# Домашние птицы, и как бабушка Аксинья за ними ухаживала

Елизавета Николаевна Водовозова

## Е. Н. Водовозова


## Домашние птицы, и как бабушка Аксинья за ними ухаживала


Источник текста: Е. Н. Водовозова - Из русской жизни и природы. Рассказы для детей. Издание 8-ое.

Коммерческая скоропечатня А. Гольдберга, С.-Петербург, 1905 г.

Рисунки: Панова, Савицкого, Бухгольца и Макарова.

OCR, spell check и перевод в современную орфографию: Оскар Уайльд


## Гуси и утки.


Бабушка Аксинья -- старая, престарая, совсем седая старушка. Никто никогда не видал ее без дела: привычка такая у человека -- терпеть не может сидеть, сложа руки. Когда она поставила на ноги внучку, которую вынянчила на своих руках, а тяжелая крестьянская работа стала ей не под силу, она ни за что не хотела долее жить в большой семье своего сына.

-- Пока ноги могу таскать, -- сказала она ему, -- сама себя прокормлю. Теперь у вас нет для меня подходящего дела, так нечего мне и сидеть на твоей шее.

В это время одна барыня искала себе птичницу; ей указали на Аксинью, и она наняла ее на свой птичий двор. Аксинья со всем усердием принялась за работу. Дело пошло у неё, как по маслу: через год-другой птицы у неё развелось чуть не вдвое, а яйца старушка корзинками носила в господский дом. Даже опытные хозяйки на деревне посылали молодых поучиться у старухи как она с птицею водится, посмотреть, как и что она делала, и не было ли в том ворожбы-колдовства. Колдовство Аксиньи было лишь в том, что всякому делу она отдавала всю свою душу. Любовь, полное внимание, добрые и нежные слова, поговорки и прибаутки, с которыми Аксинья вынянчила свою внучку, перенесла она теперь на доверенных ей птиц, и вот уж сущая правда, что всякое, самое даже непривычное дело смело бери в руки, если есть у тебя к нему охота и терпенье.

Но я лучше расскажу по порядку, как Аксинья проводит весь день. Встает она чуть свет и сейчас же принимается стряпать утренний завтрак для своих птиц. Как только начинает она сечкой яйца рубит, из-под лавки тотчас высовываются птичьи головы и раздаются в одно и то же время и шипенье гусыни, и клохтанье курицы, и цыканье цыплят, и кряканье утят.

Под лавкой несколько корзин: внутри они устланы соломой и пухом. В одной корзине сидит гусыня с маленькими гусятами, и крошечные их головки, покрытые желтовато-серым пухом, торчать из-под её крыльев. Гусята еще очень малы; ночью сидят они под крыльями матери, в теплом гнезде, и в той самой избе, где спит и сама Аксинья.

Старуха мелко изрубила яйца, рассыпала их на несколько досок, поставила корыто с водой и поманила утят и гусят. Гусыни и утки сами выскочили из корзин; детенышей Аксинья вынимала и пускала поочередно на землю. Некоторые из них тотчас принялись клевать яйца, другие как-то вяло посматривали по сторонам.

-- Приучайся, -- приговаривала Аксинья, -- пора-бы, кажется, ума набраться: скоро, пожалуй, и сутки на свете живешь. -- При этом она брала в руки птенчика, осматривала его крылышки, ножки и нежно поила его из своего рта. -- Ну, теперь учись сам клевать, вот так... вот так -- и старушка долбила палочкой по доске. После этого все птенчики начинали клевать. Яйцами она кормила лишь самых маленьких а когда они подрастали, она давала им крутую гречневую или ячменную кашу с творогом; через недели три-четыре они ели уже всё с большими. А чего только не едят гуси и утки? У Аксиньи им набросаны на полу зерна ячменя и овса. Тут же стоит для них корыто со всякой всячиной: в нем квасная гуща с мякиной и мукой, рубленая трава и хлебные крошки, -- всё едят, только побольше давай. У гусят и утят тоже хороший аппетит: те, что постарше других и покрепче на ноги, уже бойко проталкиваются вперед, норовят побольше себе захватить, да Аксинья не дает слабых в обиду: сейчас обидчика в сторону, а слабому больше подсыплет.

-- Ах, бабушка! -- закричала 6-тилетняя внучка Аксиньи, входя в избу. -- Ведь этих гусяток я еще не видала! Что же ты не позвала меня помочь им из яичка вылупиться? Чай, как трудно было вот этой крошке просунуть из скорлупы свою головку! -- С этими словами девочка схватила гусенка и стала его целовать. Гусыня вытянула шею, бешено зашипела и бросилась на ребенка. Девочка выпустила гусенка и во весь дух, со слезами и криком, побежала прочь, но на что-то наткнулась. Гусыня с распростертыми крыльями бросилась на девочку и стала пребольно клевать и щипать её босые ножки. Тут подоспела бабуша, отогнала хворостинкой гусыню и взяла за руку плачущую девочку.

