маленький портфельчик, раскрыла его и, достав оттуда какую-то фотографическую карточку и письма Лены, протянула их ко мне. Наверху лежала карточка. Я взглянул на нее, и кровь бросилась мне в голову. Это был портрет Жени.

-- На! Мужлан, -- прошептала она, -- и казнись!.. Без твоих дурацких писем я не получила бы этой карточки... Мне нужно было увериться, что это ты... удостоверить твою личность, а эта карточка, вероятно, дороже тебе во сто крат твоей... матримониальной супруги.

Я был так поражен этими объяснениями и ее великодушным поступком, что быстро вскочил с дивана, обнял ее и горячо поцеловал, хотя она и сопротивлялась этой ласке.

Я всматривался в карточку Жени. Она почти не переменилась. Только взгляд ее стал как-то задумчивее и угрюмее и все роскошные волосы ее были обстрижены.

-- Что? -- спросила Геся. -- Хороша?! Лучше меня?.. Ты очень ее любишь?.. Собачатник!

-- Столько же, сколько и тебя... и всех людей. -- И я снова обнял ее, прижал к груди, и жар крови и запах одуряющих духов снова обхватили меня...


## XXV


Через час мы сидели с ней на мягком диванчике и курили папиросы. Она угостила меня очень хорошим пивом, которое было сродни элю.

-- Это наше, еврейское, -- говорила она.

Но я прежде не попробовал этого еврейского пива, как она выпила целый стакан.

Разумеется, я прежде всего осведомился, где живет Жени и когда лучше ее застать.

-- Мы завтра пойдем вместе к ней... Вместе, а теперь, сегодня... С тобой очень хотел познакомиться мой отец, господин Бергенблат, и ты очень умную сделаешь вещь, если пойдешь к нему теперь же вместе со мной... Теперь... -- И она посмотрела на часики, которые лежали перед ней на столе, -- теперь половина девятого; если мы сейчас отправимся, то мы будем у него через полчаса... Он живет на набережной Невы.

Это приглашение меня крайне озадачило. Я слышал о богатой банкирской конторе Бергенблата. Но зачем же я понадобился этому банкиру?

-- Зачем же я пойду к нему?.. -- спросил я.

-- Ах! Зачем пойдешь... Как же не пойти, когда он сам желает с тобой познакомиться!.. Он очень, очень умный человек, образованный человек, и хочет тебе сказать одну вещь, которая тебе, может быть, понравится и сделает тебя очень, очень счастливым.

-- Так зачем же он ко мне не соблаговолит за этим пожаловать?

-- Хе! Какой ты гордый и глупый!.. Зачем же он пойдет к тебе... за тем, что нужно только для тебя?! При том ты ему во внуки годишься... Он очень, очень почтенный старик.

Я подумал и согласился. "Посмотрим, -- подумал я, -- что за почтенный старик -- ведь не съест же он меня".

Она принарядилась, и мы отправились, усевшись на невозможном извозчике.

-- Геся, -- спросил я ее, когда мы тряслись на калифардах, балансируя отчаянно, чтобы не потерять наших душ, -- отчего же твой отец... ведь он богатый... Отчего он не жертвует на ваше дело?..

-- Он и так много жертвует, очень много... Но он... расчетлив и жертвует только наверное.

-- А отчего же ты с ним не живешь?.. И... занимаешься... свободной любовью?..

Но она ничего не ответила, может быть потому, что нас сильно тряхнуло, так что она очутилась у меня на коленях. Она засмеялась.

-- Знаешь ли, как это у нас зовут?

-- Да что это?

-- Ну! Эти калифарды...

-- Нет, не знаю.

-- Kiss me quick! [Поцелуй меня быстро!] -- И вдруг она совершенно неожиданно чмокнула меня и залилась отчаянным смехом.

Какой-то господин посмотрел на нас с недоумением.

Мы подъехали к небольшому двухэтажному, но шикарно отделанному каменному дому, на парадной двери которого ярко блестела медная доска с надписью: "Бергенблат и К. Comptoire". Она позвонила.


## XXVI


Мы вошли в сени. Швейцар в скромной ливрее снял с нас пальто, -- и она побежала вверх по широкой лестнице, устланной пестрым бархатным ковром и отделанной дубовой резьбой. Она бойко шла вперед, и я шел вслед за ней. Мы прошли два салона, отделанных не богато, но солидно и со вкусом, и подошли к запертой лакированной двери. Она постучала, и вместо ответа дверь отворилась, и на пороге нас встретил высокий сутуловатый старик с длинными вьющимися седыми волосами и белой бородой. Он отступил перед нами внутрь комнаты.

Она представила меня ему. И он сказал, чисто и отчетливо выговаривая слова и подавая мне руку:

-- Очень рад быть знакомым с вами.

Лицо его было красивого еврейского типа и довольно моложаво сравнительно с совершенно седыми волосами и седой длинной бородой. Черные глаза смотрели как-то сонно и кротко из-под полуопущенных век. Нижняя ярко-красная губа резко выдавалась вперед.

-- Это мой родственник, господин Бейдель, -- сказал старик, указывая на молодого человека, стоявшего подле.

Мы поздоровались.

Меня поразил в господине Бейделе громадный, но совершенно покатый лоб и курчавые, коротко обстриженные волосы, темно-русые, так же как и большая борода, слегка рыжеватая.

-- Прошу покорнейше садиться, -- сказал старик, пододвигая мне низенькое кресло, обитое зеленым трипом. -- Вы ведь недавно сюда к нам приехали?

-- Да! Я с неделю здесь, в Петербурге, -- сказал я, разглядывая убранство комнаты, уставленной лакированными шкафами с книгами, между которыми было много фолиантов.

-- Вы хлопочете об устройстве человечных кружков?.. -- спросил он совершенно просто, смотря на меня своими кроткими глазами. -- Для того чтобы, так сказать, пересоздать чувства и стремления всего русского общества?

Я ничего не ответил и молча смотрел на него, досадуя, что ему разболтала Геся то, что должно было сохраняться в тайне, по крайней мере для известных кругов общества.

-- Вы устраиваете доброе дело, -- сказать он докторально, -- но обдумали ли вы глубоко и всесторонне ваше предприятие?

Потом он несколько помолчал, пристально посмотрел на меня и, обратясь к Гесе, сказал:

-- Ты бы оставила нас одних с господином (он назвал мою фамилию) и вы тоже, -- обратился он к Бейделю, и Бейдель тотчас, с поспешной готовностью, подал руку Гесе и торжественно увел ее в салон.

-- Человечность, господин А... есть великое дело, -- сказал он задумчиво. -- Дело соединения есть святое дело. "И да будет едино стадо и един Пастырь!" Эти святые, великие слова должно всегда помнить человечество...

-- Да вы разве христианин?! -- вскричал я в изумлении.

Он не вдруг мне ответил.

-- Молодой брат мой! -- сказал он, положив свою сухую, костлявую и слегка дрожавшую руку на мою руку. -- Кто может сказать между нами, что он христианин?.. Кто свободен от всяких предрассудков... и кто блюдет, как святыню, правила премудрых?.. Вы разве христианин?!

Я хотел ответить -- да! -- и не мог... Вдруг предо мною мелькнул с такой поразительной ясностью весь сумбур тех отношений, которые из каждого человека делают что-то странное, двусмысленное и вовсе не христианина...

"Господи! Как далек наш кружок от чистых и простых христианских общин!" -- подумал я.

-- Вы молчите, брат мой, -- сказал старик, -- простите, что я, не зная вас, зову вас моим братом. Но я думаю, что все люди -- братья, и только великая, премудрая воля Единого может здесь различать званых от избранных и отвергать сынов погибели... Так или нет?

Я молча согласился и кивнул головой.


## ХХVII


-- Мы отчасти принадлежим к секте эбионитов, но, во всяком случае, наши верования -- прямое наследие секты иессеев, то есть той секты, верования которой так ярко, определенно и сердечно выставил Великий пророк христианства... Вы ведь верите, что все люди -- братья и у всех один Отец Небесный?..

-- Но вы не верите, -- вскричал я, -- что Христос -- Бог?!

-- А разве вы не верите, -- спросил он, -- что Христос и Бог едино?..

-- Да! Я верю, -- прошептал я.

-- А верите ли вы в свободу Единого Божеского Духа?.. Подумайте, подумайте хорошенько, прежде чем ответите мне, брат мой.

И он потрогал мягко мою руку; потом, взяв ее в свою руку, нежно потрепал ее, смотря мне прямо в глаза своими черными, блестящими, вовсе не старческими глазами.

-- Свобода духа, -- начал он, помолчав немного и не выпуская моей руки из своей руки, -- предполагает свободу любви. Любите все созданное Единым и будьте свободны -- вот великое соединяющее учение. И мы свято следуем ему. Свобода духа ведет человека вперед, чрез мрак лжи и насилия; ведет в ту светлую область, в которой сама любовь становится излишней. Там, где нет ненависти, там не может быть и любви. Но, я знаю, что это, молодой брат мой, требует для вас истолкования... Мне кажется, что теперь вы еще не можете этого вместить...

-- Я полагаю, -- прервал я его -- что мы все должны стремиться к истине. Она одна влечет человека вперед, к новому, неизведанному. И Христос сказал: познайте истину -- и она освободит вас!

-- А что такое истина? -- резко спросил он меня, уставив на меня свои глаза, которые, казалось мне, смотрели прямо в душу. И, не дав мне ответить, прибавил: -- Истина есть все то, что существует в сущности Единого и в Его эманациях. Знание предполагает истину, но она тогда только лежит в знании, когда оно свободно, когда в нем живет великий дух божественной свободы... Всякое одностороннее знание не есть истина. Это -- уродливая истина, остановленная на полпути, это ложь!..

Он замолчал и несколько секунд молча смотрел на меня. Взгляд его мне казался тогда неопровержимым, простым и ясным. Он ошеломил, поразил меня.

-- Вот, молодой мой брат, вы видите, что значит единение... Мы тоже работаем для этого великого дела, и вот почему мне очень хотелось видеть вас и переговорить с вами... Может быть, мы сойдемся с вами и цель наша будет едина. Только не упирайтесь ребром в одно христианство... Поверьте, что вы отклонитесь от истины и пойдете в заблуждение... Свобода духа выше любви -- а любовь только и возможна там, где дух свободен... Это -- великая истина.

И он несколько раз кивнул головой, как будто несомненно подтверждая, что это истина.


## ХХVIII


-- Послушайте, -- сказал я, -- может быть, я буду нескромным, если предложу вам один вопрос...

-- Нет, молодой мой друг. -- И он снова ласково взял меня за руку. -- Никогда не думайте, что вы будете нескромным, а старайтесь всегда быть искренним с теми, которые поступают с вами человечно, по-братски.

-- Как же я слышу со всех сторон, что еврейство -- это исключительная раса, враждебно относящаяся ко всему человечеству, ко всем нашим!

-- Напрасно! Совершенно напрасно... Мы, стоящие наверху стремлений всего еврейства... мы смотрим на всех с точки единения духа и свободы мысли и чувства. У нас нет ни кастовых, ни национальных, ни обрядовых перегородок, но вы сами легко поймете, что мы не можем отвечать за всех единоплеменников. Наше единение касается всех наций, но оно проникает только в высшие слои. В них -- правда и человечность... А там, внизу -- обрядность, предрассудки, фарисейство, книжничество, наконец, расовая и вековая ненависть и фанатизм. Со всем этим, поверьте, мы сильно боремся и за все за это отвечать мы не можем... У нас есть враги, открытые враги, и вы... их знаете. Это и ваши враги, и с ними наша первая и злейшая борьба.

-- Но скажите мне, пожалуйста, -- перебил я его, -- ведь ваша еврейская страсть к золоту, к наживе... ведь это вы, я думаю, не будете отвергать...

-- Нет! Напротив, я укажу вам, что в этой страсти кроются и хорошие, и дурные стороны. Как всякая страсть, исключая страстной любви к Богу, она должна быть изгнана. Но каждый из нас должен стремиться к увеличению личного богатства, употребляя его на пользу и благо наших съединенных братий. Ведь вы, вероятно, слышали об богатстве Монфельери и их употреблении. Я стараюсь подавать пример такого отношения к "мамоне". Наши предки, израильтяне, согрешили перед Господом, сделав золотого тельца и поклонившись ему, и этот грех тяготит до сих пор над всем Израилем. Но загляните в другие национальности; посмотрите на коммерческое или буржуазное сословие -- разве не везде одно и то же? Возьмите греков... С другой стороны, богатство -- это единственная земная сила, которая выше всех других земных сил, и там, где предстоит борьба, как нам, там необходимо быть аккумулятором и запасать эту силу. Времена Давидов и Голиафов -- исключительные времена. Нельзя рассчитывать постоянно на силу и помощь Господа... Ведь даже у вас есть пословица: на Бога надейся, а сам не будь плохим. Кажется, так?..

-- На Бога уповай, а сам не плошай! -- поправил я его.

-- Ну вот! -- сказал он. -- Это говорит ваша народная мудрость... Итак, мой дорогой брат, я очень рад, что мы с вами сговорились, и позвольте вас уверить, что вы найдете в нас не врагов, а надежных союзников.

И он опять взял меня за руку, крепко пожал ее и нежно потрепал по ней другой рукой.

-- А теперь, -- сказал он, -- пойдемте к другим нашим братьям... Они, вероятно, ждут уже нас.

И он прямо направился к двери салона.

Там, позади этих дверей, были шум, говор, раздавались шаги. И я теперь только обратил внимание на все это, а до сих пор не замечал и весь был погружен, изумлен тем, что я слышал от моего странного собеседника.


## XXIX


Он распахнул двери, и мы очутились в шумном многолюдном собрании, которое все разом смолкло при нашем появлении. Тут было много молодых и старых лиц, тут были типичные евреи, в лапсердаках, с длиннейшими пейсами, но тут же были и настоящие европейские денди, в самых современных модных европейских костюмах. Было также довольно много дам и девиц, и даже очень красивых, которые, как цветы, были разбросаны среди темных и черных мужских костюмов. Здесь не было только тех растрепанных, неряшливых, невероятных чуек, накидок и пальто, тех славянофильских, ухарских рубашек и поддевок, которыми было богато собрание приверженцев фаланстеры. Здесь все было чинно и прилично, хотя многие потом, в особенности из старых седых еврейских бород, начали очень громко покрикивать и вообще вести себя со всей еврейской бесцеремонностью и неблаговоспитанностью.

-- Здравствуйте, братия, -- поклонился им Бергенблат. -- Вменяю себе в приятную обязанность представить вам нового собрата, господина (он назвал мою фамилию). Примите его в наше тесное единение, как трудящегося для той же великой цели, для которой и мы все работаем.

Все посмотрели на меня с любопытством и начали подходить к хозяину и здороваться с ним. Некоторые очень низко кланялись, другие целовались с ним. Многие раскланивались со мною и жали мне руку. Наконец ко мне подошел какой-то низенький, сильно поседевший еврей, с красными воспаленными глазками, громадным сизым носом и до невероятности курчавой головой. Все волосы на этой голове представляли копну какого-то взбитого серого войлока и выказывали явное стремление сбиться в колтун. От него сильно разило каким-то неприятным крепким запахом и чесноком.

-- Пижволте... быть жнакомым... -- начал он, схватив мою руку в свою липкую, костлявую ладонь. -- Я Габер, издешний коммерсант... и фабрикант... Вы же теперь вступили в нашу еврейскую семью и отреклись же от вашего сумасбродного учения...

Но мне не суждено было дослушать этого обращения. Я успел только проговорить, что я вовсе не отрекся, как к нам быстро подошел Бейдель и буквально оттер господина Габера, говоря ему:

-- Ну! Это после, после, господин Габер... Теперь все философские и религиозные вопросы в сторону.

-- Зачем же вы не даете мне поговорить с гашпадином? Он новый гашпадин, надо научить его, -- запротестовал Габер, но какой-то юркий черненький еврейчик быстро схватил его под руку и увлек в сторону. Очевидно, все это было подготовлено, и меня сторожили.

Бейдель взял меня также под руку.

-- Завтра, -- сказал он шепотом, несколько пришепетывая, грассируя и косясь по сторонам. -- У нас серьезный день. Завтра наши сожгут все ряды мелких торговцев, которые торгуют в мелочных лавках здешнего толкучего рынка.

Я с ужасом отшатнулся от него.

-- Зачем же?! -- спросил я невольно.

-- Затем, чтобы, по возможности, всеми зависящими от нас средствами уничтожить рознь мелкого торгашества. Мы разорим их, и на место их выдвинем наших торгашей... -- И он пристально, в упор посмотрел на меня сверкавшими серыми глазами.

Я невольно выдернул мою руку из-под его руки и молча уставился на него. Он быстро искоса взглянул по сторонам. Мы стояли в углу залы. Около нас никого не было, все столпились вокруг Бергенблата, который рассказывал что-то с жаром.

-- Вы хотите спросить, зачем же эта замена? Затем, -- проговорил он медленно, -- что наши торгаши уже съединены. Они никогда не будут рыть друг другу ямы, как ваши. Они составляют одну братскую семью, связанную правилами кагала и их религией...

-- Разве вы не еврей?! -- вскричал я.

Он быстро кивнул головой.

-- И да, и нет! -- сказал он. -- Я еврей, но прежде всего я -- единитель... Я приношу и принесу все в жертву великому делу единения. -- И его глаза опять засверкали диким огнем фанатизма.

"Как же он, -- подумал я о Бергенблате, -- говорил мне, что они идут против фанатизма. Разве он -- один из высших, а этот, его подручник, -- из низших".


## XXX


Я хотел ему возражать, но к нам подошли и обступили нас со всех сторон. Многие заговорили с ним, а я отошел.

Я положительно начал терять голову. Что это? Это какой-то заговор евреев против русских. Что же они сделают этим единением? Выдвинут их торгашескую нацию?! Задавят нашу торговлю, и без того некрепкую, понизят силу наших капиталов. И национальная русская жилка сильнее и сильнее заговорила во мне. Напрасно какой-то внутренний голос -- голос Бергенблата -- шептал мне: выше всего должна быть человечность и свобода, полная свобода духа! Да провалитесь вы -- негодовал я -- все с вашей свободой и единением! Это не единение, а борьба, которой вы просто хотите задавить христианские нации, нации, полные любви к великому Сыну Человеческому и всем людям... даже к вам, "пархатым обрезанцам".

Словом, я был в страшном волнении. Не видел ничего кругом себя и безбожно кусал и грыз собственные губы. В горячке моей я не видел, что что-то произошло, что на меня из конца залы подозрительно смотрел Бергенблат и подле меня вдруг очутилась Геся. Она взяла меня за руку и повела. Я невольно хотел выдернуть мою руку из ее руки, но опомнился и постарался даже улыбнуться.

-- Позволь тебя гражданину представить, -- проговорила Геся, ведя меня вперед, -- моей двоюродной сестре Лео Габер. -- Я взглянул перед собой, и вся моя горячка, все мое волнение разом улетели.

Я увидел такую красавицу, какой не видал до сих пор ни наяву, ни во сне, ни в мечтах, да вероятно, и не увижу. Перед ней вдруг померкла красота Геси, как свет Венеры перед Солнцем.

Вокруг нее было несколько молодых еврейчиков, которые, как кажется, увивались около нее. Но все они были серьезны, сосредоточены и, очевидно, просто млели и любовались ею, теряя способность говорить и даже мыслить.

Это было удивительно правильное и, если можно так выразиться, художественное лицо. В нем не было тонкой, идеально-неземной красоты. Но все в нем было в неподражаемой гармонии, и что всего было поразительнее в этом лице, это удивительное спокойствие, сила бесстрастия. Это лицо смотрело просто, приветливо, своими большими, ясными голубыми глазами, но губы его не улыбались, а как будто только складывались в добрую улыбку. И несмотря на эту улыбку, все лицо было необычайно серьезно. Оно было ослепительной белизны, с самым легким румянцем, а густые золотистые волосы придавали ему особенную важность, блеск и свежесть.

На ней было простое белое платье из легкой летней материи, с узенькими серыми полосками, без всяких украшений, и даже в ушах не было серег, а на руках браслетов, но, мне кажется, это отсутствие золота, камней и всяких блестящих безделушек еще более увеличивало блеск белизны ее кожи и ее сияющих глаз.

Она протянула мне руку и ничего не сказала, даже посмотрела на меня как-то вскользь, мимоходом и повернулась к говорившему ей джентльмену.


## XXXI


-- Вы не будете отрицать, -- говорил джентльмен, -- что наши чувства -- чувства угнетенной нации -- не могут сделаться вдруг космополитными и общечеловечными. Вражда, которая воспиталась вековым гнетом, не может быть хрупка, ничтожна и недолговечна.

Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, и, очевидно, подбирал выражения, стараясь о их красоте.

Она слушала его покойно, равнодушно, как будто не понимала, что он говорил, и вдруг, прямо обернувшись к нему, сказала певучим и сильным сопрано:

-- Извините меня. Я мало верю в то, что вы говорите.

Джентльмен смутился, покраснел, захлопал глазами и довольно резко возразил ей:

-- Но ведь это же неопровержимые выводы...

-- Да! Для вас... но я в них не могу верить. Мне кажется, эти выводы... просто измышления... личные теории... потому что наша нация, сколько ее ни угнетали... всегда была строптивая, гордая нация... Я ведь знаю нашу историю... И племенная вражда весьма грубая... или... полная... Я не знаю, как это выразить...

-- Цельная, -- подсказал джентльмен.

-- Д-да!.. Цельная... -- повторила она нерешительно и помолчала, как бы обдумывая, и потом быстро прибавила: -- Эта вражда -- одна из национальных черт.

По этому обрывку разговора я понял только, что в нем была глубокая и серьезная, так сказать международная, мысль. Я еще более удивился тому, что молодая женщина или девушка может заниматься такой мыслью.

-- Я совершенно согласен с вами, -- сказал я, вмешиваясь, непрошеный, в разговор. -- Племенное угнетение есть излюбленное оправдание евреев, а на деле это угнетение только мнимое, кажущееся...

Она посмотрела на меня пристально своими светлыми блестящими глазами и чуть-чуть кивнула головой.

-- Вы не испытали на своей коже, каково это угнетение!.. Как же вы можете, как вы смеете так говорить! -- закричал на меня рядом стоявший, рыжий, весь в мелких веснушках еврейчик.

Она взглянула на него и, неожиданно дотронувшись до моей руки, сказала:

-- Идемте отсюда... Я устала... -- И она отступила на несколько шагов к стене, опустилась на мягкий диванчик из шелковой серой, блестящей материи и указала мне место подле себя.


## XXXII


-- Вы совершенно правы... -- сказала она, -- и то, что вы говорите, я напрасно стараюсь втолковать моим соплеменникам... в особенности моему отцу... Они все за это на меня в ужасной претензии... -- сказала она тихо. -- Называют изменницей, отступницей и Бог знает чем... -- И она кинула взгляд на группу молодежи, от которой мы только что отошли.

Эта группа горячо о чем-то разговаривала и все смотрели на нее с сожалением, со злобой. Очевидно, их раздражало то предпочтение, которое она оказала мне -- не соплеменнику.

Я широко раскрыл глаза и смотрел на нее, удивляясь более и более, а она продолжала:

-- Им не нравится мой объективизм... Они непременно хотят страсти, а не рассудка... Зачем?! -- И она пожала плечами. -- Я думаю, правилен именно тот взгляд, в котором сердце повинуется рассудку, а не влечет человека туда, куда тянет его кровь...

-- Я просто изумлен... поражен... -- прошептал я. -- Я не встречал, не воображал найти взгляд, подобный вашему. Я сейчас говорил с господином Бергенблатом...

-- С моим дядей... -- перебила она. -- Я должна предупредить вас... Может быть, я и глупо это делаю... что в его взглядах много правды... но есть... -- И она так тихо произнесла последние слова: -- есть и лукавство... Он все-таки смотрит не совершенно объективно.

-- Я удивляюсь, -- сказал я, -- что вы так верно и беспристрастно оцениваете положение вещей, и я думаю, что если бы хоть одна треть нашего общества смотрела так же, то дело объединения было бы выиграно...

-- Вы, может быть, думаете, -- перебила она меня, -- что вся вина только в нас и что ваши единоплеменники не смотрят на нас свысока?..

-- О да! Это есть, -- признался я, -- но в нас, преимущественно перед всеми нациями, гораздо более космополитизма... братства...

-- Нет! Это только вам так кажется... Европейская цивилизованная жизнь гораздо скорее уничтожает племенную рознь, чем ваш интуитивный космополитизм.

Я смотрел на нее и не верил себе, не верил, чтобы молодая девушка могла смотреть на вещи так глубоко, с такой объективностью разрешать сложный национальный вопрос.

-- Возьмите, вы, например, англичан, разумеется интеллигентный, притом не аристократический слой... У них почти нет привязанности к земле, к родине. Они сочувствуют ирландцам, заводят благотворительные общества. Возьмите американцев, шекеров... эту космополитическую общину, где совершенно утихает племенная вражда. Она остается за порогом их братской семьи...

Я любовался на ее красивое, покойное лицо. Я слушал ее с жадным вниманием. Мне казалась она совсем особенным созданием, стоявшим на каком-то пьедестале, далеко выше всего окружавшего нас. Я почти благоговел перед ней.

К нам быстро подошла Геся.


## XXXIII


-- Довольно! Довольно! -- закричала она, махая руками. Никто не уединяется среди многолюдного общества, стремящегося к объединению... Ты напрасно, милая сестра Лия, расточаешь перед ним блестки твоей учености... Ведь это просто "собачатник".

Я чувствовал, как кровь бросилась мне в голову при этой рекомендации. Но она храбро взяла меня за руку и, увлекая меня в сторону, проговорила на ходу:

-- Мне нужно сказать тебе два слова... Ты очень дурно ведешь себя в незнакомом обществе... Ты разъединяешь, а не соединяешь... Глупой Лии жестоко достанется завтра от отца... Посмотри, как свирепо он глядит на тебя и на нее. -- И она указала глазами на дальний угол, где стоял господин Габер и действительно метал куда-то свирепые взгляды.

Затем он быстро подошел к Лии и начал ей что-то говорить с жаром, с угрожающими жестами, так что краска покрыла ее прелестное лицо.

Между тем Геся говорила мне:

-- Ну, разве ты не собачатник? Скажи, пожалуйста... увидал женщину красивее твоей матримониальной супруги и тотчас же пустился плясать перед ней на задних лапках. Ах ты, легальник, легальник!.. И знаешь ли ты, перед кем тратишь порох?! Ведь это ледяная сосулька... Никаким огнем, никаким порохом ее не разогреешь, не взорвешь... Ведь это ходячая книга... Синий чулок... У нее внутри одни сухие корочки вместо сердца... На нее можно любоваться как на мраморный бюстик... Но больше от нее ничего не спрашивай... И не смей, не смей на нее заглядываться, слышишь! Я... твоя законная супруга, этого не позволяю... Слышишь! Не позволяю. -- И она быстро помахала пальцем около моего носа.

Говоря это поучение с жаром ревности, она оглядывалась искоса, бойко своими сверкающими глазами во все стороны.

-- Поедем сейчас же отсюда! -- сказала она повелительно. -- Слышишь! Тебе здесь нечего больше делать... Поедем... а не то я одна уеду, и ни меня, ни твоей драгоценной дульцинеи Самбуновой тебе не видать, не видать как своих ушей...

Эти последния слова меня сразу отрезвили. Я вспомнил о Жени, и увлечение мое Лией -- сразу охладело... Мне действительно стало стыдно и совестно, что женскую красоту я ставлю выше всего и ради нее забываю прямое, настоящее дело.

Незаметно мы вышли из залы.

-- Послушай! -- сказала Геся на улице. -- А ведь я голодна, и все из-за тебя, собачатник развратный!.. Если бы не ты... я бы осталась ужинать у отца... Он всегда так сытно, славно кормит и поит тоже на славу... Ты меня должен накормить... Слышишь!.

-- Куда же я тебя повезу? Я здесь не знаю ваших ресторанов!.. Вези меня!..

-- Я ни разу не бывала у Дюссо!.. Поедем!.. Эй! Извозчик!..

И мы отправились, или правильнее говоря, она повезла меня, к Дюссо. Извозчик попался бойкий, и мы живо доехали...

Она спросила отдельный кабинет -- уютный, комфортный, с такими мягкими упругими соблазнительными диванами, что они мне сразу представились в виде алтарей веселому богу Приапу.

Она заказала рыбу Saumou a la sauce [Сом под соусом] и велела сейчас подать шампанского...

-- Я пить хочу!.. -- сказала она.

-- Разве шампанским можно напиться? Спроси сельтерской, содовой воды, а шампанским можно только напьяниться...

-- Напьяниться!.. ха! ха! ха!.. Я никогда не была пьяна... Напьянь меня!.. -- И она прыгала на мягких пружинах дивана и качала меня.

"Какая разница с тихой, рассудительной, неувлекающейся Лией, -- подумал я... -- Две двоюродные сестры и две противоположности..."


## ХХХIV


-- Послушай! -- сказал я... -- Скажи ты мне, пожалуйста, отчего ты так... свободно живешь?.. Как это тебе твои соотчичи позволяют так жить?..

-- Я жертва...

-- Чего? Жертва разврата?

Она очень больно хлопнула меня веером по руке.

-- Жертва принципа... глупый собачатник! Добродетельной быть легко... Но не всякий возьмется за такое дело, за какое я взялась... На меня пал жребий... Что же?.. Я покорилась... Господь избрал меня... Такой, как моя целомудренная, книжная сестрица Лия, очень легко быть... Занимайся своими книгами всласть... сколько хочешь и не знай ничего больше. Ведь она одна у отца... Матери у нее нет, и хотя он строго держит ее... Но и ухаживает за ней и чуть не молится на нее... С глаз ее не спускает... Нет, ты не можешь понять и представить себе, до чего она узкая эгоистка!.. Целый день, гусыня противная, сидит за книгой... или торчит в публичной библиотеке... Противное созданье!.. Терпеть не могу таких крахмальных существ... Заячья душа! Ни себе, ни людям... Нет, я понимаю такой характер, как Юдифь... Отдай себя всю делу...

-- Так ты Юдифь?

В это время вошли двое слуг, один нес на серебряном подносе рыбу и разные разности, другой -- держал откупоренную бутылку шампанского. Геся подставила ему свой плоский бокал и кивнула головой в ответ на мой вопрос.

-- А кто же твой Олоферн, которому ты отрубишь голову?

-- Ты!.. -- сказала она, пристально смотря на меня, и захохотала. -- Знаешь ли, в этих бокалах ужасно неудобно пить. -- И она быстро перелила шампанское в маленький стакан и выпила его залпом.

Не знаю почему она в эту минуту удивительно напомнила мне маленькую Ришку.


