# Алая ленточка

Борис Алексеевич Верхоустинский

## Борис Верхоустинский. Алая ленточка


## 1


Смеялась так звонко-звонко:

-- И на что вам, Петр Матвеич, эта ленточка?

Смех был задорный, с ямочкой на подбородке и мягкими линиями у рта.

Коренастый Петр Матвеич егозил:

-- А я ее спрячу, прямо, то есть, у сердца; буду вынимать и смотреть, вспоминать и улыбаться... Да ну же, скорее... ну!

И дала... Протянула ласковые руки и дала, а он, когда брал, думал:

"Руки смуглые, загорелые, а уж тело-то, тело, чай, что кипень, и упругое".

Потом опять:

-- А у вас брови дугой, красивые...

-- Ах, полноте!.. Ну, что это, право, вы какой...

И стыдливо опускала глаза, а в нем шевелилось:

"Девка пригожая, краснощекая и в карман за словом не лазает".

Опять судачили о всяких вещах; о красном солнце, похожем на червонец, и о барынином муже, такой высокий, желтый, а на голове лысина... смешная.

-- О, да! Лысые смешные, это правда, так и хочется шлепнуть ладонью по макушке. Чудесный звук.

-- А говорят, нонече есть такая мазь, что вытягивает волос. Правда али враки?

-- Не знаю, может и есть, вот стану лысым, поразведаю.

Смеялась:

-- Ах! какой вы балагур, настоящий шут Балакирев. Ха-ха-ха! Нет, у вас волос густой, что шапка русая.

Прервал:

-- Хорошенькая ручка, малюсенькая... Кабы ее да поцеловать!

-- Что вы! Что вы! И как только не стыдно вам! Оставьте, пожалуйста... У меня руки грязные, у меня руки жесткие. Может, и были бы ничего, да от работы портятся.

А сама искоса поглядывает на него и дразнит.

...Притворился, что позабыл о них, и вдруг -- внезапно схватил, и ну, -- давай целовать... А она вырывается и смеется, задорно так, дескать, дальше, дальше, сердечный мой! Ну, конечно, и дальше есть: целует и в алый рот, и в полузакрытые глаза. Сразу смеяться перестала: дышит часто и истомно, раскраснелась вся, затуманилась, шепчет:

-- Желанный мой!

Вдруг -- звенят сердитые колокола, будто старики почтенные кашляют: сейчас высыпет народ от всенощной, увидят, уходить надобно.

Прильнула к нему крепко-накрепко:

-- Пора мне! Пусти меня!..

Не хочется, постыло домой идти: спросят, где, шлюндра этакая, шаталась.

На конце аллеи показались идущие к домам богомольцы.

-- Приходи завтра ко мне. Приходи же, зазнобушка! После работы, вечером. Живу в том краю посада, у фабрики, в отдельном домике. Три окна, занавески синие, а над серым забором скворешница.

Разошлись.

Весеннее солнце смотрело им вслед и улыбалось. Здоровенный воздух и красиво: всюду -- золото, золото, золото, и на листве кудрявых берез, и на сизом носу отца Мефодия, выходящего из посадской церкви с толстой книгой под мышкою.


## 2


Прошли сутки.

День угасал, пробуждая к жизни тихий вечер.

Петр Матвеич вернулся с фабрики, принарядился, бегал по комнате и ждал.

-- Раз-два! раз-два! -- стучат сапоги, а часы -- тик-так! тик-так! -- будто передразнивают.

-- А вдруг надует и не придет? Возможно ведь...

Даже холодный пот выступил на лбу:

-- А я-то, дурак, поверил ей!

И снова:

-- Раз-два! Тик-так!

-- Спешит ли, желанная?

Стало скучно, тоска ужалила сердце. Крутил усы в нетерпении.

-- Тс-с-с! -- кто-то прошел мимо окна. Кто?.. Вот олух! -- ему бы присесть к окну, раздвинуть синюю занавеску и смотреть, смотреть, а теперь, конечно, она не нашла его домика.

Рассердился и прикусил губу от огорчения.

...Чу! скрипнула калитка.