-- Ах, Машута, Машута, разве можно так гусей дразнить! Ну, хорошо еще, что тем и кончилось, а будь это на дворе, так могло бы и всё стадо наброситься. Беда, как исклевали бы!

-- А теперь, бабушка, я так буду бояться... и к озеру их сегодня не погоню.

-- Эх, дитятко! Волков бояться и в лес не ходить! Кто же без тебя бабушке-то поможет? Я и кур еще не кормила, и крапиву надо рубить. Ты их только к озеру прогони, да и сюда скорей... Смотри-ка: под этой курицей уже цыплята вылупились, а в этой корзине нужно пересмотреть, может помочь понадобится...

При последних словах девочка от радости захлопала в ладоши, -- она до смерти любила смотреть как птички вылупляются из яиц, выхватила у бабушки хворостинку и погнала гусей и уток.

Гуси-гусятки идут, бегут, крыльями машут, га... га... га... кричат, длинные шеи вытягивают, во все стороны посматривают, нет ли врага. А уточки не любят торопиться, по сторонам не осматриваются, думают только, как бы брюшко побольше набить: так плотно покушали, что зобки у них стали совсем тугие. Кря, кря, кря... покрякивают они и с ноги на ногу переваливаются... Ба, да что это? Одна из них немного скорее заковыляла и упала на грудь. Тоже самое и с другой, и с третьей... Передняя-то часть тела у утки гораздо тяжелее: тут и зоб, и брюхо, -- вот она и спотыкается. И утки, и гуси, как пришли к озеру, так и стали плавать, плескаться. Плавают они потому, что пальцы на лапках у них соединены твердою перепонкою, что и помогает им действовать, как веслом, и вперед подвигаться. А как они ныряют! Опустят голову в воду, а на поверхности озера, здесь и там, только утиные да гусиные хвосты торчат! Держат они долго головки под водой, чтобы отыскать себе червячка. Хотя этим они иной раз так замутят воду, что кажется едва ли в ней можно будет тогда что-нибудь увидать... Но им и не нужно видеть: их клюв покрыть такою чувствительною кожицею, что, до чего они им ни дотронутся, сейчас же узнают, что им можно изо рта выпустить, что удержать. Клюв их отлично приноровлен к тому, чтобы ловить добычу. Червячки в воде такие гладкие, пожалуй, могут выскользнуть; но этого не случается: у уток и гусей края клюва усажены маленькими зубчиками. Схватила утка червячка и крепко держит его во рту, вода вытекает между зубиками, а добычу свою она быстро проглатывает. Но сколько-бы утка ни добыла себе пищи в озере или реке, она не долго наплавает, сейчас проголодается и бежит домой, покрякивая.


## Куры и цыплята.


-- Ну, бабушка, давай помогать цыплятам из яичка выходить, -- говорила Маша, вбегая к бабушке вся запыхавшись. Старуха помнила свое обещание и сейчас же выдвинула из-под лавки корзинку с наседкой. Несколько цыплят явились уже на свет божий без чужой помощи. Крошечные, прелестные, покрытые желтеньким пухом, они ворошились под крыльями матери, пищали, высовывали свои головки; при этом мать клохтала и подбирала их под свои крылья. Аксинья спустила курицу на пол и, вынимая цыплят внимательно их осматривала.

-- Ишь ты какой шустренький да востроглазенький... -- говорила старушка, -- поди, и кормить скоро не надо, -- сам всё промыслишь. А ты, курносый, чего затрясся? Ну, чего? Чего? Эк сердчишко-то как бьется! Это видно курица... по трусости вижу. -- И она силилась поставить цыпленка на ноги, но он покачивался из стороны в сторону и дрожал. -- Что, холодно?.. сердечный ты мой! -- и она клала его к себе за пазуху.

Несколько яиц еще лежало в гнезде. Маша схватила одно из них и приложила к нему свое ухо. -- Э, бабушка! Да это болтун... послушай-ка: не шевелится и не дышит, значит нет цыпленка.

-- Не бросай и его... давай-ка попробуем на воде: ко дну пойдет -- твоя правда, а заколышется, так живой.

-- А тут живой, живой, вон и капельную дырочку пробил, да больше не может... и девочка осторожно надламывала скорлупку.

-- Вишь ты, как всё чудно устроено на белом свете, -- говорила бабушка, внимательно осматривая яйца, -- кажется, что такое яйцо, -- а и в нем тварь божия живет! И как чему назначено быть, так ты лучше и не хитри. Вон младшенькая дочка Марины: "дай", говорит, "сделаю, что у меня черные куры выйдут". Вишь примета такая, черные куры носки... Матери о ту пору в избе не случилось, она возьми, да и ну мазать яйца черной сажей. О своей проказе матери-то ни слова, и, как ни в чем не бывало, вымазала яйца черной сажей, да их под наседку и положила, точно дело сделала. Так ни одного цыпленка и не вышло, -- всё болтуны.