## XXXV


На другой день я проснулся поздно и в испуге посмотрел на часы: не проспал ли я назначенного мне вчера часа? Но было еще девять часов, как раз достаточно для того, чтобы собраться и бежать к Гесе.

Ровно в девять часов я поднялся к ней на лестницу и постучал в дверь ее. Ответа не было. Дверь была заперта.

"Спит, презренная Гетера!" -- подумал я и пошел допросить хозяйку меблированных комнат. Хозяйка -- толстая, подслеповатая и, должно быть, непомерно хитрая чухонка, подала мне маленькую записочку, на которой стояло:

"Сегодня нельзя. Приходи завтра, в девять часов.


Твоя Г."


Кровь хлынула мне в лицо.

"Она просто надувает и смеется надо мной!" -- подумал я, и мне вдруг вспомнились Ришка и Сара, и я в страшной досаде вышел на улицу.

У подъезда стоял швейцар, и два дворника смотрели направо по Фонтанке. Там вдали поднимались клубы черно-сизого дыма.

-- Что это? Пожар? -- спросил я.

Швейцар угрюмо посмотрел на меня и нехотя ответил:

-- Да!.. Пожар... Опять они шалят.

-- Кто они? -- спросил я.

-- Они! Нехристи поганые!.. Бунтари!.. Вот кто!..

Дворник осмотрел меня с головы до ног и проговорил со злобой:

-- Спокоя нет от них... анафемов... Четвертый день жгут Питер-то... Вчера-с -- какой большой пожар на Песках заправили... Сегодня вон как опять засветили... Должно быть, на Сенной.

И он посмотрел на меня угрюмо и подозрительно.

Я машинально пошел по направлению к тому месту, где горело, и теперь ясно вспомнил, что действительно во все предшествовавшие дни были пожары. Вспомнил даже, что мне кто-то говорил, что все 13 частей Петербурга сбились с ног и вся пожарная команда измучена. И тут же вспомнил то, что мне говорил вчера Бейдель: что сегодня они жгут мелочных торговцев, апраксинцев. Под впечатлением досады и злобы на "еврейскую собачатницу" мне представилось вчера все жидовское собрание в сильно подозрительном свете.

"Ба! -- подумал я. -- Отправлюсь я к источнику -- к патриарху Бергенблату. С ним надо хорошенько поговорить относительно свободы... и этого стремления к гегемонии... Вчера все это было неожиданностью. Я был возбужден... Одним словом, нельзя придавать значения тому, что я видел и слышал вчера... Нет, я поговорю с ним теперь... При дневном свете, без иллюзий... Я его, "брата-единителя", припру к стене и выведу на чистую воду... Пусть он мне докажет, что "цель оправдывает средства", что это нравственный принцип..."

И я крикнул извозчика и отправился на набережную Невы.

"Теперь половина 11-го, я приду к нему в половине 12-го, как раз к завтраку... Я должен застать его дома..."

Но у Бергенблата меня не приняли. Прошло целых четверть часа, пока человек ходил с докладом обо мне и возвратился с извинением, что у его господина неотложное и спешное дело.

Я вынул визитную карточку и написал на ней:

"Когда я могу застать Вас свободными, чтобы переговорить о весьма серьезном деле?"

Человек принес мне карточку Бергенблата, на которой твердым крупным почерком было написано:

"На той неделе, в четверг, вечером в 7 ч. к Вашим услугам.


С. Бергенблат".


Я отправился. Двое слуг и швейцар стояли на подъезде и смотрели в сторону пожара. Он принял грандиозные размеры. День был солнечный, ясный. Серебристо-сизые облака клубились на горизонте, и, резко отделяясь от этих облаков, громадный столб дыма поднимался прямо вверх и затем широкой дугой сгибался в сторону. По бокам его тянулись синеватые клубы дыма, которые сливались с облаками. Сильный восточный ветер то там, то здесь вздымал пыль и крутил ее вихрем.

Я пошел пешком, так как ни одного извозчика не было на набережной. Везде на подъездах и в особенности у ворот домов собирались кучки народа. Еще больше его стояло на набережной, около гранитных барьеров, и все смотрели в сторону пожара. Было что-то напряженное, зловещее в этой картине и в сильных порывах ветра, который, точно со злобой, налетал и бил пылью в глаза.

Я свернул на Царицын Луг и отправился вдоль Летнего сада к Малой Садовой.


## XXXVI


Картина пожара стала ближе, грандиознее. Как будто слышался в отдалении несмолкаемый гул, который смешивался со стуком колес. На углу Летнего сада я нанял извозчика и велел ехать к Гостиному двору.

-- Там теперь не проедешь... Ни! -- усомнился извозчик.

-- Ну! Проезжай поближе к пожару, только скорей!

И калифарды запрыгали. Но мне казалось, что извозчик едет ужасно медленно. Я весь стремился скорее к тому месту, где горит, и напрасно охлаждал себя мыслью, что ехать затем только, чтобы посмотреть на несчастие ближнего, удовлетворить пустое любопытство, вовсе не следует.

Перед Сенной открылась уже суматоха пожара. На площади был хаос. Люди бегали, сновали, кричали; масса всякого хлама была свезена сюда, свалена около лавок и даже проехать на площадь было невозможно. Проезд заграждала цепь солдат, вероятно караул с гауптвахты, которая стояла рядом.

Я велел объехать кругом, с Екатерининского канала, и мы вернулись назад. Но около Мучного переулка проезда не было, и также все было завалено разными вещами. Я отпустил извозчика и пошел пешком.

Шум и гром пожара, неистовый рев толпы, страшные порывы ветра, разметывавшие дым и гарь во все стороны, обхватили меня той судорожной атмосферой, в которой царят и паника, и подъем человеческого духа. Помню, во мне было одно желание: идти вперед, как можно ближе к тому месту, где раздавались неистовый охриплый крик и визг, и я шел, толкал, меня толкали. Что-то сыпалось сверху на меня, что-то валилось под ноги. Я добрался наконец до Садовой, до главного фаса Апраксинского двора, но это была только половина дела. Всю улицу занимала толпа, которая суетилась, толкалась, кричала и вся была в страшном возбуждении. Я взглянул вдоль Садовой. Она вся была полна дыма, и он то разносился ветром, то снова окутывал толпу, застилал глаза, мешал дышать. Во многих местах пламя пробивало этот дым, кипело как-то озлобленно и порывами выбивалось из окон и арок рядов.

Какой-то парень, весь в саже, обгорелый, с бледным лицом, тащил огромную связку железных прутьев и кричал сиплым, визгливым голосом:

-- Уйди! Уйди!.. Разбрыжжу... раз... -- И он упал передо мной на мостовую.

Другой толстый, рыжий, бородатый, какой-то, вероятно, сиделец, тащил один целый прилавок и бросил его посреди улицы, повернул назад и снова исчез во дворе. Я бросился вслед за ним, и мне удалось проникнуть в самое здание двора. Нестерпимый жар и чад обхватили меня со всех сторон.

Люди, как звери, метались в дыму и в огне. Ветер неистовствовал, пламя клокотало. Помню, маленькие железные шкафчики горели, как деревянные клетки. И что в особенности поразило меня, это -- отсутствие пожарных и полиции. Я после узнал, что все пожарные команды были измучены предшествовавшими пожарами, все трубы были перепорчены. Одним словом, огню была предоставлена полная свобода. Только гораздо позднее привезли паровую трубу и стали ею действовать со стороны Фонтанки.


## ХХХVII


Не знаю почему, мне хотелось идти дальше в это моря огня и суматохи. Может быть потому, что пожар захватывает и раздражает. Заразительно общее настроение; оно извращает наши желания и стремления. Но только что я сделал несколько шагов, как чья-то рука сзади налегла на мое плечо и грубый голос спросил меня:

-- Куда вы?

Я обернулся. Передо мной стоял какой-то мужик или мастеровой работник в обдерганном и замасленном полушубке, с всклокоченной рыжей бородой.

-- Куда вы? -- повторил он. -- Здесь нам не место. Здесь нашего брата бьют и жгут! -- Я смотрел на него с недоумением.

Он наклонился ко мне и прошептал быстро:

-- Бейдель. Вчера у Бергенблата познакомились. Не узнаете?.. Ступайте! Ступайте!.. -- И он сильными руками повернул меня к выходу и исчез в толпе.

Я бросился в ту сторону, куда он пропал. Но впереди гуще столпился народ. Там, очевидно, что-то происходило. Что-то напоминало стаю голодных собак, рвавших добычу. Крики и рев, кажется, заглушали шум пожара. Я двинулся к этой кучке людей, но вдруг она расступилась, и я увидел какого-то бледного человека, маленького, с искаженными чертами лица, у которого тащили и рвали из рук в разные стороны громадный узел. Бейдель держал человека под руку и защищал его.

-- В полицию! -- кричал он. -- В квартал!

-- Не надо полиции! Не надо! Мы сожжем его! -- И толпа с новой яростью кинулась в общую свалку и меня оттолкнули. Я видел только, как все смешалось в какую-то безобразную кучу, из которой что-то понесли туда, где кипело сплошное море огня, и с диким звериным криком бросили это что-то, с размаху, в огонь.

Пронзительный, раздирающий крик завершил эту безобразную сцену.


## XXXVIII


На одно мгновение у меня затуманилось в глазах.

Я не чувствовал, как меня толкали, влекли и очнулся опять на углу Мучного переулка.

Подле меня совершалась какая-то сцена. На панели лежала женщина и горько плакала, и билась о каменные гранитные плиты. Подле нее стоял городовой и два каких-то мужичка, как будто сидельцы, которые что-то толковали ей и убеждали.

Я нагнулся к ней. Мне показалась она такой жалкой, в этом беспомощном горе и тяжелом отчаянии, ее затасканный бурнусик был изорван, опален, так же как и волосы. И когда она отняла платок от лица и взглянула на меня, то я с радостным криком "Жени!.." в одно мгновение подхватил ее и поднял с тротуара.

Она ухватилась за меня обеими руками и продолжала рыдать и биться на моей груди; а я весь дрожал и влек ее дальше. Но будочник задержал нас.

-- Ваше благородие, -- сказал он, прикладывая руку к козырьку. -- Пожалуйте в квартал. Мы обязаны, ваше благородие, доставить ее в квартал. -- И он взял Жени под руку. Оба мужичка тоже поддержали:

-- Нет! Так нельзя, ваше благородие, -- подхватил один. -- Она, может, и есть самая поджигательница. Кто их разберет!..

И мы пошли в квартал Спасской части.

Но мы не прошли и двух-трех шагов, как нервное напряжение, которое, очевидно, овладело ей, оставило ее и она лишилась чувств, и если б я не поддержал ее, то она снова упала бы на тротуар. Я быстро подхватил ее на руки и понес. Городовой позвал извозчика и усадил нас, а сам взял другого и, захватив одного из мужичков, поехал за нами.

В квартале мы никого не нашли, кроме какого-то запасного писаря. Я спросил стакан воды и опрыскал Жени. Но она не приходила в себя. Нашлась у кого-то склянка с нашатырным спиртом, и с помощью его мне наконец удалось привести ее в чувство. В это время вошел помощник частного пристава и покосился на всех нас.

-- Вот, ваше высокоблагородие, -- отрапортовал будочник, приложив руку к козырьку, а другой указывая на Жени, -- на пожаре взяли. Вот и свидетели... Тряпки бросала... насеренные...

-- А вам, ваше высокоблагородие, что угодно? -- обратился частный ко мне.

-- Ничего... Это моя добрая знакомая. Я только пришел проводить ее.

-- Позвольте допрос снять, -- сказал он важно и покосился по сторонам, бренча шпорами. Он вошел в следующую комнату и велел привести к себе Жени. Она была так слаба, что все время, сидя на стуле, опиралась головой о мою руку. Я сам отвел ее в комнату и поддерживал ее во время допроса.


## XXXIX


-- Она будет сродственница ваша? -- спросил меня помощник пристава, садясь за стол, покрытый сукном.

-- Нет! Хорошая знакомая, из одной губернии. Я знаю все их семейство. Теперь, знаете ли, времена подошли такие смутные, бурные.

-- Да-с! Да-с! Времена смутные. Справедливо изволили сказать. -- И он быстро перебирал пачку бумаг, лежащую у него на столе, потом вынул из другой пачки допросный лист. -- Как ваша фамилия? -- спросил он, обратясь к Жени. Она не тотчас же ответила, посмотрела пристально на него и сказала тихо, но явственно:

-- Меня зовут Марья Петрова, по фамилии Крюкова.

Частный записал и спросил тихо:

-- Православная?

Жени покраснела и сказала твердо и злобно:

-- Была, к сожалению, прежде православная, а теперь от всякой религии свободна.

Частный покачал головой и произнес только многозначительное "ссс!.."

-- Скажите, -- спросил он насмешливо, -- совершенно освободились?!

-- Прибавьте к этому, -- сказал я, -- другую правду. Зовут ее не Марья Петрова Крюкова, а Евгения Павловна Самбунова. Она дочь помещика К... губернии, человека почтенного и всеми уважаемого, Павла Михайловича Самбунова.

При этом признании Жени страшно побледнела. Я думал, что с ней опять будет обморок. Но краска так же быстро снова набежала на ее лицо. Она крепко судорожно схватила мою руку, припала к ней и со стоном зарыдала и забилась у меня на руках.

-- Так это, значит, нелегальное их имя? -- спросил тихо помощник частного. Я молча кивнул головой и попросил, чтобы дали стакан воды.

Частный вскричал громко:

-- Архипов! -- И почти тотчас же в комнату вошел будочник.

-- Стакан воды! -- приказал он. И будочник принес стакан, держа его на широкой, мозолистой и грязной ладони, растопырив ее в виде подноса.

Я дал Жени выпить несколько глотков.

В это время помощник пристава встал и, кивнув мне пальцем, пошел в другую, смежную небольшую комнату.

-- Вы не поверите, -- сказал он мне шепотом... -- Сколько нам хлопот с этими нелегальными именами... Иной раз укажут нам, положим, княгиню Дундаурову -- ищешь, ищешь ее, непутную... а она тут же, проклятая, возле, под именем Зайцевой... и паспорт, и все... в законнейшем порядке... пальцем не подковырнешь... Так это, значит, дочь помещика Самбунова... и давно оне здесь проживают?.. Вы извините меня, что я вас допрашиваю... это, собственно, на всякий случай... а мы... откровенно говоря... даже не преследуем их за их... нелегальное житье... Христос с ними!.. При прежних порядках... вы ведь сами знаете... все было строго, подтянуто... а теперь просто не знаешь, как и поступать... иной раз прижмешь какую-нибудь юницу... накроешь, все улики налицо... ан глядь, через два дня нахлобучка за неправильное и противозаконное превышение власти... Смутные, смутные нонече времена... да-с, просто не знаешь как и сидишь на месте... такие все переплеты... И... и... и!.. какие тоньше.

И он опять вошел в комнату присутствия и я вслед за ним.


## XL


Он снова сел к столу и что-то молча долго писал, бросая по временам на Жени исподлобья взгляды, а она, как только я подошел к ней, крепко ухватила меня за руку обеими руками и опять припала головой к моей руке.

У нее, очевидно, не хватало сил на оппозицию, и в то же время внутри боролись две стороны: легальная и нелегальная; первая являлась в виде Самбуновки, доброй семьи, детской любви к любящим отцу и матери. Вторая, как острое пламя, охватывала сердце и влекла его в сторону новых убеждений.

-- Архипов! -- вскричал частный, -- введите свидетеля.

-- Слушаю, ваше благородие.

И он впустил одного из сопровождавших нас сидельцев или мужичков, низенького и юркого, в истрепанном кафтане.

-- Расскажи, что ты видел, -- приказал частный.

Мужичок заторопился.

-- Таперича, мы заперли сейчас лавку и идем с Микитичем. Только подходим к лавке купца Семена Никитича Сизобрюхова... Гляди, говорю, что это... никак кто-то сует тряпки.

-- Когда это было? -- допросил частный.

-- Да вот, сегодня же, сегодня.

-- Как сегодня... говори толком, ракалия...

-- Да вот во время пожара, сейчас... Ну, тут мы с Микитичем ее и сцапали...

-- Как "ее"?

-- Да вот их милость... -- И он указал на Жени... -- Как, говорю я, ты поджигать пришла?..

-- Почему ж ты вообразил, что она поджигать пришла?

-- Да как же, ваше благородие... известно, поджигать... подле ее на земле нашли тряпку... как же не поджигать!

-- Больше ты ничего не видал?

-- Точно так, ваше благородие... больше ничего я не видал...

-- Ну, ступай вон!.. -- И частный распорядился, чтобы ввели другого свидетеля.

Впустили другого мужичка, здоровенного рыжего парня.


## XLI


-- Расскажи, что ты видел, -- допросил частный.

-- Да чего я видел, ничего не видал... только Митрич, значит... вишь, говорит... вон барыня... должно быть, зажигательница идет... чего ей, слышь, тут в таку саму жару делать... я, брат, сам видел, как она чего-то в огонь совала... Ну, я и думаю, вот она, самая-то есть губительница... держи ее, говорю Митричу, а сам побег и заступил ей дорогу... Ты, говорю, такая-сякая, курицына дочь, чем здесь проклажаешься... Ну! А тут сейчас нас ребята обступили... и хотел ее то есть теребить, ну, одначе, я не дал... Нет, говорю, не трожь!.. Мы ее в фартал сволочем. Не надо, бают, в фартал, мы ее сами сейчас порешим, спечем... И так на нее прут... ну! Мне, значит, и обидно стало... так как я говорю, как по правилу следует... Размахнулся я, и тут Федьку Лизуна съездил... точно это, правда истинная, ваше благородие... виноват! Как ты, говорю, такой-сякой... каку мочь имеешь... так поступать... и сейчас же Митрич подошел... мы подхватили, значит, их милость под руки и поволокли... Ну, знамо дело... народ прет, галдит... их милость упорствуют... вытащили мы их до Мучного... тут городовой подошел к нам и вот их благородие. -- И он указал на меня.

-- Ну, пошел вон, вон, ракалия! -- И помощник частного неистово затопал ногами... Мужик медленно повернулся и вышел.

-- Вот, изволите видеть, -- обратился ко мне помощник. -- Вот этак мы теперь почти каждый день возимся с этим народом... и ничего тут не поделаешь... просто голову потеряли... позвольте попросить их подписать показание. -- И он обратился к Жени.

Я приподнял ее со стула, она тихо, шатаясь, подошла и подписала, не читая то, что написал частный.

-- Теперь больше мы вам ненужны? -- спросил я.

-- Нет-нет!.. Вот только адрес их... Вы говорите, что их легальное имя Евгения Павловна Самбунова?

-- Да!

-- Ну! Мы так и запишем... Извините, что обеспокоили... ну, разумеется, народ необразованный.

И он записал адрес Жени: на набережной Фонтанки, дом No 130.

Оказалось, что это в двух шагах от того дома, где жила Геся.


## XLII


Когда я вывел Жени на улицу и усадил ее на извозчика, то она точно остолбенела или, по крайней мере, пассивно исполняла все, что я говорил ей.

Я отвез ее на ее квартиру. Она занимала угол на чердаке, за ширмами, у какой-то прачки. Грязь и вонь были страшные. Я ужаснулся.

-- Жени! -- вскричал я. -- И вы здесь живете, в этакой гадости и грязи!..

Она посмотрела на меня как-то растерянно и сказала:

-- Да, живу... -- Потом вдруг застонала, зарыдала и грохнулась бы на пол, если бы я не поддержал ее.

-- Жени! Жени! -- вскричал я. -- Не убивайтесь так... Ничего... ведь ничего не случилось.

Она начала рваться из моих рук и отстранять меня.

-- Нет, нет!.. Оставьте, к чему?.. Все кончено! Все... он погиб!

-- Кто он?

Но на этот вопрос я не мог добиться ответа. С трудом мне удалось уговорить ее улечься на постель. (И какая жалкая была эта постель!)

-- Жени!.. Я привез вам от Анны Николаевны... она просила меня передать вам... вот! -- И я достал кожаный портфельчик, который я носил на груди, а вместе с ним снял с шеи фланелевый мешочек с образком. -- Вот вам она посылает триста рублей.

-- Мне не надо!.. Не надо! -- проговорила она сквозь рыдания и оттолкнула деньги.

Я дал ей немного успокоиться.


## XLIII


-- Зачем вы, -- сказал я, -- дорогая моя, отказываетесь от помощи, которую шлет вам любящая, сильно любящая ваша мать?

-- Я не хочу жить на чужие деньги... это неправильно... ненормально... это крепостные деньги... это не мой труд... это кровь и пот бедных крестьян... я хочу жить своим трудом... на свои деньги... Понимаете вы это... или не можете понять?!

-- Жени! Когда вы будете в состоянии жить своим трудом... то и живите... нет ничего лучше, как жить не чужим, а своим трудом... Но разве вы теперь можете трудиться... в таком состоянии?! Пройдет это время... справитесь вы с силами... и тогда работайте, трудитесь. И разве теперь труд ваш оплачивается как следует?.. Смотрю кругом и удивляюсь: как может жить человек в такой обстановке!

-- Многие живут хуже меня... не жалуются.

-- Так вы возьмите деньги, чтоб помочь этим многим...

Но она оттолкнула протянутый мной портфельчик.

-- Они не возьмут чужих денег.

-- Жени! -- вскричал я. -- Вчера одна из ваших "гражданок" украла у меня триста рублей и взамен их оставила мне расписку революционного комитета... Я нахожу такой поступок, как воровство, позорным... гораздо более позорным, чем жить на чужой счет... деньги, от которых вы отказываетесь, скопила ваша мать... она экономничала, изворачивалась в хозяйстве и скопила для вас, с любовью к вам эти деньги... Жени! Дорогая моя!.. Вы делаете несправедливый, жестокий поступок... спросите всех тех оброчников и крепостных, которые дали вашему отцу эти деньги... и они все, я уверен, скажут, что эти деньги ваши.

Она вдруг приподнялась с подушек и всплеснула руками, ее глаза так заблестели, что я не мог смотреть на них.

-- Выслушайте меня, родная моя, выслушайте хладнокровно!.. -- вскричал я. -- Я признаю... в принципе... справедливость ваших убеждений... Вы знаете, что я заклятый враг крепостничества... Сохрани меня Бог, чтобы я защищал его... Но оно существует в его человечной форме в вашей семье... Вы отреклись от этой жизни... Вы избрали другой, более правильный путь... Но вы не рассчитали ни сил, ни средств ваших для борьбы на этом пути... И вы виноваты...

-- Как?.. Чем?! -- спросила она слабым упавшим голосом.

-- Тем, что поступили опрометчиво... Нельзя так круто обрывать старые связи... старое положение... Как по щучьему велению... Это только в сказках делается... И вы наказаны... вы были наказаны... за вашу опрометчивость... Теперь судьба сжалилась над вами... Она посылает вам помощь в виде подарка от крепко, сильно любящей вас матери... Не отказывайтесь же... Не оскорбляйте отказом доброе, чересчур доброе сердце... вашей Анны Николаевны.

И я положил портфельчик подле нее. Она взяла и зажала его в руки.

-- Это мне подарок?.. -- спросила она тихо и злобно. -- И я могу делать с ним все, что хочу...

-- Вы можете жить на него чище, удобнее, чем вы живете.

-- Это мои деньги, и я могу распоряжаться ими, как я хочу... -- И вдруг она протянула их мне. -- Возьмите же их... Я отдаю их вам взамен тех 300 рублей... которые у вас отняли... потому что вы не хотели отдать их добровольно... Возьмите же их... И не говорите, что вас обокрали.

И она протянула мне портфельчик.


## XLIV


Я вскочил со стула и отступил. Такого оборота я никак не ожидал.

-- Жени! -- вскричал я. -- Вы шутите!.. Зачем я буду брать от вас деньги, в которых вы нуждаетесь и которые прислала вам ваша мать?..

-- Так возьмите же вы их прочь... Прочь! И не мучьте меня... Бесчеловечные софисты!.. Прочь!

И она бросила портфельчик, который ударился в холщовую ширму. И отвернувшись к стене, неистово зарыдала.

Я поднял портфельчик и встал около ее кровати. Я понимал, что необходимо дать стихнуть этому пароксизму. Но плач ее не утихал. Она рыдала, стонала и вдруг ринулась с кровати на пол и с диким хохотом начала кататься по грязному полу.

Я бросился к выходу и у какой-то толстой бабы попросил стакан воды.

-- Ах ты матушки!.. -- засуетилась баба... -- Никак выкликать начала... Как же быть-то?.. Стаканчика-то у нас нетути... Вот в ковшичек если...

-- Ну! Давай... хоть в ковш, только скорее... скорей.

-- Сейчас!.. Сейчас!.. Ах ты напасть кака!..

И она зачерпнула из кадки, стоящей в углу за печью, какой-то мутной темной воды. Я бросился с ковшом за перегородку, опрыскал и смочил голову Жени. Она лежала на полу и стонала.

-- Жени!.. Лягте на кровать... Успокойтесь...

Но она молчала и продолжала стонать. Лицо ее становилось бледнее и бледнее. Я взял ее на руки и переложил на кровать как куклу. Она не открыла глаз, зубы ее были стиснуты, и стоны становились слабее и слабее. Я приложил ухо к ее груди. Сердце ее едва билось...

Я снова бросился к помощи бабы...

-- Побудьте с ней, пожалуйста, -- попросил я. -- Я сбегаю сейчас в аптеку... Ее нельзя оставить в этом положении. Вы понимаете, одну...

И я побежал в аптеку, припоминая на ходу разные случаи внезапной смерти или сумасшествия от сильных нервных или психических потрясений.

"И что такое случилось?! Что у нее за тайна!.. Неужели она участвовала в поджоге... Нет! Вздор!.. Это могли вообразить только эти мужичье... Нет!.."

В аптеке я взял нашатырного спирта, эфира, гофманских и валерьяновых капель и спросил адрес доктора. Мне дали три адреса докторов, которые жили в соседстве.


## XLV


Двух я не застал дома, третий -- немец, старичок, только что успел сесть в пролетку, как я накрыл его и повез к Жени.

Дорогой я в коротких словах передал ему всю историю.

Он тщательно осмотрел Жени, которая лежала недвижно, без дыхания, точно мертвая, и прописал внутрь эфир и еще какое-то лекарство и горячие ножные ванны.

Я дал ему три рубля и, выпроводив его, тотчас же принялся при помощи толстой бабы ухаживать за больной.

-- Господи! Господи!.. -- бормотала баба. -- С чего же так с ней? Голубушка!.. Така кроткая да тихая была, и не слыхать ее... Чай, не помрет?.. А помрет, так ведь надо дать знать... в фартал. Тут мало-мало рублей десять надо дать... а то затаскают...

С трудом влили мы ей в рот сквозь стиснутые зубы пятнадцать капель эфира. Налепили горчишник. Баба распорядилась согреть воды в маленьком чугунке. Мы налили ее в кадушку и опустили ей ноги в горячую воду. Через несколько минут легкая краска явилась в ее лице. Губы разжались, она тихо простонала и начала вынимать ноги из кадушки.

-- Не надо!.. Не надо!.. -- проговорила она, не открывая глаз, и улеглась на постели.

-- Жени! Как вы себя чувствуете?.. -- спросил я, наклонясь над ней.

Она вдруг открыла глаза и долго пристально смотрела на меня, как бы собираясь с мыслями и стараясь понять, что с ней, где она и кто перед ней.

Наконец, кажется, сознание вернулось к ней, и она тихо проговорила...

-- Оставьте меня!.. Я спать хочу... -- И снова закрыла глаза.

Я посидел перед ней минут пять-десять. Она дышала ровно. Легкая краска набегала на лицо.

Я встал и тихо вышел, строго наказав бабе, чтобы она ни на минуту не оставляла ее одну.

-- Нет! Нет! Никуда не выйду... Ведь она всю ночь не спала... все писала... А тут где еще до света поднялась и вышла...

Я отправился в ближайший трактир и вспомнил, что это тот самый трактир, в котором я тогда, на прошлой неделе, встретил Засольева. Он и теперь сидел там за кружкой пива и на всех таращил слипавшиеся глаза.


## XLVI


-- А! Земляк!.. -- вскричал он. -- Как поживаешь? Зачем в наше царство заехал? -- И он усадил меня напротив себя за тем же маленьким столом.

Я спросил порцию котлет. Был уже третий час, а я с утра ничего не ел.

-- Ну, что же твоя Геся?.. Попал ты в ее лапы или Господь миловал?

-- Скажи, пожалуйста... что она?.. Открытая развратница с желтым билетом?

-- Ха! ха! ха!.. У ней, брат, всякие билеты... она тебя в яму спустит как пить даст... мы наверно знаем, что она в кутузку ходит... благородной корреспонденцией занимается... но ее, проклятую, шилом не подточишь... она, как вьюн скользкий... поди ты.

-- Послушай, Засольев... не можешь ли ты мне сообщить об некоей... некоей Марье Крюковой... знаешь ты ее?

В это время мне подали графинчик водки и рюмку. Я налил и выпил, Засольев тоже налил две рюмки и выпил одну за другой.

-- Я по пути... -- сказал он... -- с благополучием...

-- Да ведь ты пиво пьешь?

-- Ничего!.. Wein nach bier so rath ich dir... [Вино для пива, поэтому я советую вам...] говорят колбасники. -- Миша! -- сказал он половому. -- Ты оставь здесь Сиволдай Иваныча... пригодится!

-- Так ты не знаешь ли Марью Крюкову... гражданку?..

-- Они все гражданки...

-- Ну, не знаешь ли Евгению Самбунову? -- Этот вопрос я предложил, наклонясь к нему, шепотом и оглянулся кругом.

-- Самбунову... нет, не знаю... а Крюкову... Крюкову... Это брюнетка... тут у Кусихи живет?.. Как не знать!.. Видал... слыхал -- тоже развратница.

Я чувствовал, как при этих словах краска прилила мне к лицу и затем вся кровь отхлынула к сердцу.

-- Не может быть, -- прошептал я.

-- Верно!.. -- подтвердил Засольев и даже ткнул рукой в воздух. -- Это она с этим... Ах, как его... Веневитьевым все воложалась... Ну, он, говорят, вчера успокоился... царство ему немецкое.

-- С каким Веневитьевым?.. Как успокоился?

-- А так... петельку на шейку... и к небесам. -- И он налил рюмку водки, подержал ее в дрожащей руке и опрокинул в рот.

"Он, может быть, врет, -- подумал я. -- Все врет с пьяных глаз".


## XLVII


Я начал осторожно выспрашивать его, но его ответы окончательно запутали меня. Он начал плести пьяным языком такую бессмыслицу, что я постарался скорее оставить его.