Робкий шорох...

Она!

Притаилась в сенях, а войти не решается.

Быстрым шагом направился к двери, расправляя красную рубаху, чтобы быть пофорсистее.

Отворил дверь, с ней лицом к лицу встретился:

-- Здравствуй, алая ленточка!

-- А я к вам на минуточку. Посмотреть, как живете вы... И напутала-то, и наврала-то дома! -- говорю, к старой тетеньке на побывочку.

И боязливо озирается, и играет концами черной косынки, а губы сжала, что-то такое обдумывает. Не смеется, нет.

-- Книг-то!.. Много, страсть... Красные, синие, зелененькие. Да вы, чай, ученые?

-- Учен, умен, что поп Семен!..

Побежал в сени за углями. Вернувшись, принялся ставить самовар, гремел ведром и самоварною трубою. Перемазался. А когда щепал косарем лучину, чуть не саданул по пальцу. И вот еще странность: никогда раньше не просыпал на пол кухни столько углей, как в этот вечер.

А она смеялась:

-- Ха-ха-ха! Да уж какой вы проворный. Давайте-ка помогу.

Нет, нет! Что за глупости: он не хочет, чтобы гостья пачкалась. Сам! Сам!

Раздувал угли в самоваре и чувствовал ее нежный взгляд на своей спине, затылке и плечах. Было приятно, потому что знал -- ей страшно хочется погладить его по голове и сказать: какой вы такой хороший! -- но не решается.

А еще он знал, что думает она:

-- Обними меня очень крепко, я пришла!

Но ему лень... Так, просто лень... Не обнимет!

Продолжал раздувать самовар, хотя надобность в том уже давно миновала.

-- А я завтра на вечер...

-- Куда же?

-- Да в клуб рабочий, приходите.

Вдруг спохватилась:

-- Ах, Боже мой! Ну, что это, право, какая я... За булками ведь послали. Прощайте же...

Вскочил, словно встрепанный, лицо вытянулось:

-- А чай-то как? Вот так раз!.. А еще говорили: к старой тетеньке...

Усмехнулась, плутовка:

-- Благодарствуйте! На минуточку ведь, посмотреть, как живете вы... Ничего, мне понравилось. Прощайте же, тетенька-тетенькой, а за булками все же надобно.

Вильнула юбкой, стукнула каблучками -- ау! уж и след простыл.

-- Болван, болван! Хоть бы ручку поцеловал на прощание.

Черпнул из ведра воду ковшом и со злобой плеснул в самовар, на красные угли:

-- Потухайте, черт вас дери!

И пошел в комнату, где кровать, да стол, да полдюжины венских стульев; принялся читать, но не клеилось: строчки прыгали и хотелось себя вздуть.

Присел к раскрытому окну, тяжело вздохнув. Стал мечтать.

Старый бог повесил на небесный свод богатырский щит из красной меди -- круглую луну.

Было тихо.

Воцарялась ночь.

Лег спать, огорченно думая, что с ним такое случилось.

Кровать под молодым телом поскрипывала.


## 3


На рассвете прогудел церковный колокол: бум!.. бум! -- тягуче так. Голос медный, с хрипотою.

Жизнь пробудилась, зачирикали серые воробушки.

С кровати поднялся Петр и к окну подошел, в одном белье, папироской попыхивая.

Раздвинул занавеску...

Мимо окон плетется стадо. Позвякивают бубенчики. Коровушки пегие, белые, черные, а вот красных нет. Гм! Почему же красных нет? Ведь они, говорят, молочные...

...Идут, и у каждой вымя колышется. Сзади шагают пастух да веснушчатый подпасок. Длинные кнуты ползут по земле, будто змеи. Пастух в дудку дудит: собирайся, тварь бессловесная, на луга травянистые, на подножный корм.

Теперь на поле пахнет медвяными травами.

...Прошли плотники. Ребята загорелые, рубахи заплатанные. Несут топоры, пилы и ящики со "струментом". Махорку потягивают, да по сторонам поплевывают.