-- Какой же им бабушка вред от сажи?

-- Большой, голубка, очень большой: яйцо затем и просветлое (прозрачное), что там будет тварь живая, Так и в яйце она еще должна жить, дышать. Ну, а как ты скорлупу замажешь, откуда птенчику воздуху взять? Дышать-то и нечем, -- он и задохнется.

В то время, как бабушка с внучкой так разговаривали и кормили цыплят на дворе поднялась страшная суматоха. Гуси гоготали во всё горло, били крыльями и шипели куры суетливо бегали и клохтали, а Петя-петушок на плетень взлетел, голову поднял и, что было мочи, закричал "кукареку".

-- Да уж не тучки ли собираются? -- сказала старушка. -- Чего они подняли такую тревогу? -- Но день был ясный и теплый. Вдруг они заметили черную точку над тем местом где гуляли домашние птицы. Точка эта то тихонько опускалась, то опять несколько поднималась и кружилась в воздухе.

-- Ястреб! -- закричали они в один голос и в ту же минуту были уже около птиц, махали вверх руками и кричали: "шушь, шушь, шагу!"

Ястреб поднялся выше, но долго еще держался в высоте и высматривал, не уйдут ли люди и где удобнее будет ему напасть; наконец, упорство маленькой Маши, которая всё стояла и оберегала бабушкиных птиц заставило его скрыться в прозрачных облаках. Но лишь только Маша повернула на крылечко, ястреб, как стрела, упал на цыпленка, крепко сжал его в острых когтях и так же быстро поднялся с ним кверху.

Теперь всё было напрасно: и Машин крик, и слезы, и новая тревога птиц. Скоро куры успокоились, только мать похищенного цыпленка от горя совсем потеряла голову. Она громко и жалобно кричала, останавливалась на минуту с распущенными крыльями и бегала вокруг того места, где ястреб оставил пушок, билась о землю, спотыкалась. Аксинья схватила ее в руки.

-- Ах ты, горемычная моя, так вся и трепещет... Кому не жаль своего детища! -- и старуха дрожащею рукою гладила курицу. Курица всё это время дико озиралась, наконец вырвалась из рук и начала созывать остальных детей. На дворе уже было очень жарко. Повсюду началось движение. Люди вышли из изб и пошли на работы; скот выгнали на только что скошенный лужок.

Гуси и утки ныряют в озере. Маша, сидя на траве, зорко наблюдает за ними. В избах и на улице везде пусто. Только на дворе здесь и там бродят куры: одна из них, разгребая ногами и клювом песок, вырыла наконец небольшое углубление, и ну кудахтать. Детки, еще бесперые цыплята, в земле копались, червячков отыскивали, на зов матери зацыкали, запищали, всё побросали, лезут к ней под крылья. Курица с цыплятами села на приготовленное место в песок. Они любят в песке покупаться: этим они спасаются от разных насекомых, которые их часто беспокоят. Да и то сказать: купаются же летом другие птицы, -- ну и им хочется. Но в воде они плавать не могут, -- пальцы не так устроены. Кто бы ни шел близко около курицы, сейчас ее спугнет: она закудахтает, соберет цыплят и отойдет прочь; разве уж очень прирученная, так сзади птичницы к избе побежит.


## Петух.


Много на улице бродит кур, но Петю-петушка виднее всех: он целой головой выше их. Да у петуха не только вид другой, но и нравом он не похож на курицу. Осанка у него такая гордая, смелая. Он не побежит со страху, а норовит сам обидеть каждого. Клюв у него крючком, хвост дугой и перья в хвосте такие длинные, красивые, кверху торчат: на голове красный гребешок, а под клювом висит красная бородка. Петушок важно расхаживает, ногами мусорные кучи разгребает, увидал муху и скликает цыплят. Курица торопится с цыплятами к добыче: сама она потерпит, как бы ни проголодалась, а детей вперед пропускает. Откуда ни возьмись, чужой петух схватил добычу и незаметно шмыгнул в сторону. Но Петя-петушок, тот, который муху нашел, тоже не промах: поднял голову, заорал; его красный гребешок стал еще краснее: очень он рассердился, -- гребешок налился кровью от злости, и он стрелой пустился за врагом, мигом нагнал его, и пошла у них потеха. Один наскочил на другого, сжимал и бил его раскрытыми крыльями, другой норовил клювом ударить под крылья. Так дрались они, и только пух разлетался по воздуху. Вор таки поплатился: его поранили и загнали под амбар. Наш молодец взлетел на забор, крыльями замахал, измятые перья расправил и прокричал кукареку: всех оповестил, что врагу отомстил и принялся опять разгребать кучи.