"Но, вероятно, в его словах есть хоть малая доля правды, -- думал я. -- Тут (у Жени) есть очевидное горе, отчаяние; может быть, сегодняшний случай на пожаре был кризис, перелом, за которым последует медленное выздоровление".

Я прошел несколько раз по набережной Фонтанки, до Гороховой и назад, и ровно в 6 часов вошел к Жени.

Баба, на которую я оставил больную, оказалась пьяна. Она сидела на вязанке дров и гнусливо мурлыкала какую-то песню. Она могла только указать мне двери за перегородку и пробормотать заплетавшимся языком:

-- Пожалуйте!.. Пожалуйте!.. Очень рады!..

Я вошел. Постель была пуста, на столике лежал листок бумаги, и на нем довольно твердо было написано:

"Прошу в смерти моей никого не обвинять.


Евгения Самбунова".


Я почувствовал, как пол под ногами начал опускаться; не помня себя я бросился к бабе, встряхнул ее так, что она отчаянно завизжала, вылил ей на голову целый ковш воды, но добиться от нее ответа, куда ушла Жени, не мог. Она валилась мне в ноги и бормотала: знать не знаю, ведать не ведаю!

Я бросился вон, сбежал с лестницы. Тихий воздух, ясный вечер как-то освежили меня, но голова жестоко кружилась.


## XLVIII


"Куда идти?.. Кого спрашивать?" -- думал я, и сердце замирало с мучительной болью.

Я вышел на двор и вызвал дворника. Я дал ему целковый и просил указать мне, где была, куда ходила в последние дни Марья Крюкова.

Дворник обрадовался подачке и наговорил мне множество всяких предположений, но на прямой вопрос ответить не мог и только повторял:

-- Кто их знает! Вольная пташечка! Куда захотела, туда полетела.

Об оставленной записке Жени я не сказал ему ни слова.

Я бросился к Гесе на авось: может быть, там что-нибудь узнаю.

Я застал у нее целую компанию, четверо или пятеро человек сидело вокруг стола перед диваном, тут был и тот таинственный господин в золотых очках, которого она называла наблюдательным агентом тайного комитета.

-- А! -- вскричал он. -- Великий единитель и человечник!.. Зачем пожаловали, квартира занята.

Но я не слушая его, схватил Гесю за руку и увлек ее за драпировку. По моему растерянному виду она, вероятно, догадалась, что случилось что-нибудь необычайное.

-- Геся! -- сказал я ей шепотом. -- Я сейчас от Жени Самбуновой... ее нет дома, а на столе у ней лежит записка: "Прошу в смерти моей никого не винить". Геся!.. Может быть, еще не поздно, помоги мне спасти ее, скажи мне, где ее искать... научи.

Она посмотрела на меня задумчиво, помигала глазами и спросила:

-- А зачем же ты хочешь спасать ее? Может быть, ей ничего больше не осталось теперь, как убрать себя, а ты ей будешь мешать.

Я помню, как при этих словах кровь прилила к моей груди; я задрожал; мне хотелось ударить ее.

-- Бесчеловечники! -- вскричал я, стиснув зубы. -- Будьте же вы все прокляты... Человекоубийцы противные!

И я выбежал вон и хлопнул дверью.

Сзади меня раздался гомерический хохот.


## XLIX


Не помню, как я очутился на Садовой. Пожар уже стихал, но дым еще курился то там, то здесь. Он шел со Щукина двора и тихо полз вокруг обгорелого здания. Все было полно беспорядка, хаоса, разрушения.

Помню, я прошел в Мучной переулок, к тому месту, где я поднял Жени с тротуара... Оттуда я отправился в участок с слабой надеждой, что там, может быть, что-нибудь известно о судьбе ее. Но в участке я никого не нашел, кроме маленького ламповщика, который, свернувшись клубком, спал крепко на подоконнике.

"Господи! -- думал я. -- Куда идти, к кому обратиться?!"

Порой мне представлялось, что записка ее есть просто отвод глаз, что она хотела избавиться от меня, от своих родных... Это предположение так понравилось мне, что я долго развивал его. Мне казалось, что и в ответе Геси, и в хохоте ее гостей была насмешка над моей недогадливостью. Разгоряченный этой мыслью, я снова бросился к Гесе... "А может быть!.." -- думал я, и сердце билось надеждой.

Я живо представлял себе отчаяние и доброго Павла Михайловича, и еще более доброй Анны Николаевны. "Что я им скажу?! -- думал я... -- Как я открою им?.. На это, может быть, способны они -- эти бесчеловечники..."

Я снова прошел в Горсткину улицу.


## L


Сверх ожидания, я застал Гесю дома. У нее сидел какой-то молодой человек, низенький, коренастый, с большой головой и громадным лбом, на который спускались коротко обстриженные и гладко причесанные волосы...

-- A! -- вскричала Геся!.. -- Ругатель беспутный!.. Нашел твою Жени или нет?

Я молча сел на стоящий подле нее стул. Я был измучен более душевно, чем физически. Вероятно, эта усталость и страдание отражались ясно и на лице моем, так что Геся сочла долгом сказать мне несколько слов в утешение.

-- А я удивляюсь тебе! -- сказала она. -- Ты воин... и такая баба!.. Разве тебе не приводилось быть в деле и подле тебя не падали раненые и убитые?

-- Геся! -- вскричал я. -- Не мучь меня!.. Я и так измучен... Я заклинаю, умоляю тебя... скажи: что с Жени?

Она посмотрела на меня серьезно. В ее холодных глазах промелькнуло, казалось мне, чувство сострадания. Она всплеснула руками и вскричала, смотря на большелобого незнакомца.:

-- Ах! Какой он странный!.. Пойми ты, что ни я и никто не имеют права вмешиваться в чужую жизнь и в чужие чувства... Если бы она сама, твоя Жени, просила бы меня помочь, это дело другое... А то... Как же можно?! Насиловать чужую волю и влезать собственной особой в сердце другого... От этого и все неустройства и все гадости, от этой вечной опеки каждого над каждым... Оттого и свободы нет, что мы друг за другом глядим и друг друга тесним...

-- Она ведь последнее время жила с этим Веневитьевым? -- спросил наш собеседник.

-- Ну да... У них там шел свой роман... Они наслаждались и утешались, а сегодня поутру он убрал себя... Вот и она за ним последовала. Что же мы тут можем сделать?.. Только напортить и навредить! -- Последние слова она обратила ко мне.

-- Может быть, она пошла к нему на квартиру?.. Чтобы вблизи его тела... -- сказал наш собеседник.

-- А где он жил? -- спросил я... -- Вы, может быть, знаете?

-- Знаю... Да не угодно ли, я провожу вас?.. Мне нечего делать... В Комитете я не участвую... Особая статья.

Помню, я несказанно обрадовался этому предложению, этому проблеску участия. Хотя он ничего не обещал. Но человек, кажется, так устроен, что не может жить без участия другого. Не это ли -- начало общественной связи?..

Я молча слегка пожал руку Геси.

-- Желаю ж вам успеха! -- сказала она.

И мы отправились.


## LI


-- Вот, изволите видеть, -- начал мой спутник, когда мы спустились с лестницы. -- Они никак не могут согласиться со мной (я тотчас понял, что это "они" -- были они -- бесчеловечники), что силой человечности можно гораздо больше сделать, чем одними внешними, чисто физическими, материальными силами... У них только и есть: револьвер, огонь, топор... Сами же говорят о неудобствах насилия, а между тем все творят посредством насилия.

Я невольно остановился и посмотрел на него.

-- Это моя мысль!.. -- вскричал я. -- Мы удивительно... удивительно сошлись с вами.

-- Да и каждый сойдется, кто хоть немного, хладнокровно подумает о положении дел. -- И он смотрел на меня в упор его добродушными маленькими глазками и говорил как-то удивительно просто, слегка пришепетывали жестикулируя. -- Ведь вот возьмите времена Александра I, времена декабристов... О чем они мечтали? Об олигархии... О гегемонии дворянства... А они, теперешние реформаторы, скрипят зубами на дворянство и сами мечтают тоже об олигархии, только о другой -- об олигархии интеллигенции. Им тоже хочется наверх встать и править, и управлять... Да, господа "граждане"!.. Помилуйте!.. Вы интеллигентный народ... вы изучите сперва Россию... вы пройдите ее вдоль и поперек... Ведь вон... до Тенгоборскаго... Мы не знали... Что у нас есть, какие производительные силы работают в государстве... Узнайте все досконально... А вы не знаете, что это за сила, которой вы хотите управлять... Ведь поверите ли, до чего у них все это глупо, по-детски... Они мечтают о республике... Только бы нам, мол, устранить... И все переменится, как по щучьему велению... Да ведь помилосердствуйте!.. Ведь он -- народ православный -- он сейчас же посадит вам, ну хоть Гришку Отрепьева... Место свято -- не будет место пусто... Поверьте!.. Вы посмотрите, какая вера и упование в нем, в этом простом народе, которого вы презираете с высоты вашей интеллигенции... Вы слышали, что было здесь давеча утром... на пожарище?

-- Нет, не слыхал.

Он остановился и, придерживая меня за рукав пальто и понизив голос, рассказал о том, как Государь приезжал на пожарище и пробирался к месту пожара и как народ окружил его и со слезами умолял его не подвергать жизнь свою опасности.

-- Поверите ли, -- говорил он, -- эти темные массы с такой теплой любовью отнеслись к Государю... Я сам это видел... Один какой-то мужичок с косую сажень... Когда государь сел на лошадь... (он хотел верхом проехать на пожар), так он обхватил его ногу и ревет, плачет, как маленький ребенок... Ты, говорит, наша надёжа!.. Наше солнце!.. Вот это я понимаю!.. Это действительно сила... Это не револьвер... Не топор... Да где же им управлять этой силой!.. Куда!! -- И он в негодовании махнул рукой.

Я помню, что как-то смутно сочувствовал его словам, а, в сущности, был весь переполнен страхом и надеждой. Участь Жени не выходила у меня из головы. И мне все казалось, что время тянется медленно и что все (и он в том числе) вовсе не тем заняты, чем следует, и что главный вопрос теперь в ней -- в Жени... Что она: жива или нет? Ее жизнь -- вот вопрос!

-- Послушайте, -- сказал я, -- где живет этот Веневитьев?

-- А довольно далеко отсюда... на Песках, в Слоновой улице.

-- Так возьмемте скорей извозчика и поедемте.

-- Возьмемте.

Извозчик попался нам очень порядочный, я посулил ему целковый на водку, и он буквально скакал и в 20 минут довез нас до квартиры Веневитьева. Он жил в одном из тех деревянных домов, у которых большой двор представляет целую кучу маленьких чуланчиков, хлевушков, клетушек и галереек. В то время санитарного надзора не было, и грязь и вонь на этом дворе были невообразимые, это была одна сплошная помойная яма.

Мы вызвали дворника и спросили его, не была ли здесь Марья Петровна Крюкова.

-- Как же была, была.

-- Когда? Давно ли? -- обрадовался я.

-- А не больно давно... так, с час тому времени.

-- Куда же она ушла?

-- А не знаю. Побыла, знашь, у его в квартире... и ушла... Его, знашь, свезли в Николаевский... там натомить будут, сказывал квартальный.

-- Пойдемте, -- сказал я, -- может быть, мы найдем ее там... тут ведь недалеко Николаевский.

И мы отправились, но в Николаевском госпитале никого не нашли, и мертвецкая была заперта. Был уже 9-й час в исходе.

-- Куда же ехать?.. Где искать? -- спрашивал я себя в отчаянии. -- О! Если бы я знал ее жизнь! Кто у нее были подруги, друзья?!

-- Что мы будем делать?! -- спросил я в отчаянии моего спутника.

-- Главное... до конца не теряйте надежды и крепко верьте!.. Убить себя не так легко, как кажется. Если она нашла силы прийти сюда и потом спутешествовать в госпиталь, то поверьте, что она вернется на квартиру... отложит смерть до последней минуты... до того, когда его зароют в могилу и у нее ничего не останется... ничего...


## LIII


Какая-то смутная, неопределенная надежда явилась в сердце. Мне кажется, что оно так уж устроено, сердце человеческое, чтобы успокаиваться на первом попавшемся предлоге, на первой возможности выйти из тревожного состояния.

Мы с моим успокоителем пошли по Конногвардейской улице, и он снова пустился в длинные филиппики против "бунтарских увлечений".

-- Это все оттого, -- говорил он, -- что кровь молодая не любит застоя, требует работы, нервы дрожат, сердце стремится к идеалу, к правде... Как же тут не хвататься за топоры, за нож и огонь!!

Я напомнил ему французские революции.

-- Так ведь это что же-с? -- возразил он. -- Ведь это тоже бродильная нация. У них уж от природы нервы всегда дрожат и кровь ходуном ходит. Им уж по самой природе нельзя остановиться и успокоиться... И поэт сказал, помните:

Француз дитя!

Он вам шутя

Разрушит трон

И даст закон.

А это что же?.. Что же, Господи?! Какое-то безумие, сумасшествие... пироманя... Жечь!.. Разрушать... и не знать, чем заменить, что построить и как построить! Ведь это дети ломают игрушки... Пироманы все жгут... это какая-то вакханалия... Все опьянены и только ждут, страстно ждут... кого... чего?! Трупа, разрушения!.. Ведь Бог наш... Бог живых, а не мертвых!.. Чего же они добиваются?.. Свободы!.. Кажется, этой свободы теперь довольно им... слишком довольно, делают что хотят... вполне и без препоны.

-- Послушайте! -- сказал я, резко вдруг останавливаясь посреди тротуара. -- Послушайте! Ну, если мы не найдем ее?

И сердце у меня опять сжалось с мучительной болью.

-- Верьте!.. Говорю вам: верьте!! Я почти убежден, что она теперь дома... дает волю слезам... Ведь перед кризисами всегда следуют слезы.

-- Пойдемте к ней, пожалуйста... -- попросил я. -- Извините, что я вас... так эксплуатирую.

-- Ничего... не стесняйтесь... я ведь не торгую моей помощью... даром получаю, даром и даю.

И мы отправились на Фонтанку, и опять новая смутная надежда явилась в сердце. Я чувствовал, что я бессознательно прибавляю шагу, тороплюсь... а может быть?..


## LIV


Собеседник не уставал говорить, а я смутно, урывками слушал и не слушал его. Иногда он высказывал мысли и мнения, до того сходные с моими, что я невольно останавливался и говорил:

-- Это правда... правда!

Увлекшись невольно, я передавал ему всю историю Жени. Рассказывал о ее семье, рассказывал о наших планах, кружках. Многое он одобрял, но во многом находил неопытность, увлечение. Вообще это был человек неординарного ума и глубокой наблюдательности.

У него не было определенной профессии. Единственный сын одного из протопопов наших захолустий, круглый сирота, он сумел сберечь капитальчик, который оставил ему отец, и жил процентами. Он ничего не делал, но говорил, утешал где мог, вразумлял, наставлял; он говорил, что теперь, пока идет бурда, и ему ничего делать... не стоит. Звали его Петр Степаныч Нерокомский.

-- Помилуйте! -- говорил он. -- Теперь в деловом мире поднимаются и назревают два великих вопроса: с одной стороны... подземный змей... это пятое рабочее сословие, а с другой, еврейство... Мы опять приходим к старому... Если мы еще не в положении древнегреческих илотов или египетских рабов, то мы будем ими... непременно будем... Мы будем работать на Израиль... в отместку за то, что он работал когда-то на египтян... О! Поверьте мне, что история ревниво оберегает свой всемирный круг возмездий... Око-за-око! Зуб-за-зуб!..

И я, пользуясь этим поворотом, рассказал ему мое знакомство с еврейским миром.

-- Помилуйте! -- говорил он. -- Это владыки!.. Владыки ассирийские и вавилонские!.. Это Гоги и Магоги!! Кто победит: рабочие или евреи?.. Это только одни близорукие не видят... Это страшный, ужасный, роковой вопрос... Мир делится на два воинствующих лагеря...

-- Вы забываете буржуазию, -- сказал я.

-- Да это и есть еврейство! Жидовство!.. Одни и те же стремления: задавить, поглотить, нажиться!!


## LV


Мы остановились. Мимо нас спускались к Фонтанке пожарные. Усталые лошади шли шагом, еле плелись. Колокольчики звенели как-то тихо и редко. Да и сами серые меднолобники, очевидно, дремали на козлах.

Я оглянулся кругом. С севера поднимался резкий, холодный ветер, и я чувствовал, как внутри меня все дрожит.

Помню, Нерокомский заметил мне заботливо:

-- А вы довольно легко одеты... Погода меняется... Того и гляди... настанет осень среди лета...

Помню, городской шум утихал. Отрывочные, неопределенные звуки доносились из какого-то далека, Все небо порозовело, вся набережная была пустынна. И только в одном месте, около Измайловского моста, толпился народ. Одни стояли на панели и смотрели вниз, другие столпились на лестнице и все стояли молча.

Помню, как только мы подошли к этой толпе, словно кто-то вдруг толкнул меня прямо в сердце. Точно в каком-то сне, я вспомнил такую же толпу, на набережной, у воды и вытащенную из нее утопленницу.

В одно мгновение, не помню как, я растолкал стоявших и сбежал вниз, на небольшой плот. На нем была кучка народа, я пробрался вперед. Передо мной лежала она -- Жени.

-- Шабаш, ничего не поделашь! -- говорил один высокий мужичина в красной рубахе, по-видимому дворник. И он отирал пот рукавом рубахи.

-- Как ничего не поделаешь?! -- вскричал я, быстро догадавшись, о чем они говорили. -- Давай, братцы!.. Выноси ее наверх! Там больше простора.


## LVI


И я вместе с Нерокомским, который сбежал вслед за мной, подхватили несчастную под мышки. Она вся была мокрая и вода текла с нее, как из губки.

В одно мгновение, не знаю как, мы внесли ее наверх и начали качать... Какой-то чиновничек в вицмундире, доктор, как потом оказалось, распоряжался нашими действиями.

Какая-то баба причитала и голосила и всем рассказывала одно и то же:

-- Матушка! Голубушка наша! Христова угодница, видно невтерпёж пришлось!.. Иду я, знашь, по тротуару-то, а она впереди меня идет и шатается, шатается... болезная. Что, думаю, больна аль пьяна, дака я догоню, погляжу... Пошла, знашь, скорей... А она до лестницы-то дошла скорехонько, скорехонько сбежала и прямо с разбега... бултых!.. Так у меня все инда жилки затряслись... Владычица!.. Что, мол, тако?.. Добежала я до лестницы, а вниз-то боязно сойти... И вдруг она вынырнула и таким тихим голоском, ровно говорит: "Спасите!" Тут уж я принялась кричать не в свою голову... Люди Божьи, кричу. Христа ради!.. Спасите!!!

Мы все между тем откачивали ее. Голова моя кружилась. Я чувствовал, как во рту у меня горкло и губы слипались. Холодный пот выступал на лбу.


## LVII


-- Стойте, господа, -- сказал доктор. -- Вот что! Несите ее ко мне, тут недалеко. Мы попробуем ее воздухонагнетательным прибором... у меня есть прибор такой.

И мы перенесли ее в квартиру доктора. Двое городовых или будочников провожали нас.

В квартиру доктора вошло только четверо из нас, которые несли ее. Остальных не пустили.

Тотчас же мы развернули и поставили посредине два ломберных стола. Доктор придвинул к ним свой аппарат. Он разжал каким-то инструментом стиснутые зубы утопленницы и вставил в него концевую трубку аппарата.

-- Вертите, -- сказал он.

И мы начали вертеть колесо. Через несколько минут он остановил.

Он расстегнул ей грудь, распахнул корсажик, разорвал рубашку и начал втирать рукой снизу вверх, к горлу, то с того, то с другого бока. Он тер с четверть часа. Мы все молча стояли и смотрели. Все, кажется, надеялись, что жизнь еще теплится, не угасла, что смерти еще нет здесь.

Я взглянул на моего спутника.

Мне кажется, он шептал: верьте!

-- Ну! -- сказал тихо доктор, отирая пот и не обращаясь ни к кому в особенности. -- Мы сделали все, что велит долг и наука... Эй! Кто тут?! Абрам!.. Надо в покой...

-- Доктор! -- сказал я. -- Позвольте еще одну минуту... Повремените! -- Голос мой дрожал и прерывался.

Он посмотрел на меня пристально.

-- Вы что же, родственники ее будете, что ли? -- спросил он.

-- Нет! Но я знаю всю семью, ее отца, мать. -- И при этом слове, "мать", я чувствовал, как слезы прихлынули мне к глазам и полились.

-- Я сам как будто сомневался, -- сказал тихо доктор, смотря на ее обнаженную грудь и ее лицо. -- Если б здесь было удушье... если б она захлебнулась, то была бы синева в лице. А вы смотрите!.. Ни кровинки, и зубы стиснуты. Это что-то нервное... Syncope.

И он замолчал, и все молча смотрели на нее.

Я прикрыл ее грудь платком.

"Точно мертвую, -- подумал я... -- Да неужели она еще жива"? И мне вспомнился припадок с ней сегодняшним утром.


## LVIII


К доктору подошел будочник, и он послал его за квартальным, а затем ушел во внутренние комнаты, и все разошлись мало-помалу. Остались только мы с моим спутником. Через полчаса пришел квартальный и принялся за составление протокола. Я сказал ее имя и фамилию.

Голова моя кружилась, сердце ныло, ноги дрожали, я машинально опустился на близстоящий стул, машинально засунул руку в боковой карман и вынул из него баночку с эфиром, ту самую баночку, которую я сегодня утром, впопыхах, сунул в карман и забыл о ней.

Я быстро поднялся со стула и подумал: "Все равно если не поможет, то и не повредит". Я поднёс баночку к ее носу.

Я держал минуту или две. Лицо ее так же было покойно, мертво, ноздри не шевелились и не дрожал ни один мускул. Нерокомский заботливо и участливо, пристально следил за моими движениями.

-- Вы бы того, -- посоветовал он шепотом, -- платок намочили эфиром и положили бы.

Не сознавая ясно, что говорит он, я выдернул платок и опрокинул на него баночку. Я хотел слегка смочить его, но руки не слушались, и вся баночка вылилась.

Он взял у меня платок и положил его на нос и на рот ей. Сильный, резкий запах эфира понесся по зале.


## LIХ


Мы молча стояли и смотрели. Мы ждали. Петр Степаныч смотрел на нее каким-то сосредоточенным, свирепым, казалось мне, взглядом. Он точно магнетизировал ее.

"Он, верно, проклинает ее за ее самоубийство", -- подумал я.

В комнате была удивительная, почти полная тишина. Только в передней громко зевали будочники; у меня кружилась голова, меня качало, как будто сознание покидало меня. Но вдруг я очнулся.

-- Смотрите! Смотрите!.. Видите!.. -- шепотом быстро говорил мне мой спутник.

Я взглянул на ее лицо. Оно краснело или, лучше сказать, темнело в темноте вечера.

В следующее мгновение ее грудь начала медленно, медленно, но высоко подниматься, и из нее вырвался вздох, с каким-то глухим хрипом в горле. Она поднесла руку к платку с эфиром и тихо стянула его. Затем повернула голову набок, снова тяжело вздохнула и начала дышать сильнее, глубже, чаще, с тихими стонами.

Мой спутник взглянул на небо и перекрестился большим крестом, а вслед за ним я сделал то же и затем стремглав побежал к доктору.

-- Доктор! Доктор! -- зашептал я с радостью, бросаясь во внутренние комнаты. -- Доктор! Она жива... она дышит, -- говорил я шепотом, точно боялся разбудить ее.

Он сидел за письменным столом; на нем был старый истасканный студенческий сюртук Медико-хирургической академии.

Он быстро вскочил, и мы вошли в залу, а Нерокомский уже держал ее. Она прислонилась головой к его плечу.

Доктор взял ее за руку и пристально, смотря на ее лицо, с закрытыми глазами щупал ее пульс. Она дышала тяжело и медленно и вся тряслась и дрожала.

-- Доктор! -- сказал я ему тихо. -- Нет ли у вас чего-нибудь теплого... закутать ее... Ветер теперь такой холодный.

-- Сейчас... я поищу, -- сказал он.

И он дал мне старую студенческую шинель. Мы закутали ее в эту шинель и при помощи будочников снесли на улицу. Будочник скричал извозчиков. Я посадил ее на одного, на другого сел Нерокомский.

-- Я провожу вас, -- сказал он, и мы отправились. Я повез ее к себе в номер, бережно и крепко поддерживая ее.


## LX


Мне теперь живо представляется пережитое тогда мною. Я помню все страстные ощущения, перенесенные мною на Кавказе и в Севастополе. Но, мне кажется, ни одно из них не было сильнее, радостнее той минуты, когда я убедился, что она жива, что жизнь ее вернулась.

Я помню, как я тогда вез ее, закутанную в шинель, прижимая ее к себе и думая, как будут рады Анна Николаевна и Павел Михайлович.

Привезя ее к себе, я поместил ее в свободный номер (благо нашелся такой). Ее раздели, уложили в постель. На все мои вопросы она упорно молчала и покорно выполняла все, что ей говорили. Это был вполне пассивный субъект. Я нашел коридорную горничную, и она провела ночь с ней, в ее номере.

На другой день я не узнал ее. На вид она казалась лучше. Но с ней был жар. Она не могла понять самых простых вещей. Я бросился к доктору.

По отзыву хозяйки и Петра Степаныча (который пришел ко мне с раннего утра), доктор Г., ассистент одного из медицинских светил, -- был вполне надежен в этом случае.

Он приехал и сказал, что через два-три дня только можно определить болезнь. А через три дня объявил, что у ней Febris recurrens -- возвратная горячка, осложненная еще какими-то мозговыми страданьями. Он предупредила меня, что положение ее крайне опасно, что ей нужен абсолютный покой. Он прописал ей обвертывания холодными мокрыми простынями, глотанье льду и на голову, если будет бред усиливаться, -- непременно и обязательно рубленый лед.

-- А там, -- сказал он, -- что будет?.. Может быть, натура сама переработает.

Мы с Нерокомским не оставляли ее ни на одну секунду. И дни, и ночи, чередуясь, проводили у ее постели.


## LXI


Я теперь только вполне узнал, какая бескорыстная, глубоко любящая натура была у этого человека. У него, кажется, не было особенных привязанностей к жизни, они были схоронены. Но он любил всех, и с такой лаской и горячностью отзывался на каждый сердечный призыв больной души. Он помогал всегда и всем чем только мог. Я как теперь смотрю на его небольшую, несколько сутуловатую фигуру, на его неизменно добрую, какую-то наивную улыбку. "Откуда, -- я думал, -- взялось у него столько глубокой и искренней привязанности к людям?!" И странно! Его принимали все, даже люди самых противоположных озлобленных партий, и как-то индифферентно или благодушно-насмешливо относились к нему. Все звали его "наш юродивый". "Господи! -- думал я иногда. -- Да не сосредоточивается ли в этом юродивом то, чего недостает и недоставало людям во все века и времена -- искреннего и чистого, братского сердца, любящего и простого?!"

В нем был один надоедливый недостаток. Он был болтлив через меру, лучше сказать словоохотлив. Он как будто стремился к тому, чтобы в сердце не оставалось ни одного невыговоренного слова. Очень часто, с первых же слов его завязывался неразрешимый спор, и его жестоко, грубо обрывали за его мнения. Он вдруг замолчит, как-то потупится, пожмет плечами и стушуется, а его противник взглянет на него с презрением и отойдет самодовольный. А через час уже он хлопает его по плечу и говорит:

-- Ах ты наш блаженный, юродивый, верующий!! -- И смеется и улыбается также и Петр Степаныч.

Для всех он был действительно "наш" и был "человеком". И вот эта необычайная ясность и незлобивость, мне кажется, притягивали всех к нему.

Он часто говорил: я делаю-с что могу, а горами двигать не могу. На это необходима не единичная сила, а национальная... А где же она, эта сила-с?

И действительно, где же была эта сила?

В подъемах народного духа, во время общих, государственных бедствий, войн -- во время патологических состояний?

Где же скрывалась эта сила в нормальном, обыденном состоянии?

Помню, тогда этот вопрос сильно занимал меня. Он слишком близко касался нашего кружкового дела.

Я ставил его ребром перед Нерокомским, но он ничего не мог ответить.


## LXII


-- Что мы знаем?.. Мы только знаем здесь, что ничего не знаем, -- говорил он. -- Если б мы знали, где источник этой силы, то давно бы эксплуатировали ее и сам источник весь бы заплевали и об... (он любил грубые, но сильные выражения), так что никакие санитары не очистили бы его... Идем, как волы... жуем жвачку и шагаем, шагаем... раз, два!.. раз, два!..

Помню, этот разговор был в комнате нашей больной. Он при этих словах зашагал по комнате медленной развалистой походкой, ковыляя то на ту, то на другую ногу.

-- Ссс! Тише!.. -- сказал я ему и указал на Жени, которая была постоянно в забытье или бормотала что-то непонятное. Только один раз, она глухо, тихо вскрикнула: "Мама!" и замолкла.

Я долго стоял над ней, наклонясь, но она молчала и только дышала часто и отрывисто, постоянно облизывая сохнущие, растрескавшиеся губы.

На десятый или одиннадцатый, не помню, день вечером она лежала пластом, не шевелилась, дыханья почти не было, пульс едва-едва бился. Доктор прописал мускус и сказал, что зайдет рано утром.

-- А вы, -- сказал он, -- поддерживайте теплоту в ногах и в руках и приготовьте бутылочку шампанского, только иностранного.

Мы молча сидели с Нерокомским и тупо, томительно ждали.

Помню, в этот вечер горничная вошла и позвала меня.

-- Какая-то барышня вас спрашивает, -- сказала она шепотом. -- Они в вашей комнате.


## LXIII


Я пошел к себе, оставив Нерокомского подле больной.

У меня в номере на диване сидела Геся. Я не вдруг узнал ее в темноте вечера. Лампа была завернута и тускло освещала предметы.

-- Что? -- спросила она, -- не узнал?.. Забыл свою матримониальную супругу?..

-- Что вам нужно?! -- спросил я. -- Говорите скорей, мне положительно некогда.

-- А!.. Тебе некогда?.. А ничего же мне не нужно!.. Я пришла только по поручению отца. Он послал меня спросить, что же ты будешь у него или нет?.. Он тебя ждал в прошлый четверг... долго ждал... целый вечер ждал... И это же не по-джентльменски... обещаться, просить быть дома и не прийти.

-- Скажи твоему отцу, что никогда, никогда к нему больше не приду... слышишь! Ни к нему... и ни к кому из вас... бессердечных бесчеловечников!!

-- Как!.. -- вскочила она со стула. -- За что же это?.. За то, что мы заботились о твоем просвещении?.. Старались сделать из тебя разумного?..