А вот -- девушка. Не спала всю ночь... Голову вперед, глаза к земле. Гадает, чай, заметили, что уходила, или нет.

Дело весеннее, дело понятное: любовью мать сыра-земля держится.

-- Ах, ты, алая моя ленточка! Краля ласковая!

Кулаком стукнул по подоконнику:

-- Будь я не я, а уж будешь моя!

И к столу направился.

На стуле, над почтовой бумагою, крепко задумался.

-- Люблю тебя! ну! ей-богу же! -- заскрипели пером мозолистые пальцы, но дальше -- ни тпру, ни ну. Разорвал белый лист и чуть-чуть не расплакался.

-- Я не вор, не разбойник, да и не пьяница! -- начал вновь, и опять затерло: не понравилось.

Вздохнул:

-- Башка ты моя дубовая!

А при встрече сказать и тем паче не сумеет он, опять нагородит с три короба вздора да глупостей, еще за краснобая-враля сочтет, много ведь таких стрекулистов водится, что сыплют словами, как бисером, а за пазухой таят змею ядовитую.

-- Э-эх! Все не то...

Вытащил ящик с книгами из-под кровати. Рылся в нем и кряхтел, наконец, нашел истрепанную книжонку и, послюнявив палец, принялся ее перелистывать.

Увы! Книжонка та была -- "новейшим письмовником".

Задумался, теребя русую бороду:

-- Оно, конечно... ну, да уж ничего не поделаешь...

И прочел:

-- Опьяненный Вашею небесною красотою, честь имею покорнейше просить Вашего согласия на вступление в законный брак...

Закипел! Не выдержал! Чертыхнулся, а письмовник отнес в кухню -- в печку, на растопку к прочему мусору!

И вновь присел к столу, и вновь заскрипел пером по белому листику:

"Милая!

Встало солнце, а я не сплю...

О тебе думаю.

Пташка моя сизокрылая!

Алая ленточка!

Потому пишу, что заробел ныне я: опять примусь самовар ставить, а не скажу, о чем думаю.

Дурак такой...

Петр".

На сердце полегчало.

Запечатав письмо в синенький конверт, завалился спать.

Воробушки за окном чирикали.


## 4


В шесть часов загудел гудок -- просыпайтесь, рабочие!

На плечи просаленную блузу, на голову -- черную шляпу, а в карманы -- хлеб да соль. Айда на фабрику пилить, сверлить.

Домик мал: кухня да голостенная комната, но на дверь -- замок, ибо жулик народ пошел.

Уже солнце, словно сверкающий лебедь, плывет по небу -- идти весело.

Улица черна -- посыпана каменноугольным шлаком, домики малы -- в три окна, вылезают же из них люди-труженики. Глаза протирают, позевывают -- еще не размаялись.

Идут мимо сруба, а на срубе серяки-плотники помахивают топорами, только щепы летят округ.

-- Ей, дядя! Смотри, штаны свалятся! -- орет Кузьма Орешников, токарь, друг Петра. Петр подходит к нему, хлопает по плечу:

-- Молчи, Кузьма: рязанцы обидчивы. Не след обижать мужика темного.

Кузьма сердится:

-- А зачем они индюки бессознательные?.. У-y! Черти длиннобородые, всех бы мужиков в топку перекидал.

Но Петр смеется:

-- Аника воин! Оставь, хоть на племя, с десяточек...

Ростом жердь, шириною соломинка Кузьма Орешников; лицом смугл, глазами сер, на голове кепка, но душою чепец прост и добр, хоть и норовит порою заговорить презлым басом.

-- Хотел я тебя спросить, что значит "инсургент", вчерась в книге вычитал?

-- Бунтовщик! Особенно коли за родину...

Парень задумывается. Серые глаза горят огнем: черт любознательности внутри сидит. Ноги-ходули ступают рассеянно.

У красного забора почтовый ящик. Стоп! Петр вытаскивает из-за пазухи письмо.

-- Кому?

Петр смущается:

-- Товарищу!

Письмо -- бултых! Думает Петр:

"Назад брать -- ящик ломать: дело кончено".