-- Не надо мне ваших забот и вашего разума, -- вскричал я. -- Не нуждаюсь в них и одного желаю, чтобы вы все, весь ваш жидовский кагал оставил меня в покое... сделайте милость! Пожалуйста!.. -- И я обеими руками показал ей на дверь, приглашая ее уйти.

Она страшно побледнела, быстро вскочила со стула, подбежала к двери и, распахнув ее, закричала:

-- Дурак! Дурак и дурак!.. Оставайся же как был... дураком помещиком!! Мы и без тебя найдем дорогу куда нам нужно...

Последние слова она очевидно выронила в бестактной злобе, но я поднял их и припрятал.

"А! -- подумал я. -- Презренная сволочь!.. Так я, значит, был нужен тебе... погоди же... я таки проникну в твою каббалу поганую!"

И, выпив залпом стакан воды, я опять скорее пошел к Жени.


## LXIV


Я увидал, что Нерокомский стоит, наклонясь над ней, и как только я вошел, он погрозил мне.

Сердце во мне вдруг упало, и вся моя злоба на жидовский кагал сразу отлетела от меня.

"Что же?.. Неужели отходит?!" -- подумал я и быстро, на цыпочках, подошел к кровати.

Нерокомский схватил меня за руку, отвел в сторону и, с трудом дыша, с робостью проговорил:

-- Кризис! -- И перекрестился.

-- Почему ты думаешь? -- спросил я.

Он подвел меня к ней.

Она тихо, чуть слышно стонала, но дышала ровно, глубоко, и на всем лице ее выступил сильный пот.

-- Видишь, видишь?.. -- допрашивал он.

Но мне не верилось.

Я опустился на стул и ждал, что все это временное возбуждение после мускуса и шампанского сейчас же кончится, она снова побледнеет и перестанет дышать.

Мы молча сидели несколько минут, целых полчаса, он несколько раз порывался заговорить со мной, но, очевидно, боялся разбудить ее. Почти всю ночь мы провели у ее постели, не отходя ни на шаг. Рано утром приехал доктор, и по его лицу я уверовал, что опасность миновала.

-- Вот что только, -- сказал он мне уже в коридоре. -- Может произойти опять рецидив... Эти горячки неимоверно склонны возвращаться... Главное теперь -- поддержать ее силы. -- И он еще раз передал мне, как и чем поддерживать и восстанавливать эти силы.

Но рецидива с ней не было, по крайней мере вскоре. И с этого самого дня она начала быстро поправляться.

Следуя указанию доктора, я ничем не напоминал ее последнее прошлое, катастрофу, которая довела ее до самоубийства. Порой она как будто вспоминала что-то, но это что-то, очевидно, представлялось ей до того страшным, что она сама гнала его скорее из своей ослабевшей и плохо работавшей головы. Инстинкт жизни делал свое дело.

Я заметил, что она с удовольствием мечтает о возвращении домой, вспоминает свое детство, мать и отца, но, видимо, все это чувство было еще слабо, болезненно... Все ощущения и самая мысль трудно складывались.


## LXV


Так прошла целая неделя или дней десять. Она уже начала вставать с постели. Раз, утром, я нашел ее в слезах.

-- Что с тобой, Жени?! -- вскричал я. -- Мы уже дня три говорили друг другу "ты". -- Зачем эти слезы?.. Тебе теперь не нужно волноваться.

-- Я вспомнила, -- сказала она и заплакала. -- Я вспомнила... как он был добр...

-- Кто он, Жени?

-- Он... Виктор... Как он боялся умереть, потому только, чтобы не огорчить меня... Он только одного искал и одним жил... чтобы добыть людям счастье. -- И она еще сильнее заплакала.

-- Жени! Жени! Живи для того же самого, для чего он жил... хоть я не знал его, но я верю... Я хочу верить, что он был достоин, вполне достоин твоей любви... Будь тверда... Каждый из нас должен надеяться на лучшее... В семье твоей ты найдешь ту любовь, которой недостает людям для их правильной, нормальной жизни.

Она повертела головой и, не отнимая платка от глаз, прошептала:

-- Это нельзя... Невозможно... Эта любовь, семейная любовь -- эгоизм.

-- Жени, ведь нельзя так жить... без любви, без надежды...

Она пожала плечами и прошептала:

-- Другой жизни нет.

-- Как нет?.. Нет жизни без любви... Без любви -- мертвечина!.. Только одна любовь освещает и согревает... Припомни Бурдильена:

Но нет любви -- и гаснет жизнь,

И дни плывут, как дым...

Это вы, "граждане", совсем напрасно делите любовь на эгоистическую и альтруистическую... Всякая любовь эгоистична... Всякий человек любит потому, что это ему нравится, приятно... И чем больше человек любит, чем он добрее, тем больше любят его и другие... Тем больше он может сделать добра и себе, и людям... Это верно... это истина...

Она ничего не ответила, отерла глаза и долго, пристально смотрела на меня, затем протянула мне свою горячую руку, и я подал ей свою.

-- Ты добрый! -- сказала. -- Ты мой искрений, любящий друг?.. Да?. Ты любишь меня?..

-- Люблю как доброго, дорогого друга.

-- И я попробую, постараюсь полюбить тебя так же. -- И мы сидели довольно долго молча. Несколько раз я старался освободить мою руку из ее руки, но она нервно, как-то судорожно сжимала ее. И я боялся, что она опять расплачется, расплачется истерически. Я чувствовал, что на нее подействовали не мои убеждения, но просто желание чем-нибудь и как-нибудь заглушить, пересилить в себе гнетущую, щемящую пустоту сердца и безвыходность.


## LXVI


-- Жени! -- сказал я... -- Ты мне ни разу не сказала о Саше, что с ним? Где он?.. Здесь?

Она повертела головой.

-- Он там.

-- Где там?

-- У повстанцев...

-- Но ведь восстание почти кончилось?

-- Да!.. Кончилось... Он, верно, бежал за границу... Убит? Я не знаю... Я давно уже не получала от него никаких известий.

-- Это надо разузнать, -- тихо проговорил я.

Через несколько дней она опять заговорила о Веневитьеве, но на этот раз уже спокойнее. Тяжелое воспоминание, видимо, уже покрывалось саваном забвения. Жизнь вступала в свои права. Но все-таки это воспоминанье кончилось слезами и рыданиями.

Затем прошло еще несколько дней, и раз вечером она передала мне всю роковую историю ее любви, весь ее роман. Они встретились случайно, на одном из заседаний их фаланстеры, и случайно проговорили почти целый вечер. Тихий, скромный, застенчивый, Веневитьев был убогим тружеником литературной богемы. Кроме того, он был педагогом и давал частные уроки. На Жени он произвел сразу глубокое и неизгладимое впечатление. У него был довольно правильный склад лица. Мягкий, симпатичный голос, мягкие светло-русые волосы и большие голубые, задумчивые глаза. В нем было больше женственности, чем крепкого мужского склада, и в своих взглядах он был так же мягок, но упорен в своих крайних убеждениях. Фон этих убеждений был безнадежный, глубокий пессимизм. Строгий стоик, почти аскет, в своей внешней жизни он был фанатичным поклонником Будды, но его учению не верил. Для него нирвана была полна уничтожения. В загробное странствование человека, в его переселение он не верил, и вся религия монгольского Сати-Муни для него суживалась только в земном, нравственном учении. Одним словом, он был крайне упорный скептик.


## LXVII


Уже несколько дней Жени постоянно мечтала о возвращении домой, доктор сказал, что через неделю, несмотря на ее слабость, можно будет везти ее. Она так похудела и переменилась, что трудно было узнать ее. Глаза ее стали большими, навыкате, и смотрели с такой безнадежной грустью. Каждый день она спрашивала: скоро ли?.. И мы с Нерокомским должны были постоянно утешать ее и даже обманывать, как ребенка.

Я уже давно получил деньги из деревни, собрался. Но тут случилось одно непредвиденное обстоятельство, которое задержало наш отъезд.

Почти каждый день и целый день я проводил у постели больной. Дела у меня не было, и я утешался тем, что творю доброе, человечное дело и сижу около выздоравливающей, которой нужна была моя помощь. Мы читали с ней критические статьи Писарева и не замечали их односторонности.

Один раз, в сумерках, вошла горничная и опять объявила мне, что какая-то барышня желает меня видеть. Кровь бросилась мне в лицо. Я вообразил, что опять эта навязчивая Геся делает на меня покушение.

-- Какая барышня? -- быстро спросил я. -- Та же, которая была с неделю тому назад? Гони ее!.. Скажи, что у меня нет времени.

-- Нет!.. Это, кажется, другая... Эта повыше будет.

Я сказал Жени, что я сейчас же приду... Спроважу ее и приду.

В коридоре, перед дверью моей комнаты действительно стоял кто-то, какая-то дама, в темном платье, с закрытым вуалью лицом.

-- Вы меня не узнаете?.. -- тихо спросила она и протянула мне руку.

И ее голос что-то напомнил мне удивительно приятное. Но что? Где?.. Я путался в воспоминаниях и быстро отворил дверь в мою комнату.

-- Прошу вас, -- сказал я, приглашая ее войти.

Она вошла и тихо подняла вуаль.

Передо мной стояла Лия.

Я почувствовал, что я покраснел и растерялся.

Но в то же самое время у меня промелькнула мысль: значит, я им крепко нужен, если они решились действовать таким сильным средством и так бесцеремонно.

-- Позвольте мне сесть, -- сказала она. -- Я шла пешком... Сегодня так жарко... даже теперь...

И она опустилась на близстоящее кресло.

-- Садитесь на диван, -- сказал я. -- Здесь покойнее.


## LXVIII


-- Я пришла, -- начала она, -- по поручению моего дяди, Бергенблата, которого мы все уважаем и руководительству или указаниям которого охотно подчиняемся. Он наш вождь и правитель...

-- Я это догадался.

-- Видите... Он весьма огорчен... тем, что вы разорвали всякие отношения с сестрой Гесей... О! Я знаю, что вы скажете, что она действовала совершенно бесцеремонно...

-- Нет! Не бесцеремонно, -- перебил я ее и чувствовал, как покраснел... -- Но без всякого понятия о чести, человечности, справедливости и законности... Вы простите меня, что я так резко выражаюсь о вашей сестре...

-- Не извиняйтесь... я очень хорошо понимаю, что на вас, как и на всякого нравственного и законного человека, ее поведение может подействовать самым отталкивающими образом... Но если бы вы знали, как она несчастна!.. Если бы вы знали, что она несколько раз бросалась в ноги к ее отцу, чтобы он снял с нее эту тяжелую участь -- быть двуличной, притворяться, обманывать... Вы думаете, что все это не противно ей так же, как и всякому порядочному человеку. Вы смотрите на нее с глубоким сожалением... Но к несчастью, у нас заменить ее некем.

Я посмотрел на нее удивленными глазами.

-- К чему же необходим вам обман и притворство?! -- проговорил я, невольно пожимая плечами.

-- К тому, что другого средства нет, -- сказала она и посмотрела на меня прямо, в упор своими прелестными глазами. -- В мире лжи, всяких обманов, гадостей и беззакония нельзя действовать иначе как тем же оружием... Я благодарю Бога, что на меня не пал этот тяжелый жребий, который выпал ей, моей несчастной сестре, но... другого средства не было... Нельзя выходить на войну с голыми руками, против оружия надо действовать оружием... Когда человечность вступит в ее права... когда все будут просвещены и объединены, когда ложь исчезнет... тогда наступит время истины... "Тогда благоволит Господь жертву правды, возношения и всесожигаемая... Тогда возложат на алтарь его (а не Ваала) тельцы!.."

Я не мог понять этого странного взгляда... Мне казалось, в нем, в самом этом взгляде, в его основании, была громадная доля лжи.


## LXIX


-- Вы мне, вероятно, не верите? -- спросила она. -- Но то, что я вам теперь сказала, то выстрадано нами... Мы пришли к этому горькому убеждению и решились на жертву... В настоящее время мы переживаем время неправды, и, как долго оно продолжится, мы не знаем, но нам важно, очень важно, чтобы большинство людей убедилось в правильности нашего образа действий и нашего взгляда... и вот зачем я пришла к вам... Вы для нас очень дороги. ("Ага! -- подумал я с торжеством, -- я это знал".) Через вас дядя надеется сблизить и соединить восточные кружки с западными.

-- Как! -- вскричал я. -- Разве и в Западной Европе существуют такие же кружки?

Она кивнула головой и тихо сказала:

-- Да! Существуют... только еврейские. Там они правильно организованы, по 12 коленам Израиля и по условиям местным.

-- И вы полагаете, что может произойти соединение?

-- Оно уже происходит, и в Западной Европе, и даже на юге России. Мы имеем уже многих, очень многих "соединителей". Необходимо только, чтобы мы -- евреи -- хотя немного сбросили с себя нашей фанатичности, а вы -- христиане -- не ставили бы в центр ваших верований одного Христа и не делали из него краеугольного камня.

Я посмотрел на нее с недоумением.

Я должен признаться в моем невежестве. В то время я еще не знал, что существует секта "жидовствующих" и что она, так сказать, свирепствует у нас, на юге.

Я сидел, изумленный тем, что она сообщила, и невольно любовался: таким благородством и изяществом дышали все черты ее прелестного лица.


## LXX


А она снова начала:

-- И вот, видите ли! Нам очень тяжело... что вы пренебрегаете... нашей идеей и не хотите помочь нам. Мы идем навстречу здесь каждому шагу, кто бы его ни делал... Мы понимаем, что здесь, на этом великом пути, совершается великое дело человечности...

-- Но извините меня, -- перебил я ее. -- Идя к человечности путем бесчеловечия, едва ли вы до нее дойдете. Я был на пожаре, зажженном руками ваших единомышленников, я видел этот... ад. Я видел, как наш остервенелый народ кинул в пламя какого-то человечка, которого он принял за поджигателя.

Она удивилась.

-- Вы сами это видели?! -- спросила она.

-- Сам, сам... своими глазами... как раскачали и бросили.

-- Я ничего не слыхала... Я расспрошу... Ах! -- вдруг вскрикнула она. -- Вот что... Вы верно видели, как в пламя бросили тюк... Это были тряпки, пропитанные салом, керосином, с завода Нитче, которые за бесценок скупил один из мелких купчиков. Он не давал их. Это был, знаете ли, один из комических эпизодов этой страшной драмы... Наконец, как мне рассказывали... этот тюк отняли от него и бросили в огонь.

Я чувствовал, что при этом толковании я покраснел за свою опрометчивость и, мигая глазами, смотрел на нее; я думал, что она расхохочется, а она спокойно, величаво сидела передо мной во всем блеске своей холодной поражающей красоты.

Под конец разговора она взяла с меня слово, что я буду на другой день, в четверг, на их собрании у Бергенблата, и на этом мы с ней расстались.

Совершенно отуманенный и ее красотой, и тем, что она сказала мне, я снова вернулся в мою комнату. Мне все не верилось, что она сидела здесь, на этом кресле. И вся комната, казалось мне, осветилась и прониклась ее именем: в ней осталась ее атмосфера, чистая и благоухающая.

Так казалось тогда моей восторженной голове. Я бросился к Жени и рассказал ей о визите Лии и о вечере у Бергенблата и обо всех моих предположениях и планах еврейского кружка. Но Жени слушала меня рассеянно и, очевидно, многого не понимала. Она только спросила меня:

-- Как скоро можно надеяться, что мы вернемся в Самбуновку?


## LXXI


На другой день вечером я отправился к Бергенблату, поручив Жени попечениям Нерокомского. Там все приняли меня чуть не с распростертыми объятиями... Очевидно, все подчинялись и исполняли то, что было указано их главой.

Молодежь, наперерыв друг пред другом, жала мне руку и рассыпалась в уверениях в братской приязни. Старые смотрели на меня снисходительно, и даже сам herr Габер несколько раз подходил ко мне. Одна только Лия встретила меня с неизменной холодностью. Как будто вчера ничего не случилось и не произошло никакого интимного разговора.

-- Я так вам благодарен! -- сказал я. -- За то, что вы сняли с меня тяжелое чувство отчуждения к вашим единоверцам...

Но тут, в эту минуту, из внутренних комнат вышел и подошел к нам Бейдель и, бесцеремонно взяв меня под руку, отвел в сторону.

-- Мне надо поговорить с вами, -- сказал он. -- Позвольте на минутку увести вас в нашу секретную комнатку. -- И он повел меня из залы в темный коридор. Там он толкнул какую-то дверцу, и мы очутились в крохотной комнате, в каком-то чуланчике, в котором не было света, но Бейдель приподнял занавеску и открыл небольшое оконце, закрытое матовым стеклом, в котором был оставлен маленький просвет.

-- Нас здесь никто не услышит, -- сказал Бейдель. -- Теперь наше дело сильно подвинулось вперед, и мы будем хлопотать, чтобы рядом или несколько дальше от нынешнего Апраксинского рынка или так называемого Щукина двора открылись другие лавки. Эти лавки будут еврейские, и тогда, мы твердо уверены, что наши объединенные братья окончательно убьют торговлю русских лавочников. Вы понимаете?.. Нам нужен был только первый толчок... Правительство не дает субсидии нашим лавочникам, но это мы устроим...

Я помню, как при этих словах во мне вдруг загорелась снова та привязанность к моим соплеменникам и ненависть к этим пархатым братьям-объединителям!..

-- Послушайте -- сказал я, -- вы говорите так самоуверенно, как будто ваши единоплеменники будут братски соединены с коренным русским населением... Этого никогда не будет!.. Вы жестоко ошибаетесь!.. Очистите сперва вашу нацию от ее грязи и фанатических предрассудков и тогда... да... Но этого, именно этого, никогда не будет!.. Это невозможно!..

-- Вы это говорите как русский, а я вам говорю как космополит, который видел и изучал евреев в Германии, Франции, Испании и Португалии. Везде в них преобладает естественное чувство единокровного сближения. Им недостает одного -- просвещения, гуманности. Но передовые везде освободились от национальной нетерпимости и фанатизма.

-- Я рад бы верить вам, -- перебил я его, -- но... не верится!..

Он пожал плечами и с сердцем сказал:

-- Смотрите, изучайте сами и убедитесь!

Он больше ничего не сказал, быстро отворил дверь и вышел.


## LXXII


Я снова вошел в залу. Какой-то юркий еврейчик подскочил ко мне и сказал:

-- Вы, вероятно, хотели бы видеть господина Бергенблата? -- Он там. И он кивнул на запертую дверь его кабинета. -- Он уже спрашивал, пришли ли вы, и, вероятно, хочет говорить с вами. -- И он взял меня легонько под руку и подвел к дверям, стукнув в них три раза.

-- Войдите! -- сказал Бергенблат.

Я отворил двери. С ним было два каких-то господина, которые что-то с жаром говорили ему, сильно жестикулируя.

Увидев меня, Бергенблат остановил их и пошел ко мне.

-- А! -- сказал он. -- Вот и вы явились. Потом, обратясь к его собеседникам, прибавил: -- После мы поговорим об этом. Об этом надо серьезно поговорить.

-- Ну! -- сказал он, взяв меня за руку и прямо смотря на меня своими добрыми глазами. -- Вы были заняты вашей больной? Это правильно, правильно!.. Вам передала Ш. наши виды на вашу добрую помощь?.. На днях Бейдель зайдет к вам, если позволите, и принесет вам краткую ведомость всего, что сделано нами в России и даже отчасти за границей. Вы только скажите ему, когда вас можно найти свободным. Присядьте на минуту. -- И он пододвинул один из табуретов и похлопал по нему, приглашая меня сесть. Мы немножко потолкуем и выйдем затем в залу.

Я передал ему разговор мой с Бейделем.

-- Ну! Это понятно, что вы не верите, -- сказал он. -- Это естественно. Бейдель принесет вам доказательства, которым вы должны будете поверить. А пока не бросайте вашего дела и будьте справедливы и объективны. Смотрите на дело проще, как оно есть, не задаваясь ни сословными, ни племенными предрассудками... Вам не надо ли денег? -- вдруг спросил он. -- Скажите, скажите откровенно, без церемонии, может быть, вам нужно на дорогу или на ваше дело... у нас есть особый капитал для этого, именно для этой цели, для дела объединения.

-- Нет, мне ничего не надо, -- сказал я и невольно покраснел. Мне показалось, что они хотят купить мою помощь.

Он немного помолчал и, вдруг взяв мою руку в свои костлявые руки и прямо смотря в мои глаза его голубыми мигающими глазами, проговорил внушительно:

-- Поверьте, что первый враг всякого единения -- это неискренность и недоверие.


## LXXIII


Я помню, в этот вечер я как будто сделался общим центром внимания или это мне так только казалось. Порой мне казалось, что какая-то проклятая гордость, тщеславное самолюбие раздувает мое сердце. Я гнал их и искал случая поговорить с ней. Что я ей мог сказать -- я не знал, но меня неодолимо тянуло к ней. Только именно этого мне не удавалось. Постоянно кто-нибудь из еврейчиков или евреек вмешивался и отстранял меня.

Был уже час двенадцатый, когда она сама подошла ко мне и спросила:

-- Вы останетесь ужинать?.. Не правда ли?..

Я сказал, что останусь, и не знаю каким образом я очутился за ужином рядом с ней. Я убежден, что это было заранее подстроено. Подле нее, с другой стороны, сел тот юркий жидок, который ввел меня в кабинет Бергенблата. Справа подсел Бейдель.

Напротив, наискосок села Геся и постоянно бросала на меня насмешливые взгляды. По-видимому, ее ревность совершенно успокоилась. Помню, сначала мне было неловко. Мне казалось, что все смотрят на меня и на Лию как-то двусмысленно. Точно жених и невеста, подумал я невольно. И эта мысль, признаюсь, как-то приятно пощекотала мое сердце. Но мало-помалу это первое впечатление исчезло. Я втянулся в разговор этой умной и образованной девушки и забыл все окружающее.

В ней было удивительно много сдержанности, скромности и самообладания и вместе с тем в ней поражала какая-то наивность и искренность. Когда ужин шел уже к концу и все гости порядочно шумели, она, видя, как наши соглядатаи занялись общим разговором, шепотом скороговоркой сказала мне:

-- Я должна предупредить вас, чтобы вы были осторожны со мной. Мне велели привлечь вас к нашему кружковому делу... Не высказывайте того, что вы хотите сохранить в тайне.


## LXXIV


Я чувствовал, как при этом признании краска бросилась мне в лицо. "Что это?! -- думал я. -- Она выдает мне своих соотчичей... отца, дядю!.. Она ближе ко мне, чем к ним!!"

Я наклонился к ней и прошептал:

-- Я глубоко благодарен вам за ваше признание... Ценю его вполне и постараюсь быть осторожным со всеми.

Она ничего не ответила и с полным прилежанием доедала очень вкусное мороженое.

-- Я уверен, -- продолжал я, -- что вы меня предупредите в случае, если бы что-либо стало угрожать моим планам, которые, полагаю, для вас не составляют тайны... Я не понимаю только, чего от меня "они" добиваются. (Я с особенным чувством выговорил это "они", как будто это слово отделяло ее от "них" и приближало ко мне.) Мне кажется, -- прибавил я громко, отстраняясь от нее, -- что самое верное средство привязать и расположить к себе человека -- это быть с ним совершенно искренним, не притворяться... И я даже думаю, что искренность есть сильное, могучее средство соединения всех людей. Не правда ли?

Я взглянул на Гесю. Она, очевидно, слушала, повернув ухо в нашу сторону. Я взглянул на соседа, но он был совсем увлечен разговором с своим соседом.

Лия пристально посмотрела на меня и прошептала:

-- Я думаю, что вы правы.


## LXXV


Я не помню дальнейшего нашего разговора с ней, но этот эпизод из него врезался в моей памяти, и ее признание положило первый и прочный шаг нашему сближению.

После ужина ее снова окружило молодое еврейство. Им, очевидно, было внушено оставить ее во время ужина.

И я рассудил, что лучше оставить ее также в покое и не выдавать нашего сближения. Притом видеть ее, окруженную единоплеменниками, мне было невыносимо. Я чувствовал к ним инстинктивное отвращение. Тихонько, незаметно я спустился вниз, отыскал свой китель и отправился восвояси.

Ночь была душная, светлая. Я шел пешком и почти не заметил, как дошел до дому... Я чувствовал, что сердце мое полно ее образом, что оно начинает как-то радостно и робко сжиматься при воспоминании о ней...

"Неужели в нем не все умерло?.. -- спрашивал я себя с ужасом. -- Пережить столько волнений, потерь, измен собственным чувствам и чувствам других... Неужели этого мало, чтобы убить в себе всякое поползновение на новую, бурную страсть..." Я вспомнил Сару... эту мою юношескую любовь. И чувство антипатии к ее племени вдруг выплыло с необыкновенной силой. Я вспомнил "дикую княжну" и чувствовал, как что-то черное прошло по моему сердцу, и вслед за ней тотчас же явился светлый образ моей Лены... и как будто посмотрел на меня с укором.

"О нет! Дорогая для меня тень, -- прошептал я. -- Будь покойна!.. То, что похоронено в стенах темной монастырской церкви, никогда, никогда не воскреснет!.."


## LXXVI


Когда на другой день рано утром я вошел к Жени, она встретила меня с радостными слезами. В руках ее было письмо от ее отца и матери.

Я должен сказать, что тотчас после ее кризиса, когда явилась основательная надежда на ее выздоровление, я написал к Павлу Михайловичу. Я откровенно рассказал ему все, что я здесь встретил, и писал, что, по всем вероятиям, я скоро привезу ее к ним в Самбуновку. Все письмо их было полно восторженными надеждами и любовью.

Помню, мне было как-то неприятно, что из Самбуновки ничего не ответили лично мне, как будто я был чужой им...

Но этот самолюбивый упрек был совершенно неоснователен. В тот же день принесли мне повестку с почты на 600 рублей, и я, тотчас же засвидетельствовав ее, бросился получать деньги. Признаюсь, они были тогда как нельзя более кстати. Письмо и деньги были из Самбуновки, как я и догадывался.

Письмо было полно восторга и благодарности. Оно было ответ на мое письмо, которое, очевидно, воскресило прежнего Павла Михайловича. Он начал хлопотать с новой энергией о нашем кружковом деле и извещал меня о некотором шаге вперед на пути съединения, а именно кружок, который постоянно сторонился от нашего главного кружка, теперь почти сошелся с ним. Председателем этого кружка был один из трех первоначальных учредителей Спартак Матвеич Ламбунов, человек весьма умный, но, может быть, вследствие силы этого ума, не доверявший никаким увлечениям, ни своим, ни чужим. Каждое положение, которое шло от чувства, он тщательно перебирал, взвешивал, разбивал на частные посылки и только тогда, когда приходил к твердому логическому заключению, соглашался действовать. Таким образом, необходимость единения или, как он называл, "всеобщего человеческого общения", он вывел как законную посылку из необходимости наибольшего, "наисовокупнейшего" (как он выражался) единения сил. И вот, этот Спартак Матвеич, или "чудак Матвеич", как называли его в К... губернии, примкнул со всеми своими, довольно многочисленными последователями к нашему кружку. Можно судить, как я сильно был обрадован такому соединению.


## LXXVII


Помню, мне нужно было почему-то пройтись по Невскому и зайти в Гостиный двор, и не знаю почему, в первый раз тогда поразил меня угловой фасад публичной библиотеки. Я посмотрел на часы, выставленные в угловом окне, на громадное окно над воротами и при этом подумал: "А ведь Лия должна быть теперь в библиотеке". Я припомнил, что это сказала она вчера мне за ужином, сказала: "Я проведу целое утро, с 10 часов до двух, в библиотеке".

И меня неудержимо потянуло посмотреть на нее, за ее рабочим станком. "Я только взгляну, как будто случайно зашел", -- думал я и при этом вспомнил, что кто-то мне говорил, что есть какая-то брошюра на английском языке "О соединяющих кооперациях" или что-то в этом роде. И она непременно должна знать ее, и притом, наверно, мне поможет. Вот прекрасный случай!

И я на всех парах влетел в публичную библиотеку.

-- Здесь г-жа Габер, Лия Габер? -- спросил я солдатика, который снимал с меня китель.

-- А не знаю... кажись, здесь. Войдите, там скажут.

Я вошел в залу и обратился к одному из библиотекарей или их помощников, молодому человеку в коротеньком пиджачке. Он указал мне на одну из задних комнат. Я должен заметить, что в те времена публичная библиотека, до ее перестройки, представляла весьма неудобное помещение.

Я нашел Лию в указанной комнате, в которой было всего трое занимающихся. Она, в сером легком платье, сидела за высоким пюпитром и, казалось, вся была погружена в свою работу.

При моем появлении она как-то весьма слабо, едва заметно вскрикнула и чуть-чуть легкая краска зарозовила ее ослепительно белое лицо.

-- Извините, что я мешаю вам в вашем святилище, -- сказал я ей тихо. -- Но я прихожу с одной весьма покорнейшей просьбой... помогите мне.

И я быстро передал ей мою просьбу. Она подумала немного, припомнила и назвала одно из американских сочинений.


## LXXVIII


-- Я его не читала, -- сказала она и потупилась, как будто признаваясь в страшном невежестве. -- Но если хотите, я его прочту и вкратце передам вам... Но как же вы не читаете по-английски!.. -- удивилась она.

Я сказал, что у меня в жизни не было случая заняться английским языком.

-- Он удивительно прост, -- объяснила она. -- Нет почти никаких правил, только глаголов неправильных много, а падежей нет... произношение действительно трудно. Но я думаю, если бы вы занялись даже теперь, то это вам могло бы удасться без особенного труда... Притом есть самоучители.

Я поблагодарил ее за указания, сказал, что я теперь, так как времени свободного у меня много, -- непременно займусь и уверен, что у меня скоро пойдет, в особенности если она укажет мне какого-нибудь учителя английского языка.

Она затруднилась и сказала:

-- Все учителя... то есть присяжные учителя, которые живут уроками, они будут настаивать на возможно большем числе их, а я уверена, что вам нужно два-три урока, чтобы указать только главное.

Я поблагодарил ее за высокое мнение о моих способностях и прибавил:

-- Я не смею просить вас... Но если б вы нашли свободными от ваших занятий два или три часа времени, чтобы только... указать мне...

Эта просьба, очевидно, ее сконфузила. Она даже слегка покраснела.

-- Отчего же? -- пробормотала она. -- Я думаю, что я могу, и время у меня найдется. Если желаете, то я сегодня же приду... у меня... неудобно... Я кончу раньше здесь занятия и буду у вас часов около двух. Вам удобно? А мне будет по пути (она жила на Английском проспекте).


## LXXIX


Около двух часов она явилась в легкой полосатой накидке и серой соломенной шляпе. Лицо ее было закрыто густой темной вуалью. Все это к ней удивительно шло. Но я думал, что в целом свете не было такого костюма, который мог бы ее изуродовать; по крайней мере, мне так казалось.

Помню, я разложил перед диваном ломберный стол, положил на него только что купленные мною книги, бумагу, чернильницу -- одним словом, озаботился явиться перед ней самым аккуратным и старательным учеником.

Она вошла так просто, без всякого кокетства, тотчас же сняла бурнус и шляпу и, не допустив меня помочь ей, положила то и другое на кресло.

Затем провела рукой по лбу и с легким вздохом опустилась на диван.

-- Сегодня так жарко... и я так устала, -- сказала она. -- И тотчас же раскрыла Робертсона и принялась толковать -- просто и ясно, как будто она во всю жизнь свою была учительницей английского языка.

Она прочла мне азбуку и объяснила произношение.

-- Здесь, -- сказала она, указывая на Робертсона, -- вы найдете произношение каждого слова. Если же нет, то вы найдете это в лексиконе Рейфа.

Я весь был поглощен вниманием к ее толкованию и старался этим вниманием отплатить ей за ее обязательную услугу. Порой у меня навертывались мысли: да не внушено ли ей насколько возможно овладеть мной? Я вглядывался в ее прелестные глубокие, темно-голубые глаза. В них было столько ясности, детской откровенности и простоты, что мне сделалось совестно за мое подозрение и между тем я все-таки высказал его ей прямо в глаза и совершенно неожиданно для себя самого.

Я смотрел на ее рот, когда она произносила тарабарские английские звуки, и меня поражала и притягивала красота изгибов и движений этих губ, и в особенности нижней, более толстой, которую она выставляла вперед. "Господи! -- подумал я. -- Чего бы я, кажется, не дал, чтобы с любовью, с благоговением поцеловать эти губки". И, подумав это, тотчас же покраснел невольно. А вслед за этим, чтобы скрыть мое смущение, решился признаться ей в моем настроении.

-- Простите меня, -- сказал я, положив мою руку на ее руку. -- Простите мое невольное недоверие... Я об вас подумал: не было ли вам внушено то, что вы теперь так обязательно и великодушно взялись исполнять, то есть не было ли вам внушено от кого-нибудь, чтобы стараться привлечь меня на сторону ваших соплеменников?


## LXXX


-- Нет! -- сказала она просто и ясно, смотря на меня. -- Если б это было, то я призналась бы вам, как вчера за ужином... -- И она вдруг слегка покраснела и замигала; как будто краска моего лица сообщилась и ей. -- Я не умею ничего скрывать, -- сказала она, -- и если меня заставят делать что-нибудь, сделать против кого бы то ни было, то это меня ужасно тяготит... Мне кажется, я такой родилась, и в детстве моем мне много пришлось вытерпеть от моей матери за то, что я не могла ничего скрыть от моего отца. -- И она еще сильнее покраснела и торопливо прибавила, перебирая свой тонкий платок, надушенный какими-то удивительно нежными духами: -- Он ведь у меня очень добрый... мой отец, только немножко взбалмошный и страшный консерватор. -- И она слегка улыбнулась.

Затем она развернула книгу и снова принялась за толкование. Я старался слушать ее внимательно, хотя многого не понимал. Я чувствовал близость ее, и невольно припомнились мне слова ее дяди: "первый враг всякого единения -- это неискренность и недоверие".

Порой голова моя слегка кружилась, и сердце как-то билось тихо и полно. Порой и она как будто уставала. Неожиданно останавливалась, не докончив фразу, потупляла глаза, и грудь ее тяжело подымалась под легким кисейным платьем.

Через полчаса она сказала:

-- Ну, я думаю, на первый раз слишком довольно. Когда вы хотите взять второй урок?..

-- Когда вы можете... назначайте... я желал бы завтра, если это возможно... так как мне хотелось бы уехать в конце этой недели. Меня ждут, и в особенности спутница моя, Евгения Павловна Самбунова.

Она встала и как-то поспешно надела шляпу.

-- Хорошо, я приду, -- сказала она. Я подал ей накидку, с чувством благодарности пожал ее стройную длинную ручку, и проводил ее до конца коридора, где она сказала: -- До свидания!


## LXXXI


На другой день, в два часа, аккуратно, она пришла. Я холодно поздоровался с ней, хотя присутствие ее сразу начало волновать меня.

-- Ну! Что же вы сделали из наших вчерашних занятий?.. Пошли ли они впрок?..

И я тотчас же показал ей все, что запомнил и усвоил. Я задал ей множество вопросов относительно дальнейших правил, слов и выражений, так что она, видимо, осталась более чем довольна моим страстным прилежанием.

-- Вы видите, -- сказал я, -- что я плачу моей доброй учительнице примерным прилежанием, в надежде, что она наградит меня желанной похвалой.

Она ничего не сказала и принялась толковать. Порой она увлекалась, отклонялась в сторону. Так, по поводу двойственности английских названий одушевленных или живых и мертвых предметов она сообщила, что все, что живое, свободное -- все взято от англов, как Sheep и Ох, а все мертвое, как мясо beef или баранина -- mutton, взято от норманнов, так как норманны подавили рабством англов. И при этом толковании она сообщила несколько исторических, весьма курьезных фактов.

Но чем дальше шло ее толкование, тем оно шло медленнее. Она тяжело дышала и останавливалась. Наконец как-то болезненно улыбнулась, вся покраснела и сказала тихо:

-- Я не знаю, что со мной делается?.. Жарко сегодня... или я вчера много работала?.. Я почти всю ночь не спала.

-- Хотите воды? -- вскричал я, быстро поднимаясь со стула. -- Или у меня есть валерьяновые или гофманские капли... Не простудились ли вы?..

В последнем вопросе, вероятно, сильно зазвучала моя страстность. Она едва заметно вздрогнула, провела платком по лицу и сказала:

-- Нет, ничего!.. Вот и все прошло... это, вероятно, от жары.

-- Бросимте, оставимте сегодня занятия, -- сказал я. -- Вам лучше отдохнуть.

-- Да! -- согласилась она... -- Я лучше пойду домой. -- И она быстро встала, схватила и надела шляпу. Я торопливо накинул ей бурнус. Она протянула ко мне руку и я, пожимая ее, заметил, как сильно дрожала эта рука.

-- Я провожу вас, -- сказал я.

-- К чему? Зачем? Это лишнее.

-- Позвольте мне хоть проводить вас до извозчика... Это для моего спокойствия.

И мы вышли. Я предлагал ей руку, но она отказалась. Я сейчас же нанял извозчика, усадил ее и долго смотрел ей вслед. Мне все казалось, что ей вдруг сделается дурно и она упадет с дрожек.


## LXXXII


Беспокойный и недовольный, я зашел к Жени. У нее сидел неизменный Нерокомский (он в мое отсутствие почти постоянно сидел у ее постели) и читал ей Манфреда, перекладывая его à l'impromptu [экспромтом] по-русски. Его дубовый, топорный выговор английских фраз шокировал меня. Я невольно вспоминал звучный, мягкий, нежный выговор Лии -- I low. "Ах, если бы она сказала мне: I low You", -- думал я, и голова моя кружилась и сердце замирало.

Я начинал приходить к убеждению, что страсть вообще -- это что-то самостоятельное, особенное, независимое от нашего рассудка. Рассудок может представлять самые наиубедительнейшие доводы. Он может все сводить к половым влечениям, к "собачатине", но страсть налетает внезапно, в то время, когда менее ее ожидал и более всего ее остерегался. Она первым делом накрывает этот рассудок туманом, рисует женщину в таком привлекательному возвышенном свете, что сердце невольно томится и влечет к ней неодолимо, вопреки всем рассудочным посылкам и доводам.

Так я рассуждал тогда, да и теперь, думаю, что это совершенно верно.

Нужно ли говорить, что на другой день страшное беспокойство овладело мной, в особенности когда пришел урочный час, а ее не было. Я имел терпение прождать, или, правильнее говоря, промучиться, до трех часов. Мне все представлялось, что она больна, что вчера у ней начиналась горячка.

В три часа я пошел к Жени и сказал Нерокомскому, что мне необходимо сказать ему два-три слова. Жени посмотрела на меня подозрительно, но ничего не сказала. Я увел его к себе.

-- Не знаешь ли ты, -- спросил я его (мы уже говорили друг другу "ты"), -- не знаешь ли ты кого-нибудь из этих жидовских либералов? Мне нужен один адрес.

Но он припоминал, припоминал и не мог вспомнить. В отчаянии я побежал на Английский проспект.


## LXXXIII


Помню, я три раза прошел его взад и вперед... Где искать?! Я тщательно осматривал каждый дом. То мне казалось, что он, ее отец, должен жить в маленьком, скаредном деревянном домишке, то думалось, что он занимает, как фабрикант, хорошую квартиру в каком-нибудь 4-5-этажном доме... И вдруг судьба сжалилась надо мной. Вглядываясь в раздумье вперед, я увидал жидовскую фигурку Габера, ковыляющую по тротуару. Она была так типична, что нельзя было ошибиться в ней; издали я стал следить за ней и наконец увидал, что он вошел в довольно большой 2-этажный дом на углу Торговой улицы. Я посмотрел на доску этого дома (хотя я все уже их изучил); на ней стояло: дом 2-й гильдии купца Хаврова.

Я вызвал дворника.

-- Это дом Хаврова? -- спросил я.

Он пристально, прищурив плутовские глаза, посмотрел на меня и сказал:

-- Да-с, -- это дом господина Хаврова, Михей Якимыча.

-- А может быть, здесь живет Габер -- Моисей Иохимович.

И при этих словах я вынул двугривенный и положил ему в руку.

Он поспешно спрятал его, снял шапку и прошептал:

-- Покорнейше благодарю-с!..

-- А Бог их знает, -- сказал он, -- это как кто спрашивает... Ихней веры, конечно, спрашивают Хавер или Хабер, ну а по-русски-то он значится Хавров -- купец второй гильдии... Вот это и дом ихний. В нем 8 квартир да десять на дворе... Они ведь православные и в церковь нашу ходят, к Николе Морскому.

-- Ну а что дочь его Лия Моисеевна... Ничего, здорова?..

-- То есть Любовь Михевна, хе-хе... Ничего-с, здравствуют. Только они теперь в блевотику, должно быть, ушедши.

Я вынул три рубля и подал ему.

Он еще ниже поклонился, сказал опять "покорнейше благодарю-с" и, поспешно оглянувшись кругом, сунул бумажку в жилетный карман.


## LXXXIV


-- Если ты передашь ей, -- сказал я шепотом письмецо, -- то получишь еще пять.

-- Слушаю-с... Отчего же не передать?.. Только, ваше благородие, я, как по совести, должен доложить, что это не действительно...

-- Как не действительно?!

-- Отчего же не передать?.. Это плевое дело... Только надо на совесть... ежели примерно сказать передать... а они сейчас... отнеси, мол, к отцу!.. ну ино письмо и отнесешь... Только хозяин больно уже ругаются... А иво место так просто, так знаете... с позволения сказать, в помойну яму кинешь... У нас ведь чисто содержать... Кажинну неделю выгребают.

Я ничего не сказал. Меня вдруг осенила мысль пойти в библиотеку и подействовать на солдатика, и я кинулся приводить ее в исполнение. Нанял извозчика и отправился в библиотеку. Но библиотека была уже заперта.

-- Будем благоразумны, -- сказал я себе... -- Может быть, это просто пустая тревога, и она завтра же придет, и опять все пойдет по-прежнему, и я пошел в Летний сад. Там, в тени липовых аллей, зубрил и вникал в суть бритского языка, благословляя и проклиная всяких Бриттов и Скоттов. Вечер просидел с Жени и Нерокомским. Она заметила мою рассеянность.

-- Ты как будто изменился, похудел? -- спросила она.

-- Нет!.. Не думаю... Просто устал.

Но на другой день этот устаток разыгрался в целую бурю. Когда подошел урочной час, я был сам не свой -- ждать ли ее или идти в библиотеку? Ведь ее опять запрут в три часа. Притом и солдатик может не передать моей записки. Измученный этой неизвестностью, я решился подождать до четверти третьего и потом бросился на рысях в библиотеку.

Записку я заготовил заранее. Я просто осведомился, в самых почтительных выражениях, об здоровье и спрашивал ее, Лию Моисеевну, считает ли она необходимым продолжение наших уроков английского языка или я могу остаться с теми началами, которые она так великодушно указала мне, и продолжать изучение самостоятельно?

Я писал и думал: ведь все это ложь и притворство и никакие уроки английского языка не нужны мне. Но разве можно было написать ей прямо: я люблю вас, страстно, безумно, я живу вами, я благоговею перед вами?..

Нет, это было бы сумасбродство!..


## LXXXV


Солдатик взял записку и обещался передать ей. На мой вопрос, была ли она сегодня в библиотеке, он отвечал:

-- Нет, не были... А может быть, еще придут, чтобы взять книжку на дом... А в три часа мы уже закроем, по положению.

Со мной началась лихорадка страсти. Я не находись места, я не мог ничем заняться, ни о чем думать, как только о ней.

Мне казалось, что она просто завлекла меня. Что она сделала то, что ей было приказано. По крайней мере, это предположение охлаждало мою страсть и вместе с тем сердило меня, и я бросал тысячу проклятий на нее и на все лукавое еврейское племя.

Вечером я зашел к Жени. Я застал ее в слезах.

-- О чем это?! -- спросил я, и, вероятно, в моем голосе слышно было раздражение и досада.

Она отерла глаза и, указывая на стул, сказала:

-- Присядьте. Вы сегодня целый день не заглянули ко мне... Если тебе нельзя бросить своих дел и ехать в Самбуновку, то скажи мне прямо и я поеду одна.

Я ничего не ответил, и она опять заговорила:

-- Нерокомский хочет провожать меня, но я этого не желаю. -- И она потупилась и перебирая складки платья, тихо сказала: -- Он сегодня сделал мне предложение...

-- Как?! -- вскричал я. -- Что же ты отвечала ему?..

-- Я сказала, что не люблю его... а потому скоро надоем ему.

-- Он очень хороший человек, -- сказал я в раздумье.

Она ничего не ответила и вдруг выдернула платок и разразилась слезами и рыданиями. Я вскочил с кресла.


## LXXXVI


-- Жени!! Что это?.. К чему это?.. -- И я поспешно налил стакан воды и поднес ей. Мне ужасно хотелось вылить ей этот стакан на голову. Я невольно вспомнил Серьчукова и Фиму. -- Полно, перестань, -- сказал я, -- тебе необходимо быть теперь как можно покойнее... К чему расстраивать себя?.. Через два-три дня мы поедем в Самбуновку. И все устроится... Будь покойна!..

Она выпила нисколько глотков и, подав мне стакан, быстро и крепко схватила мою свободную руку обеими руками и прежде, чем я успел выдернуть ее, несколько раз страстно поцеловала ее.

-- Жени!.. Что это?.. К чему?! -- вскричал я.

Но она посмотрела на меня такими страстными, благодарными глазами, что я невольно потупился.

Она шептала:

-- Не покидай меня!.. Ради Бога, друг мой, брат мой!.. Мне страшно... Когда я сижу одна, то мне все чудится его голос... я знаю, что это галлюцинация... но мне страшно... нервы... мне опять хочется убить себя... Отчаяние полное...

Насколько мог, я успокоил ее. Напомнил ей Самбуновку, отца, мать... Сказала ей, что напрасно она оттолкнула Нерокомского. Он так искренно был предана ей.

-- Нет! -- сказала она. -- Я сказала ему только дожидаться... Может быть... впоследствии... через год...

Успокоив ее и простившись, я пошел к себе и застал у себя Нерокомского. Он протянул мне руку и сказал:

-- Я знаю, она сказала вам: что мне делать?.. Посоветуйте!.. Я спрашиваю вас как друга... Ждать?! Во всяком случае, ждать... Я ведь не влюблен; я люблю ее... искренно, глубоко... Это прекрасная, возвышенная и такая добрая, привязчивая натура... Как жаль, что она попала в этот гражданский ерундизм. Он сильно помял ей мозги, и теперь о многом с ней нельзя говорить. Вы теперь знаете все... Что вы мне посоветуете? Скажите!

-- Вы правы, она доброе и умное существо. Я советую ждать.


## LXXXVII


Только себе я не мог посоветовать того же. Я не мог ждать. Целое утро, до двух часов, я провел в мучительной неизвестности.

Около двух часов мне принесли по городской почте письмо без печати, внизу было приписано: "в собственные руки". Почерк был женский, весьма красивый и ровный. Подписано оно было одной буквой Л., но при взгляде на эту букву вся кровь бросилась мне в голову. Прошло несколько времени, прежде чем я мог овладеть волнением и начать читать дрожавшие и прыгавшие строки. Вот что писала она:

"Я получила Вашу записку и долго думала: следует ли отвечать на нее и что отвечать? Для вас ответ не нужен. Вы сами можете догадаться: необходимы вам мои уроки или нет?.. Ответ этот нужен мне самой. Мне кажется, если бы я не ответила теперь Вам, то совесть замучила бы меня упреками в скрытности, в притворстве. Повторяю: мое признание необходимо для меня, но чтобы понять его, надо знать немного мою жизнь.

Я выросла и живу совершенно одинокою. Мать не любила меня. Отец очень любит меня, но вы знаете, что такое мой отец, как мы не похожи друг на друга и как велика рознь между нами. У меня с детства и до сих пор не было ни друзей, ни близких родных, кому я могла бы открыть мою душу. Когда я увидала вас впервые, мне ваше лицо и в особенности глаза показались до того близкими, симпатичными, все черты его казались так давно знакомыми и желанными, что я сразу стала с вами искренна, откровенна... Вы мне показались гораздо ближе, роднее всех моих единокровных.

Я вскоре опомнилась и поняла, что это был просто случай, но скрытая симпатия глубоко запала в душу. Поручение, которое дал мне мой дядя, и наконец ваши английские уроки докончили остальное. Я поняла и теперь ясно сознаю, что я в жизни своей до сих пор не встречала (и не встречу больше) ни родной души, ни родного сердца. Пробегая теперь длинный ряд лиц, с которыми сталкивала меня судьба, я вижу в каждом ложь, неискренность, притворство... (И в особенности много этого темного между моими соплеменниками!) Меня отталкивают их эгоизм, достижение во что бы то ни стало личной или племенной цели. Я готова жертвовать всем для моего ближнего, тогда как они могут жертвовать только для себя или для своего единокровного. Я чужая между своими. После этого вы легко поймете, как у меня раскрылись и душа, и сердце навстречу человеку, который ищет и добивается действительного, человечного сближения, а не еврейской гегемонии.

Но, мне кажется, я уже много сказала. Остальное вы можете сами дополнить.

Вы поймете после этого признания, что я употреблю все средства избегать встречи с вами, и этого мало, я верю в благородство вашего характера и прямо обращаюсь к нему. Ради моего спокойствия, скажу более, ради сострадания к чувствам девушки, которая открыла вам свое сердце, вы точно так же будете избегать встречи со мною. Я прошу, я умоляю вас, тем более что вам легче это сделать, чем мне. Вы свободны, тогда как я связана всеми моими единоплеменниками, из которых каждый считает своим святым долгом оберегать мои верования и симпатии.


Уважающая вас Л.


P. S. Я прошу вас также сжечь это письмо".


## LXXVIII


Три-четыре раза прочитал я это письмо. Сердце радовалось и томилось. Помню, первый порыв этого сердца был добрый, открытый... "Она, -- думал я, -- моя чистая, светлая, умная девушка, просит моей помощи, защиты от себя самой. И я исполню ее дорогую, священную для меня просьбу, я буду вполне великодушен. Завтра или послезавтра я уеду с Жени и никогда в моей жизни не увижу ее". И я зажег свечку, чтобы сжечь ее письмо.

Но рука моя дрогнула. Я не мог сжечь это послание, в котором другая, чистая душа раскрывала передо мной свое сердце, свою любовь...

"Нет! Я спрячу на груди моей это письмо, -- подумал я. -- Ведь это все, что мне остается от моей глубокой и чистой любви, которая вспыхнула так неожиданно и сгибла, завяла, не распустившись".

Таков был мой первый порыв. Но это кисло-сладкое, великодушное чувство почти тотчас же исчезло.

"Ба! -- сказал я. -- Какое право я имею распоряжаться чувствами девушки так эгоистично? Если бы она была свободна, она принадлежала бы мне. Раз в жизни в ее сердце мелькнул свет, разве не бесчеловечно с моей стороны оставлять ее страдать впотьмах, не употребив всех сил и средств доставить ей счастье, избавить ее от тех страданий любви, которые теперь мучат меня. Это долг самоотвержения. Это требование натуры".

И я тотчас же принялся писать ей ответ. Я не помню теперь, что я написал ей, но написал не только искренно, но со всем пылом страсти, которая бушевала во мне. Я умолял ее не отрекаться от того чувства, которое послала ей судьба, что это грех перед Богом и людьми. Я давал ей клятву, что употреблю все силы, чтобы сломить препятствия, и мы будем соединены на общее счастье.

Я сам отнес это письмо дворнику. Я написал на конверте, от кого это письмо, и обещал дворнику пятирублевку, коли он доставит его прямо в руки.

На другой день по городской почте я получил ответ. В конверте лежало мое нераспечатанное письмо, и только написано было на конверте: "От Л."

Она, очевидно, не читала его и хотела мне только дать знать, что оно дошло до ее рук.


## LXXXIX


Целый день я бродил по городу. Я невольно, бессознательно подходил к ее дому. Я думал и мечтал только о ней, и каждый раз, как увлекали меня эти мечты и думы, я приходил в себя на Английском проспекте или на пути к нему.

Я сердился, бранил себя, доказывая, что я делаю подлость, преследуя девушку, которую люблю, но что же было делать, когда это делалось невольно. Целый день я ничего не мог есть.

Я зашел к Нерокомскому и просил его, чтобы он не покидал Жени, что я теперь день или два не могу быть у ней.

На другой день, поздно вечером, почти ночью (был уже, кажется, час первый), я пошел к Бергенблату. Почему я это сделал, я не могу объяснить; вероятно, потому же, почему вчера несколько раз заходил невольно на Английский проспект... Меня тянуло бессознательно видеть ее. (Я заходил и в библиотеку, но в библиотеке ее не было.)

В передней я увидал несколько пальто. Помню, что швейцар, снимая с меня китель, спросил:

-- Вашу марку?

Помню, что я вынул из кармана жилета что-то, какую-то бумажку, и что он кивнул головой и повесил мой китель. Почему я это сделал? Не понимаю!

Впоследствии оказалось, что он думал, спросонок, что это марка, а марка действительно была необходима, крайне необходима.

Я вошел по знакомой лестнице в знакомую залу. В ней тускло горели две-три лампы. Дверь в кабинет Бергенблата была затворена. Я подумал, что необходимо было, чтобы обо мне доложил кто-нибудь. Но зачем же я пришел к нему? Я положительно не мог дать себе отчета... Я скажу ему, думал я, что я люблю ее, что я на все согласен... Я отрекусь... я присоединюсь... я хочу, да я хочу быть братом ее... ее единоплеменником... Но ведь она не любит своих единоплеменников, припомнилось мне.

Я вышел из залы на площадку лестницы, постоял с полминуты и совершенно бессознательно прошел в темный коридорчик. В конце коридорчика налево была маленькая полуотворенная дверка и там, в какой-то крохотной комнатке, чуть видно мерцал свет. Я вошел в эту каморку и тотчас же вспомнил, что я уже был в ней, что в этой коморке мы сидели с Бейделем.

За деревянной стенкой слышались явственно голоса, разговор нескольких лиц. Я приставил глаз к крохотной скважинке в окне и увидал, что оно выходило в кабинет Бергенблата. Это, очевидно, была наблюдательная камера.

Прямо передо мной за большим письменным столом находились четверо. Между ними сидел Бергенблат, подле него -- Бейдель. Напротив сидели какие-то евреи, которых я встречал на собраниях у Бергенблата, а подле него вовсе незнакомый, уже пожилой господин тоже еврейского типа. Разговор шел на немецком языке, вполголоса, но каждое слово так явственно доносилось до меня.

Помню, первое побуждение было бежать. "Что за гадость, -- подумал я, -- подслушивать чужой разговор, о чужих делах!" Но слова, сказанные Бейделем, сразу остановили, парализовали меня.

-- Вы можете, -- сказал он, -- послать Габера и Лию. Лия представительная девушка, она может с успехом взяться за это дело.

Я невольно опустился на маленькую скамейку. Помню, сердце сильно забилось во мне. "Куда же они ее посылают?!" -- подумал я.

-- Вы понимаете, -- сказал незнакомый еврей, которого собеседники называли Herr Шпуль. -- Вы понимаете, что ходатайство перед принцем... вещь очень трудная и щекотливая.

-- Мы это хорошо понимaем, -- сказал Бергенблат, и в голосе его мне послышалась насмешка. -- Мы так твердо рассчитывали на это средство, что решились уже исполнить его, прежде чем прибегли к вашему совету. Время дорого. Time is money! Надо им пользоваться.

-- И вы думаете, -- спросил Шпуль, -- что концессия будет получена?

-- Непременно! А что касается до Union Israelite, то об этом рано еще думать, слишком рано. Нам необходимо набрать более сил, как можно более сил... Вы говорите, что берлинские братья гарантируют заем? Это будет очень успешно. Тогда почти все крупные правительства будут у нас в руках. -- И он быстро отпер ящик письменного стола и достал оттуда лист. -- Вот посмотрите цифры. -- И он начал читать список миллионов и биллионов, которые, как я догадался, должны иностранные дворы еврейским банкирами. Помню, на первом месте стояла Австрия. Но цифры долга не помню. Россия стояла третьей.

-- Мы, -- прибавил Бергенблат, -- стоим на третьем месте. Но будущее в наших руках. При расточительности и нерасчетливости... мы многое приберем к рукам и мало-помалу втянем в неоплатные долги... а там науськаем нашу благодетельную Францию на славян, англичан -- на турок и турок -- опять на славян. И поверьте, что в конце гешефта мы втянем Россию в войну довольно крупную.

-- Почтеннейший господин Бергенблат! -- спросил его Шпуль. -- Я осмелился бы указать на внутреннее хозяйство. Внешние дела мы, благодаря Богу, держим крепко. Нам необходима внутренняя поддержка.

-- Как же, как же. У нас идет и внутреннее хозяйство, -- перебил его Бергенблат и посмотрел на него насмешливо.

-- Мы недавно еще сожгли апраксинцев. Это дело на полном ходу, -- сказал Бейдель.

Бергенблат слегка махнул на него рукой, как будто говоря: погоди, не мешай!

-- Как же? Мы действуем. Мы, во-первых, присоединяем... Во-вторых... мы заселяем, или, правильнее говоря, переселяем... Мы двигаем наших братьев к центру, к столицам. Мы ползем медленно, но верно... Здешние биржи в наших руках... Надеюсь, что и пресса скоро будет наша. Мы уже выписали одного из Берлина quasi-немца и думаем основать здесь нечто вроде "Gartenlaube" ["Беседка" -- название немецкого журнала]. Вы понимаете, что всего выгоднее можно действовать на семью... Там в самом центре семейного очага распространять и пропагандировать... Независимо от этого мы хлопочем о выпуске газеты, даже двух газет, на еврейском языке и с еврейским направлением...

-- Осмелюсь заметить, -- сказал опять Шпуль, -- что все это будет действие на интеллигентные слои... а масса останется в стороне. Коренное население уйдет из-под влияния.

-- Отчего же?.. Нет! Мы думаем и о коренном населении... Но на них нельзя действовать пропагандой. Со стороны религиозной -- это фанатики. Со стороны логичной -- это олухи. Это вьючный рабочий скот, которого мы надеемся победить при помощи водки и медленным, но систематическим разорением... Теперь уничтожение крепостного права открывает нам широкие и глубокие перспективы... Громадная масса лесов пройдет через наши руки. Хлебная торговля также очутится в наших руках, как очутилась она на юге... Мы действуем медленно, но неотразимо... Внутреннюю и экономическую жизнь мы свяжем ябедой... Вы понимаете, что никто, кроме нас, не способен входить во все тонкости казуистики и быть настоящими крючкотворами... Новый судебный устав открывает нам и здесь далекие перспективы... Мы войдем в суды, в торговлю, в семью... У нас очень широкие планы и надежды, и мы должны благодарить Иегову и просить его научить и укрепить нас... Да возвратит он верному Его Израилю прежнее могущество! -- Он немного помолчал и опять начал тихим голосом: -- Положение наше представляется нам таким... и вы это, пожалуйста, передайте нашим берлинским братьям... (конечно, здесь, может быть, примешивается мой субъективный взгляд, но я крепко верю в него). Мне кажется, помимо национальной борьбы, весь мир делится на две партии, на два лагеря: на благословенный народ Израиля, к которому примыкают все зажиточные, поднятые Господом, все так называемые буржуа, и затем -- другой лагерь -- это голодный, рабочий пролетариат. Это все те, которые еще во дни древнего Египта утесняли Израиль, и теперь они смирены Господом. Они склонили гордую выю и находятся у него в рабстве. Израиль уже тайно стоит на вершине могущества, но настанут дни славы Иеговы и Его великая сила откроется въяве. Израиль встанет открыто во главе всего мира и подавит пятой своей змея.

Он помолчал немного и потом быстро сказал:

-- Конечно! Это, может быть, только моя фантазия. Но помните, что, в сущности, налицо только два лагеря: евреи и рабочие... Буржуа не устоят между ними как между двух огней. Они будут задавлены с двух сторон, и когда тощие кравы пожрут сытых, тогда разольется безграничное могущество Израиля и будут воочию господа и наемники... Это верно! Это истина!


## XC


На этих словах я прервал мое постыдное подслушивание. Все было сказано в них. Израиль обрисовался вполне. То, что было или недосказано в словах Геси, что умолчала моя дорогая Лия, -- все сделалось ясно. Только странно! Как верно Нерокомский угадал положение дела!..

Я на цыпочках тихонько вышел из комнаты, прошел коридор, вышел на лестницу и спустился вниз.

Швейцар спал на кресле, я разбудил его, и он, сонный, пошатываясь, подал мне китель.

Я вышел на ночной свежий воздух, и трезвый склад мысли освежился.

Ко мне подъехал извозчик, и я, не торгуясь, сел и велел везти себя в Большую Морскую.

Каким образом удалось мне попасть на эту жидовскую интимную беседу -- я долго не мог понять: конечно, на всякого мудреца находится довольно простоты и на старуху бывает проруха... Но проруха здесь, очевидно, была очень крупная.