В Кузьме же черт шевелится:

-- А скажи-ка, брат, мне, пожалуйста, что такое за наука гомеопатия?

Но Петр уже в воротах фабрики. Ищет в карманах брюк медную бляху, с которой надо быть на работе. Не забыл ли? Нет, здесь.

Его номер: 1671.

...Пыхтит и повизгивает кирпичное чудовище.

Пять этажей, сто глаз и одна пасть -- злые, скрипучие ворота.

Покорно и угрюмо протянулись к пасти вереницы блузников и исчезли в ней, словно осужденные грешники.


## 5


Когда тучи алы, когда солнце низко, трудовой день кончается.

Визжат железные ворота, выползают рабочие толпы на черные улицы.

Петр устал, в ушах звон стоит, грудь умаялась -- целый день околачивался у станка, резцы натачивал, нарезал винты.

Рядом с ним шагает Кузька Орешников:

-- С мастером поругался я... Зверь-человек! Говорит, стержень крив, а я его точил-точил, ажно руки мои окровавились.

Петр отвечает:

-- Н-да!

Сам же думает:

"А письмишко мое уж получено".

На перекрестке прощаются:

-- Приходи, брат, в клуб, на вечер.

-- Не знаю, -- колеблется Орешников, -- о свете читаю я. Больно здорово... Ну, и умник же француз Фуко. Впрочем, может сберусь. До свидания!

Расходятся.

Петр один. Путь мимо мелочной лавочки.

Не перенести искушения. Визжит блок -- Петр стоит у прилавка, рассматривая товары.

Толст, длиннонос и с лукавыми глазами продавец. В холщовом переднике.

-- Здравствуйте-с!

-- Здравствуйте! У вас есть карамель самая сладкая?

Ну, еще бы! Конечно, карамель здесь лишь самая сладкая.

-- Так отвесьте-ка фунтик мне.

И еще, поколебавшись немного:

-- А пряники вяземские? А орешки китайские?

Все, все тут есть! Да еще как дешево!.. Прекрасный человек этот лавочник: даже пастила у него приготовлена для Петра.

На прилавок с форсом летит серебряный рубль, торгаш его пробует на зуб.

-- Не съешьте, пожалуйста! -- пугается Петр.

Торгаш льстиво ухмыляется в рыжую бороду и сдает медяки с рубля.

-- Нельзя-с без этого: дело торговое, фальшивых монет развелось множество. До свиданьица-с, заходите и в следующий раз, товарец по совести.

Медяки -- в кошель, Петр берет с прилавка пакеты с лакомствами и -- марш домой.

-- Белочка! Пусть орешками позабавится.

Идет по улице, бодро поглядывая по сторонам.

...А вот и дом.

В калитке ручка -- железное кольцо.

Какое красивое!..

Это ничего, что слегка изъедено ржавчиной. Пустяки! Когда-нибудь он его основательно вычистит толченым кирпичом, и оно заблестит, будто серебряное.

Взбегает на шаткое крыльцо, торопливо отмыкает замок, входит в кухню. Блузу -- долой, шляпу -- долой, а покупки -- на стол бережно. Надо картошку варить, как волк, голоден, -- но до картошки ли?..

Потеет, трудится -- начищает новые штиблеты, натягивает брюки и прихорашивается у зеркальца.

Усталости как не бывало...

На вечер! На вечер! Кадриль плясать, лезгинку плясать, мелким бесом рассыпаться перед Алой ленточкой. Уж теперь-то он не будет тюфяком, нет!

...Из глиняного рукомойника, что висит в углу, льется блестящая струйка воды -- фыркает Петр, отдувается: хорошо грязь фабричную да холодной водицею.


## 6


Перед самым уходом на вечер является Кузьма Орешников. Лицо красное, чуть не плачет, говорит отрывисто:

-- Почему, Петя, люди злы?

Не понимает Петр, -- с черной шляпы смахивает пылинки:

-- Идешь на вечер?

Но Кузьма не унимается:

-- Почему, Петя, люди злы?.. Почему на земле им тесно жить? Иду к тебе, а у казенки толпа: два босяка дерутся на ножах. В три ручья кровь валит... Тьфу!