Стороной, через Нерокомского, который не разрывал своих связей с еврейской партией, я узнал, что вечер, на который я попал случайно, был вечер для приехавшего заграничного агента господина Шпуля. Какой собственно был предмет этой беседы, этой самой сущности дела, я не мог узнать, но на нее был также приглашен пятый собеседник, один мелкий комиссариатский чиновник из жидовствующих. Вот я и фигурировал в качестве этого военного чиновника. Швейцару было сказано: впусти четырех человек -- трех штатских и одного военного и у всех спроси марки при входе, он впустил и меня и также спросил у меня марку, которой у меня, разумеется, не было.

Помнится, в эту ночь я также не мог уснуть. Мысль, что предстоит ей -- Лии, какую комиссию дадут ей, куда ее пошлют, не давала мне уснуть. Я решился завтра в десять часов идти к ней и предупредить ее. Я написал даже записку, в которой просил и молил ее позволить мне быть ее защитником. Я молил ее обращаться ко мне за помощью всякий раз, когда эта помощь будет нужна, и теперь не отказать и уведомить, куда ее повезут. Я готов, писал я, идти за ней хотя на край света Божьего. За границей, я думаю, за ней будут менее следить... Я просил и заклинал ее дать мне возможность увидеть ее еще раз, в последний раз в моей жизни.

Успокоенный на этом, я невольно заснул, когда уже совсем рассвело, и проснулся в 11 часов. В ужасе, я наскоро сделал свой туалет и поскакал на Английский проспект. Дворника я не застал дома. Помню, подручный сказал мне, что он вытребован в участок и что вернется не раньше как через час.

Проклиная судьбу и все еврейство, готовый заплакать, я пробродил около часа и снова вернулся. Дворник вернулся из участка. Он торжественно объявил мне:

-- А они уехали!

-- Как! Куда?

-- А на железну дорогу... На Варшавску машину... Сегодня поднялись это часу в седьмом, и оба уехали, и Михей Якимыч, и барышня.

Я чувствовал, что в глазах у меня зеленело.

-- Куда же они?.. Куда уехали?.. Говори же... Че-ерт! И я дрожащей рукой сунул ему пятирублевку.

-- А это нам неизвестно... Покорнише благодарю!.. -- И он сунул пятирублевку в карман. -- Это нам доподлинно неизвестно... Разве тепереча этаки господа, да при ихних делах, будут это с нами рассуждать... Ни! Ни в жисть.

Я машинально, в отчаянии повернулся и пошел. Но куда я шел? Я сам не знал.

Ехать?.. Но куда же ехать?! В Берлин, в Вену, в Париж, в Лондон?..

Планы роились, кипели в отуманенной голове один нелепее и бестолковее, подлее другого... Я даже мечтал поступить в агенты тайной полиции и в качестве агента уехать за границу. У них, должны быть, думал я, везде лазейки. Им все известно. И куда уехал Моисей Хавров и куда увез мою бедную белую Лию?

Или, мечтал я, идти к Бергенблату, открыться ему во всем и умолять его, умолять на коленях соединить нас. "Я буду, -- говорил я в мечтах, -- ваш верный союзник. Я проникнусь еврейскими стремлениями, буду работать, как добрый работник". Но тут же видел всю невозможность и гадость этой мечты.

Я, помню, бродил по Летнему саду, даже прошел в Таврический. Наконец, я чувствовал, что силы оставляют меня. Я уже третьи сутки ничего не ел, если не считать небольшой котлеты, которую я съел вчера где-то на перепутье, в каком-то трактирчике, куда зашел почти бессознательно.

Был уже вечер, когда я опомнился, и все около того же Английского проспекта. Я взял извозчика и отправился домой. "Это не может быть, -- сказал я сам себе. -- Этого не бывает. Если мы истинно любим друг друга, то мы где-нибудь и как-нибудь встретимся... и нас соединит судьба..." И в этой твердой уверенности я несколько успокоился и вспомнил о Жени. Вспомнил, что уже третьи сутки, как я не видал ее, и что сегодня день, который я сам назначил для нашего отъезда в Самбуновку.

Я нашел у себя Нерокомскаго, перепуганнаго, печального.

-- Где ты пропадаешь?! -- вскричал он. -- И что это с тобой?! Ты похудел, ходишь весь растрепанный... Вчера Евгения Павловна опять слегла... И теперь в таком положении... -- Он не докончил, махнул рукой и вышел вон. Я пошел за ним.

Мы на цыпочках вошли в комнату Жени. Подошли к ее кровати. Она лежала красная, в жару, в забытье и тяжело дышала.

Нерокомский посмотрел на меня. Его глаза как будто говорили: видишь... какова... полюбуйся!

И я тут только заметил, как сам он был бледен и худ.

Он схватил меня за руку своей холодной костлявой рукой и отвел в сторону.

-- Доктор говорит, что если такое состояние продолжится еще два дня, то можно ожидать полного упадка сил, и тогда... ау!..

Он закусил нижнюю губу и смотрел на меня как-то сосредоточенно-злобно. Его глаза как будто говорили:

-- А ты бегаешь где-то за жидовкой!

Но не его глаза, а в сердце, в глубине души проснулась совесть и заговорила, -- заговорила так громко, что я, весь перепуганный, ошеломленный, бросился бежать вон от этой больной, умирающей девушки, которая лежала передо мной живым укором.

Совесть воскресила в моей памяти Самбуновку, доброго, симпатичного Павла Михайловича и Анну Николаевну. Она напомнила мне о деле, для которого я должен был жить, которому я обязан служить, для которого я приехал сюда, в Петербург!.. "Господи! -- говорил я сам себе. -- Что за несчастная, глупая, слабая моя натура... Не так ли... тогда... я забыл об отмщении за смерть моей матери ради презренной жидовской гетеры... И теперь так же святое наше кружковое дело и священную обязанность относительно Павла Михайлыча я забыл ради еврейки".

"Все заброшено ради личной страсти, -- шептал я. -- Опять женщина! Опять увлеченье!! Да разве мало было тебе этих женщин в твоей жизни?! Разве ты можешь быть счастлив среди темной жизни, на "темном пути", среди страданий твоих ближних?!" -- И я подавил в себе этот светлый чистый образ, образ этой белой лилии, который так обаятельно и могуче звал меня к себе. Я вспомнил долг и мою бедную, заживо погребенную мною невесту. Да, вспомнил также Миллинова... доброго Миллинова...

-- Нет, -- сказал я, -- ты был неправ! Каждый, даже невоинственный человек добивается своего личного счастья. Оно ближе, возвышеннее, святее, оно манит такими светлыми образами, как образ Лии.

И я вернулся домой. Голова жестоко болела и кружилась. Сердце было сжато, во рту горечь.

Я нашел Нерокомского у постели Жени. Он сидел, опустив голову на руки. Его тускло освещала лампадка под абажуром.

"И этот также, -- подумал я, -- добивается своего личного счастья".

И вдруг неожиданный взрыв плача захватил всю грудь мою и горло, и я, упав на стул, зарыдал как ребенок.

Нерокомский быстро встал и, толкая меня, зашептал надо мной.

-- Поди прочь! Прочь!! Ты испугаешь ее... Сумасшедший!!

Я убежал к себе.


## ХСI


Слезы успокоили меня. Я дал себе твердое слово не думать о Лии, не думать о моем самолюбивом и себялюбивом "я" и делать то дело, которое я считал единственно возможным для каждого человека, для каждого русского.

Целую ночь я провел у постели больной.

Нерокомский рассказал мне, что она плакала, тосковала и страшно волновалась во время моего отсутствия. Что она третьего дня еще вечером, почти ночью, вышла на улицу, "а ты знаешь, говорил он, какой был третьего дня свежий ветер... а вчера совсем было собралась ехать со мной... Вот все это вместе и уложило ее в постель".

"Бедная! -- думал я. -- Она всей душой рвется к своим... а я!.."

И я не мог найти достаточно негодования, чтобы осудить себя.

К счастью, крепкая натура Жени и на этот раз поборола болезнь. На третий день температура упала, и доктор сказал, что больная вне опасности.

В первый раз, когда она пришла в себя после двухдневного бреда, и узнала меня, она протянула ко мне руку и крепко сжала мою. Она смотрела на меня, ничего не говоря, с такой добротой и лаской, что я еще раз дал себе твердое слово, как только настанет возможность, довезти ее до Самбуновки и серьезно приняться за мое, то есть за кружковое дело.

Когда я немного пришел в себя и осмотрелся, то я заметил на столе моем запечатанный конверт. Горничная сказала мне, что это без меня уже три раза приходил какой-то высокий молодой господин в очках, с большой русой бородой, ждал меня и, оставив этот конверт, просил передать его мне прямо в руки.

Я развернул, в нем были сведения о распространении "единых братий"... как говорилось в этой бумаге. Были цифры -- число присоединенных в Западной Европе.

Я догадался, что это шло из еврейской общины и что принес эти сведения Бейдель.

"Значит, они все еще рассчитывают на меня?" И мне ужасно захотелось написать им весь их план ожидовления России и целого света и в заключение сказать: "Я стремлюсь к единству, а не к гегемонам, я желаю быть в числе работников, а не в ряду господ, власть имущих и давящих".

Но этот план тотчас же вылетел из головы.

На меня опять пахнуло благоухающим туманом белой лилии и все сердце потянулось в сладкой истоме.

"Ну! -- подумал я. -- Теперь они лишены их сильного средства привлечь меня. Пока Лия будет исполнять их таинственную жидовскую миссию, до тех пор они ничем, никакой ложью не завлекут меня; а когда она исполнит эту миссию, я буду уже в Самбуновке и никакие влияния мне не будут страшны".

И я тотчас же принялся писать письмо к Павлу Михайловичу. Я еще ничего не ответил ему на его последнее письмо, где он с такой радостью описывал соединение нашего кружка с кружком Самбунова.


## XСII


Через три дня мы с Жени отправились. В эти дни я старался всеми мерами избежать встречи с "гражданами", "гражданками", в особенности с еврейскими.

Помню, день был ясный, тихий и какой-то торжественный. Все из меблированных номеров высыпали провожать нас. Почти все во время болезни Жени сошлись с ней и полюбили ее. Я закутал ее теплой шалью, усадили в карету, Нерокомский сел напротив нас, и мы отправились.

Помню, Жени взяла меня за руку и с такой радостью, вся сияющая, смотрела на меня. Слезы стояли у ней на глазах. Она протянула другую руку к Нерокомскому, и он также принял и кисло улыбнулся.

-- Помните!! -- сказала она. -- Через год, если ничего не изменится -- я ваша!..

И Нерокомский крепко поцеловал ее руку, и на глазах у него также выступили слезы.

Помню, все тогда как будто блестело, радовалось. Кареты по Невскому мчались как бешеные, все суетилось, вертелось. Все куда-то спешило. А там, где-то вдали, шел и светился образ чудной девушки, моей белой лилии.

Я был рад и доволен, что мне удалось подавить и побороть мою страсть, что чувство привязанности к общечеловеческому кружковому делу, к долгу, взяло верх. Я торжествовал, я радовался, и сквозь эту радость все как-то смотрело торжественно и радостно.

Мы простились дружески с Нерокомским. Он был тоже как-то растерянно-радостен, постоянно снимал свою слишком широкополую шляпу и забывал ее где-нибудь, на всяком месте, где снял ее.

Когда поезд тронулся, он долго еще стоял на платформе и неуклюже махал своей шляпой. Облака дыма и пара закрыли его от наших глаз.


## ХCIII


Из Москвы мы почти тотчас же выехали. Мне жаль было томить мою бедную больную спутницу, и я только наскоро, на лету, повидался с некоторыми более влиятельными членами нашего кружка, съездил к В., был у Ешевского. Узнал, выспросил, и подтянув дело там, где нужно было, с легким сердцем отправился дальше.

В первом классе тогда были очень странные места; это были отдельные кресла, которые могли превращаться в кушетки. С первого взгляда они казались весьма удобными. Но только лежать и сидеть на них было крайне неудобно -- до моего ближайшего соседа справа был добрый аршин, а другого соседа, слева, у меня не было. Вагон вообще был почти пуст, так что мы занимали его только вчетвером, вместе с Жени, которая поместилась в отдельном дамском купе. Помню, я долго ворочался, был уже, кажется, час второй. Сосед мой тоже кряхтел и кашлял. И наконец, спросил меня каким-то глухим, болезненным голосом:

-- Что? Не спится на привилегированных лежанках? Чувствуете себя как погорелая труба на пожарище... Одиноко, неприютно!.. То ли дело, как подле вас, вплотную, сосед и храпит, и сопит, и воняет, чего лучше?.. Не так ли?..

Я молчал, не зная, что дальше будет.

-- Так-то оно и везде и во всем на свете: вместе тесно, порознь грустно!.. А тут еще говорят вам: единись, сближайся... Без прочного сближения всех воедино не может быть правильного общества... Все будут едино... и овцы, и козлищи, и будет едино стадо и един пастырь... Просто!.. Право!.. -- И он опять неожиданно и сосредоточенно закашлялся.

-- Я... Я... может быть, мешаю вам спать?.. -- заговорил он сквозь душивший его кашель.

-- Нет! Ничего... Это интересно!.. То, что вы начали...

-- Да!.. Все интересно, что нас интересует... Это я давно говорю... Только беда в том, что люди до сих пор не нашли такой вещи, которая всех бы могла постоянно интересовать... или "интересироват" -- как говорил один мой приятель -- жирный пан поляк-хомяк... Фу! Какая чепуха!.. Меня вот интересует, сколько я раз еще закашляюсь в эту ночь.

-- Мне кажется, -- сказал я, -- если вы будете меньше говорить, то устраните одну из причин вашего кашля.

-- Совершенно верно-с!.. Только вот что вы мне растолкуйте: к чему вы это выговорили?.. К тому ли, что вы соболезнуете обо мне, или потому, что я не даю вам спать... Постойте! постойте! погодите отвечать и подумайте... действительно ли верно, правильно будет то, что вы ответите... Точно ли вы уверены, что вы соболезнуете, или что я мешаю вам спать... Вот ведь в чем штука-то!.. Вам вот кажется, что действительно это точно, верно... Ан нет! Верно и то, и другое, взятое вместе... а насколько это смешано... в какой плепорции... этого вы никак не решите... Вот этакая же чепуха и в людских отношениях... Как посмотришь этак вдруг, не рассуждая, не углубляясь... то кажется, что люди и дело делают: идут вперед, развиваются и, наконец, придут туда, где будет едино стадо и един пастырь... А посмотрите-ка внимательно... поглубже... Чепуха! Чепуха и трижды три тысячи раз чепуха, чушь, сумбур, сумятица, толкотня... бестолочь... -- И он снова закашлялся...

Когда он отдохнул от этого нового припадка, то я лежал и думал: заговорить ли с ним или нет? Пожалуй, ведь это будет бесчеловечно, а с другой стороны, бесчеловечнее оставить его так грубо, резко и не продолжать нашего разговора, который сильно меня заинтересовал.

-- А вы не стесняйтесь!.. -- вдруг зашептал он каким-то глухим сиплым шепотом. -- Скажите просто: отвяжись! надоел! молчи!.. А то ведь я вам действительно спать не дам. На меня ведь нашла говорильная лихорадка. Она каждый вечер меня посещает и каждую ночь напролет... Днем я ничего... смирный человек... а ночью... Вот!..

-- Нет! Говорите, -- сказал я. -- Вы вот, как мне кажется... смеетесь над соединением людей воедино, а я верю и хлопочу об этом...

-- Да ведь верить во все можно, во все что угодно!.. Скажите мне, что сапоги летают, и если мне хочется, действительно хочется поверить, что они летают, то я поверю и даже придумаю, изобрету такую теорию, которая объяснит, почему и как они летают... Вот ведь штука какая!

-- Ну! Мне кажется, вы преувеличиваете, -- сказал я, -- и говорите парадоксы.

Он ничего не ответил, вероятно пережидая, чтобы кашель снова не захватил его, а потом начал нервным страстным шепотом:


## XCIV


-- Верить во все можно, да не должно. И без того много в нас лжи и чепухи... И когда мы от нее избавимся и даже избавимся ли от нее когда-нибудь, про то знает Аллах единый. Нет! Вы мне поведайте, на каких таких основаниях вы будете соединять людей... ссучивать их, сращивать вместе и во имя каких это благ?!

-- Да вы, может быть, не верите, что силами нескольких человек... целой, дружной ассоциацией можно больше и лучше сделать, чем силами одного человека.

-- Нет, не верю, -- я ведь ни во что не верю, -- а знаю, что артель сильнее одиночного работника... Это я знаю... и если вы об этом хлопочите, так ведь это глупо -- простите вы меня, Бога ради! Это и так само собой делается... Есть всякие ассоциации... всякие... и хищные, и добродетельные... Вы о чем же хлопочете?..

-- Хлопочу, чтобы человек был человеком, а не зверем...

-- Чтобы жил он с волками и его бы грызли, а он сам бы не кусался... Так, что ли?.. Вы, значит, хотите поступать по-человечьи и быть умней природы... Ну! Это пустое занятие!.. Я кусаюсь потому, что у меня зубы есть... Я "има" и кусаюсь... И благо всем, кто кусается!.. Нет, вы меня научите, какими такими средствами вы свяжете всех людей воедино!

-- Любовью... -- брякнул я.

Он начал глухо, сдержанно хихикать.

-- Это что ж за зверь такой?.. Я его никогда не видал...

Я вспомнил вопрос Геси: "С какого же конца обнимать и целовать все человечество?"

-- Любовь, -- сказал я, -- это единственное средство связать всех людей правильно, естественно, чтобы эти связи были легки, свободны и не тяготили их...

-- Вы, значит, ветхозаветный прелюбодей!..

-- Вы можете называть меня как вам угодно, -- сказал я сердито. -- Но лучше будет, если бранить меня в глаза не будете...

-- А не то оскорбитесь и сейчас пулю в лоб?..

-- Н-нет... К чему же двум благоразумным людям друг другу дерзости говорить...

-- Пррравильно!.. А я вот что вам доложу: любовь и ненависть, злоба и благодушие... вовсе не во власти человека... нет!.. Они лежат в крови, в сердце, в нервах... ну, там шут их знает где... И если вы полагаете, что их можно культивировать, то вы жестоко ошибаетесь... Человек всегда был зверем и останется зверем... Поверьте, он только меняет облик по градусу цивилизации...

-- Как! -- вскричал я. -- Вы думаете, что человечность -- идеализация?..

-- Я ничего вообще не думаю... Я наблюдаю и подвожу итоги... Я вижу, что человек меняет шкуру, а натура в нем завсегда остается человечья, и ничем вы ее не возьмете... Есть склонности добродетельные или злые... И куда меня тянет и что меня носит?.. Я положительно... да и никакой шут этого не знает. Вот мне теперь кажется, коли бы кашель мой прошел, то я был бы счастливейший человек, но очень может быть, что это мне так только... кажется... Когда этот кашель пройдет, то образуется в некоторых моих ощущениях пустота, и я все-таки буду несчастен, мне все-таки чего-то будет недоставать... ну, хоть печеных ананасов... Да нет, этого не будет... Нет! Шутишь! Три эскулапа осматривали меня наиаккуратнейшим образом, и все трое, в унисон, объявили, что кашель не пройдет, а я с ним пройду торжественным маршем в могилу... Вы ведь знаете жаркие funebre [Похороны] Бетховена?.. Нравится?..

И он снова закашлялся убийственным раздирающим кашлем.

-- Вы действительно помолчали бы, -- сказал я.

-- Что же молчать-то?.. -- зашептал он. -- Можно и молчать... только знаете ли, когда молчишь, то надо чем-нибудь занять в себе человека... Ведь он всегда ищет занятия... А без занятия скучно... смертельно скучно... Без занятая тянет порешить себя... разом... Ей-богу! Право!.. Я даже для этой цели и инструмент с собой вожу... Вот видите...

И он вытащил из-под подушки и показал мне небольшой, обделанный в серебро револьвер.

-- Благодетельная вещь!.. -- сказал он, снова спрятав его под подушку. -- С ней так спокойно спится... и никакие пакости и напасти не страшны... Всегда знаю, что тут... Сам себе господин... хочу -- страдаю, хочу... перестаю страдать...

-- Ну, это вещь еще весьма сомнительная... -- сказал я. -- Гораздо больше шансов за то, что жизнь продолжится и после смерти...

Я вовсе не ожидал того действия, которое произвели эти слова.

Он сбросил с себя одеяло и вскочил с кушетки. Он встал передо мной во весь его высокий рост. Тусклый свет вагонной лампы прямо упал на его лицо, искаженное злобой, страданием и ужасом, лицо необыкновенно бледное и худое. Глаза его дико прыгали и вертелись. Они, кажется, светились в темноте вечера.

-- Нет!.. Вы этого не говорите!.. -- зашептал он дрожащим голосом. -- Нет, этого вы не смейте говорить! Это последнее мое утешение... это грош нищего... Я не хочу слышать, не хочу верить, чтобы в этом бестолковом, поганом мире было что-нибудь, кроме глупой игры каких-то атомов или молекул!.. Нет! Нет! Нет!.. Тысячу раз нет... Двадцать тысяч раз нет...

И он вдруг захохотал, и в этом смехе мне послышались истерические рыдания.

Сосед, что спал впереди нас, какой-то толстый сапун, генерал, приподнял спросонья голову, пробурчал какие-то непонятные слова сквозь сон и снова захрапел. Он постоял несколько секунд, что-то быстро бормоча, и затем вдруг сразу упал на свою кушетку.

Несколько минут прошло в молчании. Я думал, что он успокоился, заснул, истощенный этим сильным возбуждением, но я ошибся.

Он снова заговорил, тем же глухим шепотом, но который был, вероятно, явственно слышен во всех углах вагона. Только в этом шепоте звучала теперь страшная злоба. Он говорил и в то же время как-то хихикал, и, что всего страннее, кашель его совершенно исчез.

-- Эти все глупые мечтания, -- заговорил он, -- о жизни в небесах и во аде... чепуха! Они все идут от лени... Человек не только глупое, но и самое ленивое животное... гораздо ленивее всякой грязной, жирной свиньи... Кругом его помои и гадость, от которых он должен отбояриться, и он надсаживается и хлопочет, но только чуть-чуть полегчало, он тотчас же за благодушие: и цветы цветут, и птички поют, и ангельчики порхают, и жизнь нам на радость дана... Тьфу!.. Противная свинья!.. Только потому и можно помириться с этой гадостью, что все глупо... все!.. И все идет как заведенная машина... путается, колобродится... бежит направо, ползет налево, опускается, поднимается... Тьфу! Чушь! Бестолочь!.. Если бы человек был хоть сколько-нибудь умнее, он бы понял... что, как он ни бейся... он ничего не поделает с этой белибердой... ничего!.. Потому что он сам тут... сам запряжен в этот сумбур... он и в крови, и в нервах его... Но!.. Други мои любезные!.. В том-то и горе, что мы ничего этого не понимаем, не хотим понять... Колесо вертится, и мы в нем вертимся... Отлично вертимся... Самолюбие у нас прежде нас родилось... В нем и для него все... и все нипочем... Мы переделаем свет, мы соединим все человечество... Мы такие, мы сякие, будем едино стадо и един пастырь. Умнее этого ничего нет и не было... Тьфу! Тьфу! И трижды тьфу!.. Чепуха, чепухляндия, чепухобрыния!.. Свиная амбиция!.. Поросячьи мозги!.. Если бы это единение лежало в природе вещей... поверьте!.. оно давно бы произошло, давно бы мы все соединились. Но в том-то и горе, что оно... это единение, лежит только в нашем собственном хотении... Вот ведь в чем горе-то!!

И он несколько минут помолчал, повозился и затем снова начал.


## ХСV


-- Человек уж так устроен!.. Да и все в мире так устроено. Все о двух концах. У всего известные пределы и смена... В данную минуту человек радостен... и все ему, как маленькому младенцу, дураку, кажется радостным... В следующую минуту он будет печален, а вернее, злобен... Ибо злоба прежде всего, это главный фонд и рычаг всего человечества... Сегодня человек устроит какое-нибудь мирное торжество с дурацкой помпой, а завтра он будет драться и истреблять брата... По человеколюбии!.. Тьфу! Глупое животное!.. И заметьте, что никогда он не может быть покоен!.. Даже во сне... а проснется, так давай ему пищи -- жрать и его брюху, и его чувствам... То и другое не могут пробыть спокойно ни секунды... Нажрется, намечтается и благодушен... на несколько минут. А там опять... если не заляжет спать, так опять подавай... Только уж чего-нибудь пожирнее, посолонее, позагвоздистее, чтобы палило и раздражало, -- какой-нибудь скандал, содержанку с вывернутым турнюром, чтобы все нервы драло!.. Господа! Да если бы правительство дозволило бы бои быков или цирки с гладиаторами, то они и были бы у нас, и публика и народ валил бы в них с таким же пафосом, как в Риме или в Испании... Человек прежде всего и после всего зверь... это мы вообразили и придумали человечность... Тьфу! Чепуха, чушь!!! Давно бы пора нам понять, что не мы делаем историю, а история делает нас... что не мы делаем природу, а природа делает нас.

Говоря это, он хрипел сильнее и сильнее, захлебывался и, наконец, страшно судорожно закашлялся и замолк.

Я не тревожили его и только желал одного, чтобы он снова не начал свои желчные, пессимистические диатрибы. Я старался не шевелиться, чтобы не привлечь его внимания. Так прошел час или больше, и я, утомленный хлопотами дня и дорогой, невольно задремал, а утром, когда я проснулся, его уже не было в вагоне.

Но воспоминание об этой встрече осталось до сих пор, и страстный злобный шепот мне мерещится в тишине ночей.

"Не мы делаем историю, а история делает нас". "Да верить во все можно, во все, во что хотите!.." -- припоминается мне часто в бессонные осенние и зимние ночи.

И чем больше я вдумывался в эти положения, тем яснее, настойчивее являлось во мне убеждение, что мы все, все человечество идет каким-то "темным путем", волнуется, страдает, радуется, бесится, дурачится, злобствует, неистовствует... А среди этой игры машина идет своим, неизменным, ровным, бесстрастным ходом и никто не может ее остановить и никто не может сказать, как она действует, и куда она идет... Но тогда, помню, это впечатление исчезло довольно быстро, и радостное настроение Жени как будто отражалось и на мне.

"Все это вздор!.. -- решил я тогда. -- Буду продолжать мое дело, и никакой пессимизм да не коснется его!"

И целый день мы с Жени с радостью встречали знакомые места; она видимо поправлялась, крепла. И вечером на пароходе очень долго сидела на палубе, несмотря на все мои доводы и предостережения относительно простуды. Правда, и вечер был удивительно теплый, даже душный. Волга блестела, как зеркало, нагорный берег тонул в прозрачном розовом тумане. Перед нами плыли села и деревеньки, а пароход стучал так весело.

Ни я, ни Жени никого не предупредили о нашем приезде, и нас если и ждали, то не раньше как в конце лета.

На Волге мы высадились, в большом селе Морквашах. Здесь был знакомый деревенский купец, у которого мы надеялись достать легкий тарантасик, чтобы доехать до Самбуковки, и не ошиблись в расчете. Тарантасик был к нашим услугам. Помню, поздно вечером мы уселись в него. Коней запрягли нам также по знакомству, бойких и сытых, три колокольца зазвенели малиновым звоном, и мы бойко полетели по мягкой дорожке, которая вилась по заливной луговине и переходила в камне-поемные луга.

Мы ехали молча. Говорить не хотелось. Хотелось сознавать и чувствовать полной грудью тот трепет сердца, который переполнял его тогда, как преддверие шумной восторженной радости. Вскоре легкая, покойная качка убаюкала нас, и мы проснулись на другой день довольно поздно, когда солнце начинало уже усиленно припекать. До Самбуновки оставалось всего 20 верст.

Свежая, как свежее утро, Жени сделалась вдруг как-то задумчива и угрюмо-сосредоточенна. На глазах ее постоянно навертывались слезы. На нее нашел "тихий стих", как она говорила еще маленькая.

-- Что же ты не радуешься, друг мой? -- спросил я ее.

-- Володя! -- сказала она. -- Я теперь точно пробуждаюсь от тяжелого сна... Передо мной проходит все прошлое, словно тени... И знаешь ли, понемногу на меня находит убеждение, что "они" неправы...

-- Кто они?..

-- "Они" -- наши реформаторы... Переделка должна начаться с нас самих, снутри... Господи! Сколько в нас темной лжи...

-- Ты приходишь к тому же самому убеждению, как и я...

-- Один только он, светлый мой Витя (она говорила о Веневитьеве), с его доброй, кроткой душой... был исключение... Да и он...

Она не договорила и отвернулась.

Мы проезжали мимо маленькой часовенки, которая стояла на перепутье в селе Темцово, стояла всего в 6 верстах от Самбуновки.

-- Володя! -- сказала она, -- помнишь эту часовенку?.. -- И она со слезами на глазах перекрестилась истово большим крестом.

Я вспомнил, как я спасал их с Бетти, когда самой Жени было только 13 лет, спасал от проливного дождя. Они отправились одни, не сказав никому ни слова, в Темцово, и на обратном пути их застала гроза и проливной дождь... Я нашел их молящихся около этой часовенки.

Я чувствовал, что мне следовало воспользоваться этим переломом, этим обращением и зажечь в Жени веру в наше кружковое дело... Но эта вера тогда колебалась во мне самом.

От этой часовенки каждый кустик, каждая березка и сосенка были знакомы.

-- Степан! -- говорила Жени ямщику, -- поезжай скорее... Я тебе рубль дам на водку...

Но Степан и так уже гнал изо всех сил. Лошади скакали. Ветер летел нам навстречу... Все отзывалось Самбуновкой... все встречало нас радостно...

-- Вон амбарчики!.. Вон на горе усадьба... Володя! -- И слезы текли градом по ее лицу. Она сбрасывала с себя все, чем была укутана. Она дрожала, она поминутно порывалась выскочить из тарантаса и побежать.

-- Жени, -- сказал я, -- я дам тебе валерьяновых капель... у меня они здесь в кармане... Вот!..

-- Нет... не надо!.. Это все пройдет...

Колокольчики звенели, захлебываясь... Кто-то уже бежал с горки, радостно махая руками.

-- Это Антип!.. Володя, это Антип!..

А тройка уже въехала в решетчатые ворота, уже Бетти летела к нам навстречу и в одно мгновение повисла на шее у Жени...

А там с крыльца уже ковылял Павел Михайлыч, подпираясь палкой. Господи! Как он постарел!.. Как он поседел! Это был уже дряхлый, разрушающийся старик.

А за ним сносили с балкона Анну Николаевну.

Ее несли на кресле Антон и Василий. Она не могла сама идти.

И Жени с криком бросилась им навстречу. Она лежала уже в их объятиях.

Это был какой-то туман радости, полное опьянение сердца... Точно что-то необыкновенное и торжественное спустилось и совершалось в этой, так много исстрадавшейся семье.