Говорит Петр:

-- До сих пор у людей языки разные, ну, столковаться-то и трудно им.

-- Доколе же злобность эта продолжится?

Отвечает Петр:

-- Жди! У всякой чаши свое дно имеется.

Выходят на черную улицу.

-- Умереть мне, Петрюк, хочется! -- шепчет Кузьма слабым голосом. -- Сделать что-нибудь в пользу общественную и умереть. Такой червь во мне... Кругом обиды, несправедливости...

Петр его похлопывает по плечу.

Солнце закатывается.

Близ железнодорожного полотна каменный двухэтажный дом.

У ворот, на лавочке, сидит Алая ленточка. На Петра глядит с ласковой робостью:

-- Будто чуяла... ненароком на улицу выбежала, ан -- вы тут как тут. Ха-ха-ха! Все мужчины обманщики, а вы нет, пришли.

Кузька приосанивается:

-- За комплимент благодарствуйте!

-- И совсем даже не про вас сказано! -- негодует Алая ленточка. -- Вот навязчивый!.. Пресвятая Богородица, да никак у него ус растет!

-- Всегда вы с одними насмешками, -- ерепенится Кузьма, -- иной безусый посознательнее усатого, а у баб так и совсем дело дрянь: долог волос да умишка нет. Э-эх!

Скрывается в воротах.

Петр смеется, а самому так стыдно, так конфузно что того гляди лататы задаст.

-- А вы слышали?.. Булочница-то, Маврикия Архиповна, под скорый поезд попала в полудень. Шмякнул он ее, а из нее и дух вон.

-- Да ну! Да как же так? -- пугается Алая ленточка. -- Вот ужасти! Экая бедненькая! А я-то вчерась из-за булок торговалась с ней, дурища...

-- Н-да, -- лицемерно вздыхает Петр, -- вдова, детки остались сиротками.

И добавляет тревожным шепотом:

-- А письмишко получено?

-- Получено.

-- А не сердитесь?

-- Чудачок какой! -- усмехается Алая ленточка.

Но Петр вздыхает:

-- Быть нам без булочной...

Шепотком же робко осведомляется:

-- Да ты любишь ли?

Она его успокаивает:

-- Родной мой!

На том и покончили. Пошли в клуб, счастливые.

Рабочий клуб окрещен странным именем: "Кружок любителей музыки". "Музыки" же в нем -- балалайка да облезлая гармоника.

Убог он и тесен, только две комнаты в нем: танцевальная -- вдоль бурых стен расставлены дырявые стулья да дрянные табуреты, -- и буфет чайная, где посетители дуются у маленьких столиков в шашки и в шахматы, покуривают вонючие папиросы, да чаек благодушно распивают.

Кузька Орешников завзятый шахматист. Ерзает по стулу, морщится, на партнера смотрит с мрачным подозрением; Петр же и Алая ленточка кружатся в вальсе по танцевальной комнате среди возбужденных, раскрасневшихся пар.

В углу бледнолицый парень наяривает на трехрядке.

Каблуки о пол пощелкивают, развеваются разноцветные юбки, духота, теснота, коптят лампы, а всем весело.

Запыхалась Алая ленточка, раскраснелась:

-- Ой, не могу боле я, уморушка...

Петр подводит ее к табурету, а сам на дырявый стул рядом присаживается и из карманов вытаскивает вяземские пряники, орехи китайские, да карамель самую сладкую.

В руки ей сует:

-- На-ка вот, ну, пожалуйста!

-- Ну, и что это, право, за безобразие!.. Деньгам перевод! -- укоряет его Алая ленточка. Петр отвечает ей ласковой шуткою.

-- Гостинчик тебе... Вот что.

И она заливается:

-- Ха-ха-ха! Да какой же потешный ты... Зубоскал Зубоскалович.

Живо рожица из смеющейся -- в задумчивую. Алая ленточка пробует пряник:

-- Ой! Сладко-то!.. А то раз я у барыни из вазы персик свистнула, такой миленок, в пушку, что цыпленочек.

И, вспомнив, торопится:

-- А во сне я тебя нонече видела...

Глаза потупляет, досказывая:

-- Целовались мы!.. Бессовестные!.. На мостике, а под мостиком речка течет, а в той речке вода серебряная, и золотые рыбки плещутся. Что бы такое значило?

Петр сияет.

-- Уйдем от них.

-- Уйдем! -- шепчет Алая ленточка. И они поднимаются -- идут в переднюю, спускаются по деревянной лестнице, выходят на железнодорожное полотно. Молчат.

Молчат, а кругом будто пение.

Будто пение, но никто не поет.

Идут, взявшись за руки...

И вот уже нет ни домов, ни людей, кругом только темный лес.

Ночь была.

Рельсы без конца, и влекут куда-то вдаль, вдаль, где все светло, прекрасно и таинственно; где мир иной, и где сердца иные...

-- Да знаешь ли?.. Да без тебя, ведь, жизнь не в жизнь!

Приближается поезд. Зловещ и неожидан. Петр целует руку Алой ленточки, и они свертывают с полотна в темный лес.


## 7


Весной, при сиянии лунном, в лесу, как в храме, торжественно, и кажется он населенным туманными призраками, бесшумно скользящими по зеленым мхам.

Хорошо тогда лежать под кудрявой березкою, беззаботно слушая песни-думы серого гусляра.

Но Алой ленточке страшно;

-- А нас волки не слопают?.. Чу! шуршит...

Петр смеется:

-- Пусть только сунутся!

И кулаки сжимает воинственно, семерых, мол, на левую!

Вновь слушают шум леса зеленого, песни соловушки, да как ручеек кроткий где-то рядом позванивает... Любо им -- обнимаются.

-- Сладкий мой!.. А где Бог по-твоему?.. Может, на небе, а не то бродит по лесу?

-- Я не верую, -- отвечает Петр.

И звенит в ответ смех серебряный:

-- Ха-ха-ха! Ну, и я ж тогда не поверую... Эва как: собрались два разбойника!

Опять молчат: слушают соловушку, да обнимаются горячо. Темный лес шумит, а им, как зверкам вольным, радостно.

-- Все тарелки у барыни перекокала... Ха-ха-ха! А намедни барчонка по щеке смазала: не приставай вперед...

Кровь к лицу у Петра бросается, а рука тянется к карману, в кармане -- финский нож.

-- Подлецы!.. Увижу, дам ему взбучку здоровую!

-- Ну вот какой, -- огорчается Алая ленточка, -- да я ж и то по щеке его шлепнула. Обиделся и хамкою выругал.

Смеются, целуются, а в посаде, за лесом, петухи звонко выкрикивают: пора домой!

Нехотя поднимаются, пробираются сквозь кусты к железнодорожному полотну.

-- Ой, ой! Чуть глаз себе веткой не выколола... Совсем ротозейка я!

Петр берет ее под руку:

-- Будем вместе шагать, вплоть до гроба... а венчаться не надобно.

Она к нему доверчиво прижимается:

-- Теперича ты -- кормилец мой... Начну книжки читать толстенные... Больно умной стать хочется...

Идут по шпалам, думают о будущих днях, развеселая жизнь впереди -- все вдвоем, все вдвоем: и радости, и несчастия.

Вдоль насыпи потянулись серые заборы -- посадские огороды, вдалеке же, вероятно, на вокзале, дважды прозвенел дребезжащий колокол. Скоро тронется поезд и пролетит, тяжело отдуваясь белым паром и сердито стуча стальными колесами.

Но нет, не успел: они уже в посаде.

...Тихо и мертво...

На перекрестке стоит городовой.

-- Экие мы гуляки! -- улыбнулась Алая ленточка.

Воздух был особенно прозрачен, и почти совсем рассвело, хотя солнце еще не показалось.

Подошли к домику -- три окна, скворешница...

Петр распахнул калитку:

-- Входи первою!

Вошла.

И дни покатились.