И я помню, как эта радость завладела полновластно и моим сердцем... Я забыл все и жил только этой настоящей минутой... Да и нельзя было не жить ею, не отдаться этому могучему захвату человеческого духа...


## XCVI


Вспоминая теперь, после многих лет, эту торжественную минуту, чувствуешь и до сих пор ее обаяние... Чувствуешь, что в такие минуты человек способен верить во что-то великое, лучшее, что неизмеримо выше человеческой скорбной жизни... и что отбрасывает свет на всякое людское горе.

Когда прошли первые минуты радости, мы все собрались наверху, в маленькой комнате Жени. С ней постоянно делались обмороки, и мы с трудом уговорили ее лечь в постель.

В комнатке было все прибрано и расставлено точно так, как было при ней.

-- Вы только будьте здесь... при мне... не уходите, -- молила она. И мы все сидели у ее постели. Бетти болтала без умолку, болтала, хохотала и плакала.

Помню, я отвел в сторону Павла Михайлыча и передал ему мое опасение, чтобы с Жени не повторился тот страшный припадок -- остановки сердца -- который был с ней в Петербурге, после смерти Веневитьева.

-- Ну! -- сказал Павел Михайлыч, -- Бог милостив... Не повторится! -- И перекрестился самоуверенно. -- А вы вот что мне скажите, родной мой... Что же об Александре... ни слуху ни духу?

-- Я ничего не мог узнать, -- сказал я.

-- Помилуй его Бог, -- сказал он и снова перекрестился.

Когда несколько улеглись эти радости, то мы принялись за наше кружковое дело.

Я помню, меня поразило тогда то обстоятельство, что это дело, которое, казалось бы, должно было всегда стоять на первом плане, заслонилось нашей личной, семейной радостью.

"Вот оно всегда так, -- думал я. -- Всегда личное, субъективное влечет человека, и ему отдаешь первые, самые возбужденные силы".

Но с первых же слов Павла Михайловича я заметил, что и его отношения к делу были не те, не прежние отношения. В нем теперь сквозила не апатия, а какое-то странное равнодушие. Я, разумеется, сейчас же это ему высказал и спросил, отчего это.

-- Голубчик мой! -- сказал он. -- Я ведь уже не тот, что был прежде!.. И мне хочется проститься с вами... то есть я буду до конца дней принадлежать к кружку и работать сколько силы позволят. Но этого verve... [Живость и яркость] уж я не найду вторично... И знаете ли... Мне больно... Мне тяжело охлаждать, разочаровывать вас... Но, право... Порой мне кажется, мы толчем воду в ступе.

-- Как так?! -- удивился я.

-- Так! Вот я вам расскажу... что без вас здесь понадеялось... Вы знаете, что Бенецкий и Куханьев в ссоре.

-- Как! -- вскричал я. -- Эти примерные Орест и Пилат! Эти завзятые "человечники"!

-- Они оба дышат теперь непримиримой злобой друг к другу, и во всем кружке совершается что-то крайне неладное, какая-то дичь. Сумасбродство!.. Вот вы увидите сами, поговорите с ними... Все это пошло на личности, на самолюбие, самое мелочное и скаредное...

-- Полноте, Павел Михайлыч!.. Мне не верится.

-- Да вы сами увидите... Знаете, что Михаил Степаныч (это был один из наших деятельнейших заправил) женился на богачке, миллионерке, купчихе Бакалиной, и теперь смеется над человечностью и кружковым делом.

-- Может ли это быть?!!

-- Знаете ли, что Фома Петрович весь свой капитал положил в акции Тираспольской дороги, и теперь директор и председатель правления...

-- Полноте!.. -- вскричал я. -- Я не верю!!

И действительно, трудно было поверить. Фома Петрович -- это был бессребреник, аскет, мечтавший весь свой капитал отказать в пользу кружкового дела.

-- Теперь, голубчик, нашего брата, единителей и человечников, куда как не густо осталось... Да и те уже смотрят не теми, не прежними...

-- А что же вы мне писали о кружке Спартак Михалыча... Соединился ли он с нашим?

Павел Михайлыч безнадежно махнул рукой.

-- Соединился?! -- Проговорил он насмешливо. -- Этот "Чудак Матвеич" вздумал проповедовать какую-то иерархию... "прообраз", как он выражается, "духовной иерархии"... "Чин чина, мол, почитай!" Ну, а он, разумеется, глава и старше всех... Завел какие-то степени, ордена... Бог знает что такое!! Нет, дорогой мой! (и он взял меня за руку). Знаете ли, тяжело!.. грустно!.. Не хочется на свет Божий смотреть (и в голосе его зазвучали слезы). Все распадается, разрушается, ползет врозь... И всем овладевают безраздельно личные удовольствия, карты... Теперь вводится какая-то новая игра -- винт... Какая же тут человечность, до человечности ли теперь?! -- И он опять безнадежно махнул рукой.

Эти неожиданные сюрпризы сильно поразили меня. И все светлое, радостное настроение этого утра улетело как дым.


## ХCVII


Когда я ехал в Самбуновку, то меня тянуло к нашему кружковому делу. Я вспоминал то ту, то другую симпатичную личность, вспоминал и Себакина, симпатичнейшего поэта. Со всеми хотелось видеться, всех обнять по-братски. Но теперь все это как-то выцвело, полиняло. Павел Михайлыч смотрел в могилу. Кружок распадался. О, если б это знали те... они, эти еврейские единители! Как бы они торжествовали и радовались!..

И все настойчивее и ярче вставал в моем представлении образ личного счастья, неразрывно связанный с чудным образом белой, изящной, величавой красавицы Лии.

Чтобы вернуть себя на прежнюю дорогу, я бросился подкреплять, как прежде, наше кружковое дело. "Не может быть, -- думал я, -- чтобы все это так, вдруг, точно каким-то ветром, распалось и разрушилось".

И прежде всего я отправился к Себакину. Но оказалось, что он уже с месяц как уехал в Париж.

Я ездил ко всем, на которых более надеялся, но, может быть, под влиянием взгляда, высказанного Павлом Михайловичем, мне казалось, что действительно прежнего увлечения и стойкости не было.

Один погрузился в свое хозяйство и ставил его выше всего.

-- Помилуйте! -- говорил он. -- Мы теперь должны подавать пример нашим крестьянам. Научить, вразумить их, как надо хозяйничать. На это пойдут и все мои труды, и все средства.

Другой отдался охоте и картам и на все мои резоны и доводы повторял:

-- Да разве я кому-нибудь мешаю?! А все это, что вы нам проповедовали и проповедуете, все это красивые утопии, не более! Прежде всего надо, чтобы я был доволен, а затем я буду думать, чтобы и человечество было довольно, а не наоборот.

Но я именно настаивал на том, чтобы было "наоборот".

-- Полноте! -- говорит он. -- Это не в природе вещей. Это измышленная теория, извращение понятий.

И что же я мог возразить на это, я, у которого и мысли, и думы были переполнены одним личным счастьем в виде белого образа красивой девушки?

Везде меня встречали с распростертыми объятиями, но везде было одно и то же. Все, что было посеяно и засторожено, точно вихрем вымело вон, и приходилось снова начинать работу сначала.

Я убеждал, возражал, даже настаивал, но все это был подогретый, подвинченный пафос. Все было личное желание победить, выгородить и защитить свою мысль, свое детище, а в сердце было совсем другое.

Энергия слабела, падала. Руки опускались. Не помню уже, к какому-то помещику я поехал и приказал ямщику повернуть круто назад на проселок в Самбуновку, до которой было не более 10 верст.

В душе я бранил теперь все человечество. Мне оно представлялось в виде какого-то липкого, расползающегося комка грязи, в виде сыпучего песка, на котором никакой дом не удержится и не устоит. Я почти оправдывав желание дикой княжны и вспоминал ее злобные порывы. Я вспоминал ее слова: "Если б было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который зовут землею, и если бы от этой искры он вспыхнул как порох и разлетелся бы вдребезги! О, какое бы это было наслаждение!"

Да! Я был почти готов высказать то же самое.

И не понимал я тогда только одного: не понимал, как сильно влияние личной страсти, желания и стремления на весь склад нашей мысли.

Днем и ночью, во сне и в мечтах меня тянуло постоянно к ней, к моему светлому образу белой девушки. Им было занято все существо мое.

"Что мне здесь делать теперь? -- спрашивал я, -- когда главная цель жизни рушится, оказывается химерой? Не лучше ли во что бы то ни стало добиться своего? Завоевать личное счастье -- и тогда никакие невзгоды и неудачи не будут страшны".

И эта мысль постоянно возвращалась и звала меня туда, к ней, к той девушке, которую я старался забыть и которая просила меня, чтобы я не искал видеть ее.

Не более двух недель прошло с тех пор, как я был в здешних краях, и эти две недели казались мне целыми двумя веками. Я был измучен постоянной борьбой между тем, что я считал моим долгом, что вырывалось из моих рук, и между моей глубокой страстью. Я повторял тогда себе: любовь -- это болезнь. Это внутренняя глубокая рана, которая по временам открывается, разболтается -- и человек мучится, страдает. Затем эта боль затихает, рана закрывается -- человек думает, что вылечился, что он совсем здоров, но новый припадок, новый приступ набегает внезапно, неожиданно, вдруг и снова начинает мучить его.

Через две недели я пришел к Павлу Михайловичу и заявил, что еду в Петербург.

-- Как, родной мой, зачем? -- удивился он.

И я в первый раз рассказал ему тайну любви моей.

-- Я боролся, дорогой мой! -- говорил я. -- Я не могу больше бороться... Это выше сил моих... Скажите, что вы сделали бы на моем месте?

Но на этот вопрос он, разумеется, ничего не мог ответить. Он только развел руками и грустно сказал:

-- Поезжайте!.. Где же вы будете искать их? Вы говорите, что они уехали за границу.

-- Что ж?! Я поеду за границу.

-- Не надо ли вам денег?

-- Нет! У меня есть теперь тысячи три. А весной мне вышлют.


## ХСVIII


По приезде в Петербург я, разумеется, тотчас же бросился на Английский проспект в дом Хаврова. Оказалось, что ни Лия, ни сам Габер еще не возвращались из-за границы.

Я узнал, что они жили в Лейпциге: Hanner Strasse, No 36. Заграничный паспорт был уже у меня готов и я с первым же отъезжавшим мальпостом отправился в Стулупяны. Варшавской железной дороги тогда еще не существовало.

Но в Лейпциге их не оказалось. Они уже четыре дня как уехали куда-то на воды, но куда, никто не мог мне сказать.

В отчаянии я обратился к доктору, который пользовал больную Лию. Он был, вероятно, из евреев.

-- Какой-то Шульц -- но достать от него адрес, куда увезли Лию -- была вещь не совсем легкая.

-- У ней, господин офицер, -- говорил юркий доктор, -- болезнь наследственная, болезнь семейная, и я не имею права объявлять каждому, какая это болезнь и куда я, как медик, отправил больную.

Но оказалось, что деньги могут дать ему это право, и когда я предложил ему 300 таллеров, то он с разными ужимками и вывертами признался, что он отправил их в Карлсбад.

-- У Fraulein, -- сказал он, -- наследственная болезнь почек, еще более усилившаяся от сидячей жизни, и лечение сильными карлсбадскими водами ей должно непременно помочь.

Прямо от него я бросился на первый отходящий поезд и в тот же вечер был в Карлсбаде. Я думал, что здесь мне не будет стоить никакого труда и денег, чтобы отыскать их, но это мне только казалось.

Я прожил в нем почти целую неделю, несмотря на все мои отчаянные старания, всякий след Габера здесь совершенно исчез. Я справлялся в курлисте, в управлении, обещал в ресторанах немецких и жидовских 100 таллеров тому, кто мне доставит их адрес, но все было напрасно.

Никогда не забуду я той подавленности, того отчаяния, которое напало на меня тогда. Я был, как говорят французы, "на конце моих сил". Я неистовствовал, сходил с ума, бегал по городу по целым ночам. "Что делать! Куда обратиться!.. Где искать помощи?.."

В этой тяжелой неизвестности прошло несколько месяцев, почти целый год.

Я проехал в Швейцарию и оттуда в Париж. Я старался развлечь себя чужою жизнью, диковинками, на которые дивится Европа, целый мир. Я бегал по музеям, картинным галереям, всходил на глетчеры. Я ходил в парламенты и в театры.

Один раз, в Париже, я зашел к моему банкиру Мозельштрёму, который имел постоянные сношения с Россией, и от него случайно и неожиданно узнал адрес Габера.

-- Пруссия, Гаммерштейн, заведение доктора Шнее, -- сказал он.

Дрожащей рукой я записал этот адрес в мою записную книгу.

-- Скажите, -- спросил я, -- что он делает в этом Гаммерштейне? Я даже никогда не слыхал о таком городе... Город это или местечко?

-- Это небольшое местечко в северной Пруссии. Он кажется там лечит свою дочь... У него, знаете ли, в последнее время дела сильно пошатнулись, он начал пренебрегать ими... -- И он еще что-то хотел прибавить, но удержался.


## ХСIХ


Я думаю, ни один голодный не радовался так куску хлеба, упавшего неожиданно ему на колени, как радовался я полученному адресу.

Это было ранней весной. Апрель стоял такой теплый, даже жаркий. Почти все деревья распустились, и даже в Париже, среди городской суеты и духоты, чувствовалось весеннее обновление природы.

Помню, я тотчас же узнал, когда идет самый скорый, прямой поезд Северной дороги на Берлин, и в тот же вечер, в 11 часов, я уже сидел в вагоне, который мчал меня на всех парах в будущую столицу всей Германии.

Я приехал в Берлин поздно вечером и тотчас же разузнал, где и что такое этот Гаммерштейн. Оказалось, что это крохотное местечко, в 40 милях от Берлина, и в этом местечке выстроена очень хорошая больница для умалишенных доктором Шнее.

Признаюсь, это известие молотом ударило меня по сердцу.

"Что же им делать в больнице для умалишенных?!" -- подумал я с дрожью в сердце и тотчас же спросил кельнера, который доставлял мне все эти сведения. -- А что, это заведение для мужчин?

-- Нет, gnadige Herr, -- сказал кельнер. -- Это исключительно для женщин. Вот там была два года тому назад и вылечилась принцесса Заксен-Кобургская.

Я чувствовал, как сердце мое сжимает какая-то когтистая лапа. Голова сильно закружилась.

На другой день, рано поутру, я сел в дилижанс, который шел в Бромберг, с тем чтобы оттуда, в карете, доехать до Гаммерштейна. Поздно ночью, усталый от дороги, я добрался до него. Тотчас по приезде я осведомился, где живет доктор Шнее и не знают ли, где живет здесь господин Габер? Оказалось, что доктор живет в своем заведении, а Габер стоит в той же мизерной крохотной гостинице, в которой и я остановился. Разумеется, я был весьма доволен этим и с нетерпением дожидался 9 часов, -- время, в которое Габер вставал и шел в заведение.

Около девяти часов я постучался к нему в дверь.

-- Wer da? Herein! -- ответил мне старческий, разбитый голос.

Я отворил дверь. Передо мной стоял сгорбленный, худой старичок, с седыми локонами и бородой, с большим носом и красными, слезящимися глазами. Он стоял и дрожал. Руки его тряслись.

Я назвал себя.

-- Вы меня, вероятно, не узнаете, господин Габер, -- сказал я. -- Припомните Петербург. Мы познакомились с вами у господина Бергенблата на вечере.

Он не вдруг протянул мне руку и, слегка коснувшись моей руки, -- сказал слабым дрожащим голосом.

-- Не помню!.. Не помню!.. Может быть. У Бергенблата так много бывало... так много... посторонних.

-- Вы сильно переменились, господин Габер. Я не узнал бы вас...

-- А? -- говорите громче!.. Мне некогда...

Я повторил мою фразу.

-- Да! Да, мне некогда... Я тороплюсь к моей дочери.

-- Скажите, что с ней, господин Габер?.. Мы все помним ее.

-- Она больна... Очень, очень больна... -- И вдруг этот старичок закрыл лицо клетчатым платком и захныкал, как маленький ребенок.

-- Господин Габер, -- вскричал я, -- я все бы отдал... Мое имение, мою жизнь, мою душу!.. Только бы дочь ваша... это дивное создание, была здорова.

Он посмотрел на меня как-то испуганно и снова забормотал:

-- Мне некогда!.. Я должен идти к моей дочери... -- И он взял со стола низенькую широкополую шляпу.

-- Могу ли я проводить вас? -- спросил я. -- Могу ли я видеть Fraulein Лию... хоть издали?..

-- Нет! нет! нет!.. Это нельзя!.. Это невозможно!.. -- И он поспешно вышел из комнаты, и я вышел за ним.

Он обернулся, тщательно запер дверь номера и ключ опустил в карман.

-- Почему же нельзя, господин Габер? -- настаивал я. -- Я только издали взгляну на нее.

-- Мне не дают на нее смотреть, мне, отцу ее!.. Я приподниму, знаете ли, маленький уголочек занавески и смотрю, смотрю как она сидит... такая худая, худая, бледная...

И он порывисто выдернул платок из кармана и снова заплакал визгливо и жалобно... А затем, дрожа и ковыляя, опираясь на толстую сучковатую палку, тихо пошел по коридору. Я пошел за ним.

Мы прошли несколько домов и вошли в небольшое здание -- ничем не отличавшееся от других домов, кроме больших размеров и железных решеток, которые были вставлены в два-три окна нижнего этажа.

Когда вошли мы в сени, то Габер остановился и замахал на меня руками, как будто хотел сказать: "Уйдите! Уйдите скорее!" Но я остался и спросил какого-то служителя, который выносил пустую ванну: могу ли я видеть доктора Шнее?

-- Можно, -- сказал он и посмотрел на большие стенные часы. -- Только торопитесь, потому что через полчаса он пойдет на визитации.

И он указал мне на дверь налево. Я позвонил, и через несколько минут меня ввели к доктору Шнее.

Это был высокого роста плотный мужчина, рыжий, коротко остриженный и с длинной, пушистой рыжей бородой.

Я передал ему, с полной откровенностью, все, что было между мной и Лией. Я вынул ее письмо и перевел его ему по-немецки.

Все он выслушал крайне внимательно.

-- Да! Да!.. Я это догадывался, -- сказал он. -- Тут должна быть замешана страсть... Скажите мне, господин офицер... скажите откровенно, как духовнику... Как шло развитие и на чем задержалась ваша любовь? Не было ли чего-нибудь неожиданного, резкого, принуждения?

Я опять повторил ему мой рассказ. Мне нечего было ни скрывать, ни стыдиться нашей привязанности.

-- Да! Да! Это бывает, -- сказал он. -- В таких случаях... Притом знаете... Это наследственно у нее.

-- Как наследственно? -- вскричал я.

-- Да! Да!.. Мне господин Габер рассказывал, что его мать точно так же помешалась от несчастной любви и умерла в припадке сумасшествия. Вы, разумеется, желаете, чтобы она, Fraulein Габер, выздоровела, а потому позволите воспользоваться при благоприятном случае этой тайной, которую вы мне доверили... разумеется, я никому не скажу о ней, кроме Fraulein Габер... и ее отца.

-- Разумеется, доктор... Делайте, как найдете лучше, только бы она была здорова.

-- Я в этом уверен... -- И он посмотрел на часы.

Я встал с кресла.

-- Во всяком случае, доктор, -- сказал я, -- если я вам понадоблюсь, то я буду здесь... Я останусь в Гаммерштейне и буду очень рад, если вы обратитесь к моей помощи.

-- Хорошо!.. Оставайтесь!.. Я обращусь.

И я простился с ним.


## С


Затем я провел мучительных три дня и три ночи. Я бродил около заведения господина Шнее. Я подходил к нему даже по ночам. Мне казалось, что я слышу стоны моей бедной красавицы Лии -- и я был готов броситься ей на помощь.

Через три дня утром доктор Шнее пришел ко мне.

-- Дело, -- сказал он, -- идет хуже, чем я думал.

Я чувствовал, как сердце мое замерло при этих словах, и я, вероятно, сильно побледнел.

-- Но вы не пугайтесь, господин офицер... Не пугайтесь! -- поторопился он прибавить. -- Я думаю... да! Я почти уверен, что болезнь будет побеждена... Вот только наследственность меня пугает.

-- Доктор, -- спросил я, -- в чем выражается ее сумасшествие?

-- Оно переходит теперь в буйную стадию. Надо сильное, очень сильное потрясение, чтобы остановить прогресс болезни. Теперь она все еще бредит английским языком, твердит слова... Но иногда... Да!.. Я... пришел к вам предложить попробовать показаться ей... Может быть, неожиданность... Знакомые черты... взгляд... голос любимого предмета... подействуют и вернут ее к прежнему состоянию.

-- Располагайте мной, доктор, как знаете.

-- Только будьте спокойны, молодой человек... Неосторожное слово... Восклицание... Может все испортить... Вы мне дадите обещание, что без моего позволения вы не скажете ни одного слова?

-- Даю!

-- Хорошо! В час приходите ко мне, и мы отправимся.

Ровно в час я позвонил к нему. Он встретил меня на пороге и медленной развалистой походкой повел меня наверх, в светлый просторный коридор, по сторонам которого были двери с номерами.

Перед дверью с пятым номером он остановился и сказал мне:

-- Побудьте немного здесь, в коридоре. Я позову вас, когда будет нужно.

Я по возможности сдерживал волнение, которое овладевало мной. Я проходил взад и вперед по коридору минут 10--15. Наконец дверь тихо отворилась, и девушка-сиделка позвала меня.

Я вошел в небольшую комнату. Лия сидела у окна, повернувшись к нему. Кругом нее на стульях, на окне лежали книги. Шнее стоял возле нее.

Как будто что-то дрогнуло в моем сердце, голова тихо закружилась... Что это было за чувство: любовь, сострадание, радость?.. Я не знаю.

Она сосредоточенно, углубленно бормотала английские слова: ox, sheep, beef, mutton, -- слабым, но каким-то напряженным голосом.

-- Fraulein Лия, -- сказал громко Шнее. -- Вот я привожу вам вашего знакомого, господина А. Вы ведь желали его видеть?.. Да?.. Помните?.. Вы говорили мне.

Она медленно, как бы нехотя, повернула к нам лицо.

Все сердце во мне сжалось при виде этого лица. Я не узнал бы его, если бы не знал наверное, что передо мной она, моя красивая, белая Лия. До того она похудела и изменилась. Эти тупые, потухшие глаза... Этот наморщенный лоб, сдвинутые брови.

Она протянула ко мне дрожавшую, исхудалую руку, руку скелета, и тихо, бессмысленно проговорила:

-- I low You!

Я сделал какое-то неопределенное, резкое движение... Но в то же мгновение Шнее схватил мою руку и сжал ее как тисками.

-- Не забудьте, -- тихо сказал он, -- что вы мне обещали!..

-- Нет! -- прошептал я. -- Будьте покойны... и я проговорил ей дрожащим голосом, в котором звучали слезы: -- Аh!.. Неужели вы меня не узнаете?!

Она долго пристально всматривалась в мое лицо.

-- Может быть, вы не узнаете меня, потому что привыкли видеть меня не в партикулярном платье, а в офицерской форме...

Лицо ее сильно покраснело, глаза заблестели...

-- Как вы смели впустить ко мне незнакомого мужчину! -- закричала она резким, диким голосом. -- Вы мне мешаете готовить английский урок... Это все гадина Бейдель!.. Вон! вон!.. Презренный!! -- И она схватила книгу и с силой бросила ее в меня. Я отскочил, и книга пролетела мимо. Она с неимоверной быстротой схватила другую, но Шнее так же быстро и ловко схватил ее обе руки.

Она неистово, жалобно закричала и начала биться...

Шнее обернулся ко мне и скороговоркой проговорил мне:

-- Уйдите! Ваш вид раздражает ее!

Я бросился вон и остановился за дверью. Все во мне дрожало. Кровь с каким-то шумом приливала и стучала в виски.

Я был испуган и ошеломлен этой сценой. Я не предполагал ничего подобного.

Крики и стоны ее продолжались и раздражали меня. Мне хотелось броситься к ней, схватить и унести ее куда-нибудь дальше от этой тяжелой маленькой комнатки, где она томилась, как в одиночном заключении.

Через несколько минут доктор, весь красный, вышел ко мне, отирая пот с лица.

-- С этими пациентами, -- сказал он, -- всегда нужно иметь порядочный запас силы!.. Вот, вы видели, какой результат произвело ваше появление!.. А я так крепко рассчитывал на него...

-- Доктор! -- вскричал я, -- неужели положение ее безнадежно?.. Неужели нет средств помочь ей?!

Он несколько минут помолчал и затем сказал, пожав плечами:

-- Эта область еще не обследована хорошо... Может быть, женские периоды имеют здесь огромное влияние... Во всяком случае, я не теряю еще надежды... Будемте ждать.

Я простился с ним и пошел домой в тяжелом раздумье.


## СI


Утопающий хватается за щепку, за соломинку. Это понятно!.. Но отчего же он не выпускает ее из рук, когда идет ко дну, когда уже убедился в ее бесполезности спасти ему жизнь?

Я также держался еще за мою соломинку, хотя давно уже лежал на темном дне всех обманутых бессильных стремлений.

Почти каждый день я заходил к Шнее с тем, чтобы узнать, что никаких улучшений нет, и выслушать толкование, что болезнь идет правильно.

-- Она может продолжиться таким образом много лет, -- говорил он. -- Но при обострении может кончиться быстро... бешенством...

Один раз я предложил ему консилиум. Я сказав, что не пожалею средств, только бы испытать все, чем можно спасти ее жизнь.

-- Позовите двух-трех известных психиатров, -- сказал я. -- Гризингера, кого хотите, только употребите все, чтобы на совести ничего не оставалось...

-- Подождемте еще несколько дней, -- сказал он. -- Посмотрим, что будет. Некоторые симптомы заставляют предполагать возможность улучшения или кризиса.

И я ждал, как прежде, с такой же тупой и ноющей болью в сердце. Да! Я теперь, кажется, понимал чувства несчастной "дикой княжны", понимал, как тяжело потерять любимого человека... и какого человека! -- чудную девушку, одаренную всеми добрыми свойствами ума, сердца и совершеннейшей красотой.

Мне кажется, что я теперь только любил истинно, не жаром юношеской крови, не потребностью дружбы, а всей глубиной души моей, всеми фибрами моего сердца.

Вот! думал я, судьба мне еще раз послала ту тяжелую жизнь аскета, которой я жил там, в глуши кавказских гор. Но мне кажется, что теперь эта отшельническая жизнь была еще строже и суровее. Я даже начал думать, что все зло оттого, что мы слишком привязаны к нашим телесным наслаждениям и нуждам нашего тела. Пить, есть... постоянно чувствовать свое bienaisance... [Хорошее состояние] радоваться всяким мимолетным опьяняющим наслаждениям. Разве это не жизнь плоти?.. И где же, в чем проявляется наша жизнь духа?..

И мне становилась противна всякая еда, и в особенности эта мизерная, кисло-сладкая, экономная немецкая кухня -- этот riudlleisch mit brodsauce, эти мучные бифштеки в виде каких-то лоскутков, mehl-speise, картофель и противное кисло-сладкое варенье вместо салата. Я почти ничего не ел, я не спал по целым ночам и бродил как тень по горам, окружавшим Гаммерштейн. Почти каждый день я заходил в заведение Шнее. Это сделалось моей органической привычкой. Он советовал мне быть бодрым и крепким, даже прописал мне какое-то успокаивающее и укрепляющее. Разумеется, это средство действовало на нервы, но душа моя по-прежнему мучилась и болела.


## СII


Наконец наступила развязка, освобождение от страшной неизвестности.

Один раз, ранним утром, на рассвете, Шнее прислал за мной посыльного с приглашением прийти возможно скорее. Разумеется, я не заставил себя ждать. Может быть, думал я, настала блаженная минута кризиса, просветления, и она вспомнила, пришла в себя и позвала меня.

Последнее было действительно верно. Но только когда же настала эта минута просветления?!

Шнее встретил меня в дверях своей квартиры, крепко взял за руку и повел в коридор, который шел внизу, налево от сеней.

-- Она пожелала вас видеть, -- сказал он как-то сосредоточенно и строго. -- Еще раз прошу вас, будьте тверды и благоразумны.

И он ввел меня в один из нижних номеров, в окне которого была вставлена решетка. В комнате был полумрак, потому что окно было занавешено светло-фиолетовой занавеской и сквозь нее свет проходил также окрашенный фиолетовым цветом, бросая на все какие-то фантастические, мертвенно-унылые тени.

Она лежала на кровати, одетая в белое платье. Подле нее, опустив голову на колени и закрыв лицо руками, сидел ее отец.

Я не узнал ее, я скорее догадался, что это, должно быть, она. Во всю жизнь свою я никогда не видал лица до того исхудалого, как ее лицо. Длинный, осунувшийся, заострившийся нос и подбородок. Вместо щек какие-то синеватые впадины. Брови высоко, как-то испуганно поднятые кверху. Глаза огромные и так ярко блестевшие.

Но в этих глазах теперь светился ум, еще не погасшая искра человеческого смысла и жизни.

Увидав меня, она, видимо, силилась улыбнуться. Но эта улыбка как-то не шла к ее страдальческому лицу.

Она протянула мне руку и с трудом проговорила:

-- Здравствуйте!.. Вот какой...

Я взял ее дрожащую, горячую, сухую руку и прижал к моим губам...

Она выдернула ее и отвернулась.

Слезы душили меня. В голове все как-то странно мешалось и путалось.

Шнее не выпускал из ее руки моей руки и сжимал ее как тисками. Когда же я поцеловал ее руку, то он быстро отдернул меня к себе и прошептал:

-- Не возбуждайте нового припадка!.. Покой!.. Дайте покой натуре...

Помню, я хотел еще что-то сказать, но она снова повернула ко мне лицо и так чисто, явственно, протянув ко мне руку, проговорила своим чудным мягким голосом:

-- I low You!..

Я снова бросился к ней. Но Шнее удержал меня, обхватив рукой за талию.

-- I low You!.. -- повторила она тише и уставила на меня свои глаза, уставила неподвижно, и я с ужасом видел, как блеск их медленно погасал, а она все твердила, шептала: I low Yon!! Только голос ее стал глуше. Она начала хрипеть, задыхаться и все-таки твердила бессознательно одну и ту же фразу. Наконец с тихим стоном она замолкла. Рот ее раскрылся, глаза остолбенели... И все лицо как-то вдруг переменилось. На нем явился покой и довольство, это было лицо прежней, только страшно исхудалой Лии.

Сердце мое сжалось и едва-едва билось. Я понял, что этот покой был покой смерти, что для всех все было кончено... Какой-то ужас, отчужденность, одиночество охватили меня.