И уже скоро отцвели и яблоня, и сирень, а в лесу кукушка откуковала. Весна уступила место румяному лету, мимолетному, как сон золотой. Были цветы, много цветов, и было солнце, очень много солнца... Но птица-Судьба опять высоко взмахнула черными крыльями и опять все изменилось: листва пожелтела, журавли отлетели, а небо покрылось свинцовыми тучами.

Незаметно подползла багряная осень... Под сердцем же Алой ленточки что-то забилось -- новая жизнь.


## 8


...Барабанит по тесовой крыше мелкий дождичек, скрипит калитка под напором осеннего ветра, но светло в желтом домике, радостно, хотя жестяная лампа и тускло горит.

Алая ленточка -- заправская хозяйка, хорошо Петру с ней. С раннего утра до позднего вечера чистоту-лепоту наводит, чинит белье да грибы солит на зиму.

Скрипят половицы, громыхает посуда, а она -- ловкая, проворная -- поет игривую песню, слышанную в клубе. Песня хоровая, странно-дикая... Очень она по сердцу Алой ленточке:

Веселуха моя,

Да -- ух!-я...

Веселишь ты меня,

Да ух!-я...

На чужой стороне,

Да -- ух!-я...

Постукивает каблуками, возится с работою, а песня, что серебряная струна, стыдливо дрожит и переливается, а стены -- будто насторожились и перемигиваются. Весело!

Как у деда три сыны,

Да -- ух!-я...

Один лапти плете.

Да -- ух!-я...

Другой коней пасе,

Да -- ух!-я...

Третий, сидя на камене,

Ух!-я...

Держит дуду на ремене,

Ух!-я...

В памяти выплывает древний, древний камень, -- за сосновым лесом, верстах в двух от посада, на поле. Огорожен. Рядом деревянная часовенка. В камне ямка, в ямке невкусная вода. Приходят богомолы, пьют... Слепоту мажут -- исцеляются.

-- Ха-ха-ха! Раз она черпала ложкой воду, черпала, а оттуда как скакнет ржавая лягушка... Страсть!

И вновь запевает "Веселуху", игривую песню. Но гремят шаги -- Петр с работы идет, -- дверь отворяется.

-- Ах, бедненький! -- всплескивает руками Алая ленточка. -- Промок-то как, почитай, по самые косточки: не простудись грехом.

-- Ну, вот еще! -- усмехается Петр. -- Не сахарный...

А у самого сверток в руках, что-то газетой обернуто. Что?..

И вот -- сверток развертывается, премилые башмачки вылезают из газеты на белый свет.

-- Ой! -- вскрикивает Алая ленточка. -- Да какие хорошенькие, и на шнурках... Супротив них плюнелевым не выстоять!

Нежно прижимает башмачки к своему сердцу, а потом потупляет глаза и омрачается:

-- Чертовка я!

-- Да почему же так?

-- А дураком-то тебя вчерась выругала...

Петр смеется:

-- Экие глупости!

На душе Алой ленточки проясняется:

-- Ай, ай! Какие хорошенькие, съесть хочется!

Она радостно чмокает губами новый башмачок:

-- Пахнет кожею!

Петр умывается из глиняного рукомойника и не видит ее шалости. Он доволен, хотя теперь приходится работать сверхурочно, да и заказами со стороны не брезговать: чинить ружья, лудить самовары, делать жернова для кофейных мельниц и секретные замки.

...На кухонном столе весело дымится превкусная похлебка -- время ужинать.


## 9


После ужина является Кузьма. Длинновязый, смешной... Ввалится, что молодой Топтыгин, прищурится и улыбнется:

-- Раскрасавице молодухе -- челом!.. Соскучился... ни есть, ни пить, ну, просто карачун да и только... Инда иссох весь. Скоро ли кумом быть?

Алая ленточка хохочет:

-- Иссох!.. Ха-ха-ха!.. Комплиментщик какой!.. А кумом быть -- подождать надобно.

Жмет мозолистую руку, тормошит пуговицы у его пальто -- расстегивает.

Желанный гость -- радостная встреча!

А ее суженый говорит другу: "Что новенького приволок?" -- и набивает две папиросы, для себя и для него. Табачок -- дрянь, сущий антрацит, зато глотку дерет здорово -- основательное курево.

Усаживаются вокруг стола, чадят горлодерными папиросами, читают, спорят, а Алая Ленточка сидит, подперев голову и слушает. Многого не понимает, тогда делается обидно, словно какой-то мерзкий старикашка брызгает слюной и шипит на ухо: "глупая бабенка, где тебе".

Губы надуты, и хочется уйти в сени всплакнуть, но там темно, страшно -- еще испугаешься и уродца родишь. Крепится. Скоро грусть проходит: была-нет... Алая ленточка приносит шитье, -- позвякивают ножницы, взлетает игла, и думаются немудреные думушки.

Об осени:

Злая-презлая монахиня. В послушниках у нее длиннохвостые черти... Чу! Какой-то чертенок влез в трубу и колотит маленьким молоточком по вьюшке.

О поле:

Мчится тройка, звенят колокольчики, воют ветры и быстрые кони храпят, а в кибитке мертвец сидит...

Алой ленточке страшно.

-- Ай! -- под сердцем дитя запрыгало.

"Сын али дочь? -- думает Алая ленточка, и решает: -- Сынок... Девочку не хочу!"

И радостно ей, что она породит сына. Это будет великан с голубыми, добрыми глазами.

Надвигаются туманы, поглощают Алую ленточку, только откуда-то из страшной дали слышатся тихие голоса, похожие на журчание лесного родника:

-- Это было во времена Коммуны...

Коммуны... что такое "Коммуны"?.. Ага! Две сестры -- царицы; обе влюбились в великана с добрыми глазами и отравились

...Его же привязали к столбу и расстреляли!

Алая ленточка вздрагивает, осиливая дремоту. Снова звенят ножницы, бегает иголка и мелькает ноздреватый наперсток.

-- Про кого они говорят? Поди, здоровенный бык... С окладистой бородой, а грудь железная... Кузнец, конечно. А может быть, маленький, слабенький, на верхней губе золотые пушиночки, а глаза васильковые. Ах, сердечный, сердечный, да за что же так?.. Чай, крепко ее любил. Гладил по волосам и целовал ее руки, узенькие, с голубыми жилками... Что вы наделали, ироды!

Позабыв о шитье, слушает, но чтению уже конец. Кузька закрывает книжку и любовно разглаживает обложку пальцами:

-- Да, Петрюк, много зла промеж людей шляется...

И вздыхает:

-- Скучно, ох! как скучно жить.

Встрепенувшаяся Алая ленточка стремительно убегает в кухню:

-- Вот дурища -- и забыла совсем.

Скоро возвращается, торжественно неся свои новые башмачки:

-- Это он купил... Хорошенькие, ведь?

Кузька внимательно поворачивает башмаки в разные стороны:

-- Ничего... носить можно.

-- Ну, вот вы какой! -- огорчается Алая ленточка. -- Это он, он купил их мне. Очень даже хорошие башмаки, врете вы.

У нее на глазах блистают слезы.

Кузька вновь осматривает башмаки:

-- А ведь и в самом деле хорошие.

И вдруг что-то нежное и ласковое волной подхлынивает к нему и увлекает. Он смотрит на Алую ленточку, на Петра и торжественно произносит:

-- Отличнейшие башмаки! Отродясь такой тонкой работы не видывал. Ей-Богу!

-- Ага! -- прищелкивает языком Алая ленточка. -- Я говорила, говорила!

Кузьма напяливает на ноги калоши и уже берется за дверную ручку, но останавливается:

-- А башмаки-то отличные, из хрома... Берегите же их, не занашивайте.

И выходит, посвистывая.

На улице грязно и темно, но, неизвестно отчего, он спешит, словно на какой-то чудный праздник.

Калоши скользят, Кузьма чуть не обрушивается в слякоть; падая, он ругается:

-- У-y! Черти, дьяволы!

Потом снова шагает, свистя и весело думая:

"Жить хорошо, люди столкуются..."

Подслеповатые фонари ему подмигивают.

1909 г.


----------------------------------------------------


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.