Но в эту минуту отец ее очнулся и со стоном припал к ее трупу. Он целовал ее руки, глаза... Он рыдал как ребенок.

И я вдруг сердцем понял, как велика, как убийственно горька его потеря. Я понял, что он лишился всего, что он действительно одинок.

Он поднялся, шатаясь и плача. Он искал кого-то глазами. Я протянул к нему руки, и он припал рыдая к моей груди.

Он искал участия, поддержки.

И вдруг, в эту минуту, я почувствовал, что он -- этот одинокий, убитый горем старик, этот человек -- несчастнее меня, что он действительно лишен всего, всей своей радости и поддержки. Я плакал, и слезы мои текли по его седой, дрожащей от рыданий голове.

Смерть! Одна смерть, думал я, все соединяет!..


## Эпилог


## I


Прошло около восемнадцати лет тяжелой, одинокой жизни, тяжелого томления. И странно! Чем дольше тянется эта жизнь, тем более я боюсь ее конца, тем более я боюсь смерти.

Порой находит на меня такая безысходная тоска, такая тяжесть существования, что рука невольно ищет чего-нибудь, чтобы прекратить это глупое тупое мучение. Но я не хочу убить себя в порыве отчаяния, с отуманенной головой. Нет! Я желаю бестрепетно, хладнокровно уничтожить мою жизнь, в полном сознании ее бесполезности и ненужности.

И этого-то я не могу сделать!..

Я не могу убить себя до тех пор, пока в сердце моем остается хотя слабый едва заметный свет надежды...

Да на что же надеяться?!

Личное счастье для меня уж невозможно. Я могу только вспоминать о тех светлых образах, которые я любил и которые исчезли передо мной, в борьбе с тем, что они считали своим долгом.

Счастье общественное?! Да!.. Но разве оно возможно?!

Я был бы бесконечно благодарен тому человеку, который убедил бы меня, что оно действительно невозможно. Но до тех пор, пока в сердце шевелится слабая, ничтожнейшая искра надежды, я не могу не жить.

И я живу -- глупой, чисто животной, бессмысленной жизнью, живу и постоянно шатаюсь между верой в прогресс и полным отчаянием в возможность когда-нибудь очеловечить эти безумные людские массы.

Я утешаю себя мыслью, что вся беда в моей слабой, искалеченной, испорченной натуре. Что вера в лучшее и надежда на светлый исход живет в этих массах, и только я, один я, составляю жалкое исключение.

Это мое лучшее и единственное утешение!

После страшного удара, после смерти моей белой Лии, я был долго болен. Со мной, кажется, был рецидив того сумасшествия, которое нападало на меня на Кавказе после смерти Марьи Александровны.

Доктора, лечившие меня, единогласно советовали мне не ездить в Россию, а поселиться где-нибудь на юге, -- где окружала бы меня масса разнообразнейших развлечений, для того чтобы мысль моя и чувства не могли ни на минуту сосредоточиться на прошедшем. И я прожил и живу до сих пор, отчужденный от родной жизни, живу на чужбине, к которой не лежит мое сердце.

Я слежу за газетами как безучастный зритель той трагикомедии, которую зовут историей. Только во время войны я уехал в Бельгию. Я боялся теперь запаха пороха и крови: он мог мне напомнить тяжелую севастопольскую жизнь.

Я прожил здесь и турецкую войну.

Порой меня тянет в Россию. Любовь к родным полям, к серому мужичку громко зовет меня. И вот, в одну из таких минут я раз отправился в Самбуновку. Я знал, что я ничего там не найду, кроме могил и развалин. Но, не помню, я отыскал какой-то пустой предлог, чтобы посмотреть еще раз на ту обстановку, в которой когда-то было так легко и отрадно жить.

Павел Михайлович и Анна Николаевна давно уже спали мирным вечным сном. С Жени мы изредка переписывались, но этот обмен письмами стал реже, и наша переписка прекратилась. Интересы у нас были разные. Жени, видимо, погружалась в мелочные хлопоты по хозяйству; она управляла именьем.

Бетти вышла замуж и жила в именье с мужем. Самбуновка оставалась нераздельной. Жени только выплачивала сестре ежегодно известную часть дохода.

Помню, как теперь, мой въезд в Россию. Я вернулся точно на чужбину: ни родные поля, ни серый мужичок меня не радовали. Я даже дивился, как я мог когда-то любить все это и верить в светлое и великое будущее... Каким-то безотрадным пустырем смотрела на меня Россия!..


## II


Помню, я приехал в Самбуновку поздно вечером; так распорядилась судьба. Меня задержала разлившаяся и бушующая Кама. Оставаться ночевать в ближайшей грязной деревушке мне не хотелось. Да, признаться сказать, сильно уж потянуло вдруг в старые места, где прежде встречали меня искренняя любовь и ласка. Я приеду, думал я, тихонько, никого не разбужу; отправлюсь в свою комнатку, сзади кабинета Павла Михайловича, и усну на старом, привычном турецком диване.

Велел я подвязать колокольчики. Подъехали мы к решетчатым воротам тихо, неслышно; но только что подъехали, как поднялся такой отчаянный лай, какого я нигде, никогда не слыхал. Целая стая псов, маленьких и больших, накинулась на нас с неистовым гамом. Они вылезали из подворотни, выскакивали из разрушенных решетин забора, хрипели, задыхались, бесновались, хватали лошадей за ноги, ямщика за кафтан.

-- Ах вы окаянные! -- негодовал он. -- Цыц, цыц, подлые!.. Это все барышня, Евгения Павловна, прикормила; с целого околотка набрала псов.

Несмотря на наши усердные старания, нам только через полчаса удалось достучаться и добыть языка. Вышел какой-то мальчик, расспросил и исчез. За ним вышел Антон, узнав меня, разохался и так же исчез. Но минут через пять он снова бегом прибежал и распахнул ворота. Мы въехали, а в доме уже зажигались огни. "Зачем же это они разбудили всех?" -- подумал я с неудовольствием.

-- Барышня не так здоровы, они у нас все недомогают, -- говорил мне Антон, неся мой бювар и портфель, -- а впрочем, сейчас выйдут.

-- Зачем же вы разбудили ее и куда же ты несешь это?

-- А наверх. Там ведь... внизу-то, все переделано. В прежней комнатке, где вы спали, там теперь гимназист живет, племянник барышни, господин Бахрюков.

Какие-то сонные, полуодетые фигуры выглядывали на нас из дверей столовой.

-- Чай-то будете кушать? -- спросил меня Антон. -- Там вам бифштек и яичницу готовят.

-- Да зачем это!.. Совсем не нужно, я никогда не ужинаю.

-- Как же не нужно?.. Помилуйте!.. Сама барышня приказала... Они ведь теперь у нас как есть полная барыня после смерти Анны Николаевны, царство им небесное... А я сейчас, сию минуту подам умыться.

-- Сколько тебе лет, Антон?

-- А Бог его знает, сударь, не считал, годов с 80, чай, будет, а может, и больше, пожалуй.

Через полчаса я сошел в столовую. Жени сидела за самоваром и заваривала чай. Во всем лице была радость, в глазах оживление, но напрасно искал я в этом лице прежней Жени: это было лицо какой-то бледной, дряхлой старухи, в морщинах. Что провело их: горе, заботы, труды?.. В довершение всего голова ее была закутана большим шерстяным платком.

-- Здравствуй!.. Не забыл еще... друга детства? -- сказала она и обеими руками схватив мои руки, держала их и жадно смотрела на меня. Вероятно, она отыскивала так же, как и я, прежние, дорогие черты, но их не было; что-то сквозило едва уловимое, и только.

-- Что же ты это закутана?

-- Все ревматизмы... совсем замучили.

И я вспомнил Анну Николаевну.

-- Садись же, садись, подкрепись. Где же ты был, странствовал, все за границей, откуда теперь?

-- Все за границей, в Париже.

-- Понравился?!

-- Нет! Так... удобно жить. Ездил в Англию, два года прожил в Америке.

-- Вот как!..

И она пристально, как-то подозрительно посмотрела на меня, прищурив глаза, причем мелкие морщинки собрались около этих глаз.

Прежде у нее не было такого взгляда.


## III


Я прожил в Самбуновке около недели. Виделся с прежними знакомыми. Все жаждали узнать, как живут в Европе, в Америке и все рассказывали о нынешних порядках.

-- Теперь, говорили, кто не жид и не мироед, тому плохо живется... это жертва заклания, а если хочешь жить, то будь жидом или мироедом...

Я вообще мало говорил с Жени о прошлом и только раз как-то вспомнил о Нерокомском и спросил, где он и что с ним?

Она покраснела, помолчала и сказала скороговоркой:

-- Я дам тебе прочесть последнее письмо его, которое он написал мне через год, как мы расстались.

И она принесла мне длинное письмо, из которого я привожу здесь только небольшой отрывок.

"...И я задал себе эту трудную задачу: я решился заглушить мою любовь к вам (забыть вас я не могу) и отдать всего себя делу. Я сказал себе: аще не умрет, не оживет и не принесет плод... Я взвесил в себе эти два желания: которое было сильнее? Желание ли личного счастья или желание принести плод? Последнее перетянуло, и я отказался от моей заветной мечты и пошел в народ... Притом я живо представил себе: что мог бы принести мне наш союз? Мимолетное счастье!.. Пыл страсти прошел бы, и осталась тяжелая помещичья жизнь... Все мелочные невзгоды и неудачи сельского хозяйства... и он... все тот же, неизменный, наш серый народ, с его горем, нуждами и непреоборимым терпением... Простите и поймите, как тяжела для меня моя жертва, но я решился..."

-- Что же? -- спросил я, -- он писал тебе после этого письма... дружеские признания?..

Она отрицательно повертела головой.

-- Где он, что с ним? -- сказала она. -- Я никогда не узнавала... и не желаю знать.

Спустя два-три дня после этого разговора я случайно узнал от нее тайну, о которой когда-то смутно догадывался. Это было в сумерках августовского сырого вечера. Мы стояли на балконе, оба закутанные в пледы. Был довольно свежий ветер. Я несколько раз предлагал ей вернуться в комнаты, но она упорно отказывалась.

-- Я думал, -- сказал я, -- что теперь... с твоими ревматизмами ты стала рассудительнее и бережешь себя сама от опасности простудиться... Но у женщин, вероятно, есть некоторые пункты, с которых не дозволяет им сойти их упрямство.

-- Отчего же у женщин?.. Если, по-твоему, у нас есть упрямство не следовать всегда вашим будто бы благоразумным советам, то у вас так же есть упрямство -- свои idées fixes.

-- Какие же?

-- А такие, чтобы всегда настоять на своем и заставить нас сделать то, что вам кажется лучше.

-- Полно... Это парадокс!..

-- Знаешь ли! Я теперь вспоминаю то далекое время, когда ты меня провожал сюда, в Самбуновку, и постоянно закутывал... Все это отпало, прошло, отлетело, как эти пожелтевшие осенние листы.

Она посмотрела на аллейку, по которой ветер кружил сухие желтые листья, и задумалась, облокотившись на перила.

-- Жени, -- сказал я. -- Позволь маленький нескромный вопрос?

-- Говори... Что такое?..

-- Тогда ты была влюблена в меня?

Она быстро выпрямилась. Лицо ее заметно покраснело, даже в темноте вечера.

-- Я не была влюблена в тебя, -- сказала она тихо. -- Я любила тебя... Я любила тебя прежде, чем полюбила Веневитьева. Любовь к нему была деланая любовь... К тебе меня постоянно тянула детская привычка... старая привязанность...

-- Жени! -- вскричал я, -- и ты до сих пор не высказала ни взглядом, ни словом, ни намеком эту любовь?

Она пожала плечами.

-- Не высказала, потому что не понимала ее... Я тогда только сознала ее вполне... когда в сердце твоем заслонил меня образ другой женщины... К чему же я стала бы мешать?.. Я не люблю навязываться... А потом... потом я рассудила... зачем я свяжу тебя, молодого, полного свежих сил и стремлений.

-- Да разве ты не была тоже молода?..

-- Если бы ты не нашел удовлетворения в твоей любви, ты мог бы найти его в трудах по какому-нибудь общественному делу... Зачем же я связала бы тебя и отвлекла бы от каких-нибудь полезных трудов?

Теперь настала моя очередь покраснеть. Мне стыдно стало за мои стремления к личному счастью, за мою ничтожную, презренную жизнь, которую теперь я веду на чужбине, наконец, за мой теперешний пошлый упрек женщинам в их мелочном упрямстве.

"Нет, -- думал я, -- это не упрямство, а тягучая консервативная стойкость души, которая выдержит до конца свой принцип и не пошатнется". И я вспомнил мою Лену и самоотверженную Фиму, и бедную, несчастную красавицу Лию...

Что же я перед ними?!


## IV


Через несколько дней после этого разговора мне принесли маленькую записку, написанную на обрывке серой бумаги. Принес ее взрослый паренек, и никому не хотел отдать этой записки, кроме меня.

Вот что было написано в этой записке:

"Если ты не забыл случайного товарища петербургской жизни и желаешь его видеть, то доверься подателю этой записки и приходи. Весьма обрадуешь!.. Записку сожги и никому о ней не говори.

Твой


Нерокомский".


Я удивился и обрадовался. Что это за таинственность? -- подумал я. И, быстро собравшись, вооружившись галошами и пледом, так как дождь почти не переставал, отправился с моим пареньком в легкой таратайке, сказав Жени, что я еду к одному соседу-помещику. Это было как раз после обеда.

Привелось сделать по невылазной грязи около семи верст в одну бедную деревушку -- Неклудьевку, о которой в Самбуновке упоминали иногда как о заблудшем и погибшем гнезде. Я вспомнил, что сам был в этой деревушке, пытался поднять это бедное гнездо людской жизни, но ничего не мог сделать и махнул рукой.

Это было гнездо горьких пьяниц, тащивших в кабак всё, что они заработают, и пропивавших этот заработок целым миром.

Мы подъехали, когда солнце уже совсем село и наступали темные сумерки, к избе старосты, которая была крепче и просторнее других.

Перед избой, на небольшой базарной площади, стояло множество телег. К большинству из них были прилажены рогожные кузова -- кибитки.

-- Что это? -- спросил я у сопровождавшего меня парня.

-- А это вишь -- собирайся... Завтра, значит, чем свет -- в путь...

-- Куда?..

-- А в Сибирь... Так Петр Степаныч указал...

-- И не жаль вам бросать родную землю, матушку-кормилицу?

-- Ни! Не жалко... Она нас не кормит.

В это время мы вошли в просторную горницу. В красном углу за столом сидел Нерокомский, староста, несколько дряхлых старцев и урядник.

Как только мы вошли в избу, Нерокомский с радостным восклицанием встал и обнял меня.

Признаюсь, я бы не узнал его -- до того он постарел и изменился. Волосы почти совсем седые. Спина согнулась. Лицо в морщинах. Только глаза остались прежние, молодые и светлые.

-- Вот где привел Бог увидаться, -- сказал он. -- Садись! Садись! Гостем будешь...

-- А меня, Владимир Павлыч, вы не признаете? И с лавки поднялся какой-то господин, в замасленном полушубке, подтянутом ремнем, с красной, несколько опухшей физиономией, немного полыселый и обрюзглый и порядочно пьяный.

-- Нет! Не узнаю, -- признался я.

-- Не узнаете... Александра Павлова Самбунова...

Я вскрикнул, и в то же мгновение Александр обнял меня, причем я заметил, как сильно от него пахло вином...


## V


Нерокомский усадил меня подле себя и с обычным ему добродушием расспрашивал о моем житье-бытье за границей.

Я говорил, все присутствующие слушали и молчали. Одни дремали, другие таращили глаза, и все были очевидно под хмельком, о чем уже свидетельствовали две полуведерные бутыли, почти пустые, стоящие на столе.

Вдруг староста резко приподнялся с лавки и начал истово креститься, а за ним и другие старики тоже.

-- Ну, прощай, Петр, -- сказал он. -- До приятного свиданья!.. Завтра, чем свет... -- И он икнул.

Все простились поочередно с Нерокомским и все, пошатываясь, вышли вон.

Урядник подошел ко мне.

-- Честь имею представиться, ваше благородие... Урядник... Приземкиной волости. -- И вслед за этим протянул мне руку. Я пожал ее. -- Командирован Его Превосходительством господином Губернатором сопровождать переселенцев до границы губернии. -- И он махнул головой по направлению двери и пошатнулся.

-- Больше никаких приказаний, Петр Степаныч, не будет? -- спросил он.

И неловко поклонившись нам, пошатываясь, вышел.

-- Вот!.. Свиньи дурацкие, -- заговорил Александр, когда урядник вышел. -- Только бы им палку на палке... и бить палкой.

-- Полноте, Александр Павлыч! -- махнул на него рукой Нерокомский. -- Вот он везде так... ругает по-пустому... Чего же больше, скажите, пожалуйста. Сам Губернатор... Сам вошел в положение...

-- Саам!.. -- передразнил Александр, который в это время сливал поддонки из бутылей. -- Наблюл! Наблюдатель!.. Заслышал, что теперь с переселенцами пошла статья, стала волюшка, так и предписал всех беспокойных, голодных и холодных вытурить из губернии... сам!!! -- И он залпом выпил остатки вина.

-- Ну!.. Опять пошли с вашим пессимизмом, -- сказал Нерокомский. -- Что не от нас, то дурно, а что от нас, то хорошо; когда это вы расстанетесь с вашими мрачными мыслями.

-- Да, видно, никогда, -- сказал он, присев на лавку и стараясь свернуть папиросу, но пальцы его не слушались и он плевал и ругался.

-- Что же это, -- спросил я, -- вы не заехали к сестре, в дом отчий?.. Тайком...

-- Чего мне к ней заезжать?.. Старался я ее навести на путь истинный... Да... -- И он махнул рукой.

-- Слушаю вас, смотрю на вас и глазам не верю, -- сказал я. -- Вы ли это, Александр Павлыч Самбунов?!! Саша, добрый, ласковый!! Как теперь гляжу на вас, на маленького...

-- Ну!.. Вы бы еще вспомнили, какой я был во чреве матернем... Чепухородия!!

Он помолчал немного, покачался и опять начал:

-- Жизнь умудряет, милостивый государь... Жизнь анафемская... Чтобы ей ни дна ни покрышки!! Битый горшок... и все черепки проклятые болят и ноют... Под Свенцанами наши мужички-солдатики в бок пулю всадили... В Париже (он говорил с ударением на е) за коммуну приговорили к семи смертям... Едва-едва бежал!.. Даже из благословенной Швейцарии, анафемы, выслали... А по-вашему, благословляй жизнь!.. Да чтобы ей пустая попадья... в... -- И он выругался пошло и сквернословно.

-- Я думаю так, -- вмешался Нерокомский. -- Каждый устраивает свою жизнь так, как пожелает. Что посеял, то и пожнешь.

Александр исподлобья, свирепо взглянул на него, и пьяные глаза его резко сверкнули.


## VI


-- Как же я вот до сих пор?.. Сею, сею, а ничего не могу пожать?

-- Оттого, что ты сеешь только плевелы.

-- Покорнейше благодарю!.. Ну а ты что же выиграл -- пшеничный сеятель?

-- Выиграл то, что желал, и радуюсь, и благодарю Господа!

-- Юродивый!.. Блаженный простец!! -- И он допил остатки вина.

-- Ты не поверишь, как сердце радуется, -- заговорил оживленно Нерокомский, обращаясь ко мне, -- когда видишь, что пропаганда твоя приносит плод; у нас тут есть в Костромской губернии села два-три, такие строгие стоики и аскеты... живущие по правде...

-- А ты скажи прежде, у кого это -- у нас?.. -- перебил его Александр.

-- Ну, у нас, у вас, не все ли равно.

-- Открыл староверов да штундистов, сектантов разных и радуется... дохлятине заскорузлой... таким же фанатикам, как он сам.

-- Александр Павлыч!.. Имей совесть.

-- А что это за штука твоя совесть?..

-- Представь себе, -- обратился опять ко мне Нерокомский, -- что в два-три года, как там мы начали пропаганду...

-- А кто это мы?.. -- перебил опять Александр, но Нерокомский ему не ответил и продолжал свое.

-- То село нельзя узнать!.. Завелся порядок, уничтожилось пьянство, и все село резко разделилось на два лагеря.

-- Одесную и ошую... -- пояснил Александр.

-- В одном крепко держится братство о Христе... Любовь... Все это бессребреники, аскеты, добрые, любящие... Ах! Владимир, я не могу тебе описать... Поедем, съездим... и ты сам увидишь...

Александр безнадежно махнул рукой.

-- Понес пьяную чушь!.. Мечтатель!.. Нет, ты скажи... лучше... как жмут твоих-то братьев во Христе... с одной стороны урядники, а с другой -- свои односельчане... а с третьей -- жиды накрывают... Потеха!..

-- Нет! -- говорил Нерокомский, не слушая его, и глаза его радостно горели. -- Верь!.. Верь!.. -- И он трепал меня по руке... -- Верь крепко двум вещам.

-- Каким это? -- спросил Александр с пренебрежением, развалившись на лавке и зевая во всю глотку.

-- Верь, во-первых (и он загнул палец), что ни одна община без твердой религиозной веры, соединяющей воедино и крепко держащей соединенных, не просуществует... Рассыплется прахом. -- И он махнул рукой. -- Во вторых... верь, что только в этом трудящемся сословии... хранится и оттуда придет спасение русскому миру... Из среды этих простых умом и сердцем и крепко верующих.

Александр в это время быстро поднялся с лавки.

-- А ты теперь выслушай меня, -- заговорил он заплетающимся языком. -- Выслушай мой символ веры!.. Верь, что гнилое сгниет (и он также загнул палец)... Верь, что становой все возьмет... и верь, что жид и кулак все сотрут и сожрут... О! Это великая, великая сила!! -- И он опять опрокинулся на скамейку... но не угомонился и продолжал озлобленно бурчать. -- Выдумали... Младенцы!.. Что для нас-де не наступила еще эпоха развития... Что надо, чтобы мы сперва доросли до буржуев, а там и того... Оно, мол, впереди... ждет нас!.. Пожалуйте, честные господа!.. А то еще католичеством вздумали лечить... Заведем, мол, ксендзов и патеров и будет едино стадо и един пастырь, и вся Русь встанет на ноги... Болваны!.. Суконщики!.. Смерды!.. У!..

Он бормотал все бессвязнее, ленивее и наконец испустил такой громкий, аппетитный храп, что мы невольно рассмеялись.


## VII


Мы с Нерокомским тихо проговорили вплоть до рассвета. Он с жаром убеждал меня в будущем счастье русских людей. Но в его словах я видел только отголоски старого похороненного прошлого.

Я оправдывал свои убеждения, с которыми я сжился и сроднился в последнее время 12 или 15 лет. Я чувствовал, что там, где-то в самой бездонной глубине сердца, что-то шевелилось щемящим упреком. И с ужасом гнал это что-то. В нем была казнь за все эти 12 или 15 лет жизни жуира, туриста, отступника.

Там говорили тени прошлого, там воскресала моя дорогая Лена, там слышались слова моей Фимы, там слышался голос Миллинова и моего доброго и кроткого Павла Михайловича, Сиятелева.

"Все прожито, прошло, -- утешал я себя. -- Все, безумное, как безумна молодость, и... живи как живется!"

На дворе стукнула калитка, в двери вошел староста и с ним трое стариков, помолились на образ и поклонились нам.

-- Что же, -- сказал один старик, -- Петр Степаныч... с Богом, что ли?

-- С Богом! С Богом, дедушка! -- встрепенулся Петр Степаныч.

-- У нас уже все налажено... По холодку.

-- По холодку, по холодку, Яким Матвеич... Грядем с Богом... Я живо, сию минуту...

И он вышел из избы.

-- Никак не ложились? -- удивился Яким, показывая на Александра. -- Александр-то Павлыч... Младенец Христов!.. Добреющая душа... а какой, поди ты, серчливый, да ворчливый... ругатель!

И он присел подле меня на лавку.

В это время вошел Нерокомский, на ходу торопливо оправляя свой туалет и вытираясь длинным полотенцем с красными каймами, которое висело у него на плече.

На дворе и около избы на площади ясно теперь послышались в раскрытую дверь возня, говор толпы, крики, скрип телег и бряцанье ширкунцов и бубенчиков.

Нерокомский сбросил с плеча полотенце, встал перед образами и начал истово, быстро креститься. Яким лениво тоже поднялся с лавки и встал позади его, а за ним поднялись старики и также начали молиться.

Я тоже встал со скамейки и стоял молча. Александр храпел на всю избу.

Нерокомский поклонился в землю и обернулся к нам. Губы его еще шептали молитву, и на глазах стояли слезы.

-- Ну! С Богом! -- сказал он и быстро начал собираться.

-- Кабы не забыть чего-нибудь, -- сказал Яким. -- Упаси Господи!.. Ироды-то не отдадут ничего.

-- Это он называет иродами будущих хозяев сельца Неклудьевки, -- сказал мне Нерокомский -- Артамона Сергеича, Терентия Михайлыча и всякую жидвору неподобающую -- Шмуля и Гиршку.

-- Как?! -- удивился я. -- Разве земля не остается за крестьянами?

В это время Нерокомский завертывал обрывком веревки свой истасканный дорожный сак.

-- Ни! Ни! -- махнул он рукой. -- Все продали, сдали, закабалили... Сожгли корабли... и яко наг, яко благ... яко нищ есмь...

-- Как же, -- удивился я, -- ты не отговорил их?

Он тихо засмеялся своим добродушным горловым смехом.

-- А зачем же отговаривать? -- прошептал он. -- Люди творят благо, а я буду отговаривать! Ни! ни!.. Ни Боже мой!

"Действительно, это какой-то блаженный, юродивый!" -- подумал я, глядя на него.

-- Не оживет, аще не умрет, -- прошептал он многозначительно, наклонясь ко мне. -- Помни это! Всегда помни и нас не забывай в своих молитвах.

И он принялся будить и расталкивать Александра.


## VIII


В это время впопыхах вбежал урядник.

-- А я уж думал, что уехамши, -- вскричал он. -- Иду и думаю: как же я его превосходительства... приказание... и тут... Индо вся душа взмокла от страху. Ах ты, Господи! -- И он снял форменную шапку и отер мокрый лоб грязным платком.

В это время поднялся Александр и дико смотрел на всех заспанными глазами.

-- Едем! -- говорил Нерокомский. -- На, опохмелись! -- И он вынул из кармана дубленки косушку и подал ему.

Александр жадно припал к горлышку косушки и залпом, не отнимая ото рта, осушил ее.

-- Уф!.. Благодетель!.. Теперь просветлело и голова ничего... Ведь это нянька моя... Вы не знаете, -- обратился он ко мне, -- он состоит при мне в качестве сердобольной няньки... А это бука, -- указал он на урядника, -- так и норовит меня слопать... У-у!.. Язычник!.. Не сглотнешь... шалишь!.. Нет, шалит!.. Никита Семеныч... стена!! Да!!

-- А ты собирайся, собирайся скорее. Видишь, все мы ждем одного тебя...

-- Ну, поспеете. -- И он медленно встал и начал собираться. Нерокомский помогал ему.

-- Ну, сказано, все готово... идемте! -- сказал он.

-- А вот присядем сперва маненько, -- сказал Яким, садясь на лавку, и все присели и почти тотчас же поднялись и начали молиться, а затем уже двинулись.

Перед избой на площади дожидались готовые телеги и кибитки. Перед самыми воротами стоял, опершись об их столб, седой старик с большой иконой старого письма, которую он благоговейно держал у своей груди.

-- Ну, дедушка, трогай! -- сказал ему Нерокомский.

Дедушка медленно перекрестился, и вслед за ним заколыхалась и начала креститься вся толпа. Послышались оханья, стоны, плач, причитанья, детский крик, и дедушка мерными, старческими шагами пошел впереди, за ним двинулись все, заскрипели телеги, зазвенели ширкунцы и бубенчики, сильнее раздались стоны и причитания баб.

Я шел подле Александра и урядника... Нерокомский подходил то к одной, то к другой телеге, суетился, хлопотал и снова возвращался ко мне. В глазах его, на всем лице светилась детская радость.

К нам подошел высокий угрюмый мужичок и снял шапку.

-- Петру Степанычу... благополучного пути!..

-- Спасибо! Спасибо! Артамон Михеич... Прощайте!.. Лихом не поминайте... Богатейте... владейте чужим добром...

Мужичок подошел к уряднику:

-- Препятствий... Никита Васильич, никаких не имеется... Мы, значит, завтра же и начнем...

-- Начинайте! Начинайте!..

-- То-то чтоб без сумления... Кабы чего не вышло.

И он отошел к сторонке... А там в этой сторонке стояло еще два-три мужичка, и между ними корчились два еврейчика. Они что-то говорили, жестикулировали и махали на обоз переселенцев, а он мерно, тихо, поскрипывая и позвякивая бубенчиками, разливаясь бабьим и детским плачем, шел в темную даль...

-- Ну, прощай, Петр Степаныч! -- сказал я.

-- Прощай, голубчик!.. Вероятно, еще увидимся... Не теряй надежды. Верь! Верь! Верь!.. -- И он обнял и перекрестил меня.

Александр спал на одном из возов.

-- Я ведь только провожу их до Мышмала, -- говорил Нерокомский, -- а там уеду в П... губернию... Приезжай к нам!.. Право!.. Безнадежный!..

И он заторопился и заковылял за удалявшимися телегами.

Я отвернулся, на пригорочке стояли все те же мироеды и еврейчики, и так же двигался медленно обоз в темную даль...

Темный путь!.. И ты так же двигаешься в темную даль, родная моя родина!..

Да полно, имею ли я право называть тебя родиной?.. Самовольный изгнанник, ренегат, дезертир, потерявший веру в нашу светлую общественную жизнь... имею ли я право считать себя русским?!

Я взглянул на небо, оно было закрыто тучами! Они спускались, проносились над землей бесконечной вереницей... Ветер гудел уныло и гнал их... По дороге неслись комки посохшей травы и желтые листья...

А обоз тихо, медленно уползал вдаль... Звенели бубенчики, скрипели телеги, плакали дети...

"Не так ли и ты, Россия, да и каждая земля идет, повинуясь какому-то закону, в страшную даль будущего, и совершается темное, неведомое дело".

"Темный путь"! Тяжелый путь! Когда же и как настанет минута просветления?! Или вечно тьма будет окружать несчастного человека?!


-------------------------------------------------


Впервые: Вагнер Н. П. Темный путь. Роман-хроника. (в 4 ч.) Томы 1-2 / [соч.] Кота Мурлыки. -- Санкт-Петербург: Типография М. М. Стасюлевича, 1890. -- 2 т.; 21 см.