# Стихотворения

Борис Николаевич Волков

Пулеметчик сибирского правительства

Пески

Дымный след

Дракон, пожирающий солнце

В китайском павильоне

Гобийские пески

Простые строки

Звездоносец

Русская поэзия Китая: Антология


## БОРИС ВОЛКОВ


## ПУЛЕМЕТЧИК СИБИРСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА


I


Оставшимся спиртом грея

Пулемет, чтоб он не остыл,

Ты видишь: внизу батарея

Снялась и уходит в тыл.

А здесь, где нависли склоны

У скованной льдом реки,

Последние батальоны

Примкнули, гремя, штыки.

Простерлась Рука Господня

Над миллионом стран,

И над рекой сегодня

Развеет Господь туман.

Чтоб были виднее цели,

Чтоб, быстро поймав прицел,

На гладь снеговой постели

Ты смог бросить сотни тел.

Широкие коридоры

Зданья, что на Моховой, --

Привели тебя на просторы,

Где кипел долгожданный бой.

В двуколке, что там, в овражке, --

Шопенгауэр, Бокль и Кант...

Но на твоей фуражке

Голубой отцветает кант.


II


Небо из серых шкурок

В утренний этот час...

И, закурив окурок,

Подумал: "В последний раз!"

Надо беречь патроны

И терпеливо ждать,

Пока не покроют склоны,

Как муравьи, опять.

И только когда их лица

Ты различишь, пулемет,

Забившись в руках, как птица,

В последний их раз сметет.

А там -- за наган... Пустое!

Лучше эмблемы нет:

Снег на горах и хвоя --

Бело-зеленый цвет.


III


И совсем как тогда, под елью

(Над бровями лишь новый шрам),

Ты меришь ногами келью,

Что дали монахи нам.

Сегодня, мгновенно тая, --

Снежинки... О, в первый раз!..

И мы за стеной Китая

О прошлом ведем рассказ...

Обыденность буден сжала,

Как келья, былую ширь...

На стене -- портрет Адмирала

Из книги: "Колчак, Сибирь".

И рядом с ним -- твой Георгий,

Символ боев и ран...

-- В городах выставляют в морге

Неопознанных горожан...

-- Как сон, помню: шли без счета,

И в небе -- горящий шар...

...И труп мой от пулемета

Отбросил в снег комиссар...

Бэй-Гуань, Пекинский монастырь


## КОНЕЦ ПУТИ


В смятеньи своем ничему не веря,

По привычке призываю Тебя, Бог!

Я подобен раненому зверю,

Который заполз умереть в лог.

Над ним пылает небо, а в небе

Кружит коршун и зорко ждет...

Я мало думал о насущном хлебе,

И вот, Господи, пришел мой черед.

К чему же слова о лилиях долины,

И о тех, что не сеют и не жнут?

Как рабы, согнули мы спины,

И гуляет по ним -- Твой кнут.

Не дай видеть кровавые извивы,

Которые на потном теле вижу я...

Если слова Твои справедливы,

Если безгранична милость Твоя,

Дай умереть свободным, как даешь зверю, --

Заползти поглубже в чащу кустов!..

...Ибо -- я ничему не верю.

Не хочу собирать Твоих цветов.

Бэй-Гуань, Пекинский монастырь


## ПЕСКИ


С тех времен, когда люди топором из нефрита

Убивали, сражаясь, в тьме зловонных пещер,

Смерть героев далеких была так же повита

Ароматом курений нам неведомых вер.

Может быть, в тонком слое попираемой пыли --

Их заветные мысли, стоны их матерей!

Может быть, эти люди никогда здесь не жили

Или ныне на дне мы их бездонных морей.

Много песен пропели на могильниках барды

С той поры, когда поднят был впервые топор.

Кто проникнет в былое, где прошли миллиарды,

Где словами насыщен беспредельный простор?

Так и ты, и народ твой, и столетья, и эры

Могут в общем движеньи промелькнуть без следа,

И о павших героях, как о людях пещеры,

Ничего не узнают. Ничего. Никогда.

Ставка Цеценхана, Монголия


## ДРАКОН, ПОЖИРАЮЩИЙ СОЛНЦЕ


На желтом журавле муж древности поднялся

К сребристым облакам. Здесь только басни след...

Назад журавль не возвращался.

...А облака клубятся много тысяч лет.

Цуй-Хао. Танская династия


I


Вспомни

вечер,

когда над городом

плыли

отдаленные зовы

кумирни

"Утраченной Радости".

Чужие слова и речи.

Пыль чужих дорог.

В древних кумирнях жгу свечи

Тебе, Великий Бог!

Но, слушая гонга удары

С тысячелетних стен,

Помню родные пожары

И свой безысходный плен.

Зачах в нестерпимом зное

День. Не вернется назад...

На все бросает Чужое

Свой равнодушный взгляд.

За мной -- разоренные гнезда

Опустошенной земли...

...Только родные звезды

Сияют вдали... вдали...


II


Серые камни

разрушенных башен

по склонам

исчезающих в сумерках

гор.

Со мною поэма

господина Ли-Чи.

"Мы не видели солнца. Утесы

Днем в кострах: за дозором -- дозор...

Упадали кровавые росы.

В желтых сумерках -- с гор.

Звуки труб на заре трепетали

В ветре резком, несущем песок.

В те края, где багровые дали

Намечали во мгле восток.

Там, за рябью холмистых складок,

Небо слито с концом земли...

Ничего, кроме наших палаток.

За тысячи тысяч ли!

И песок желтизной налета,

Прилетев от пустынь, осел,

На могилы, что мы без счета

Разбросали... Где их предел?

Все мечты о тебе!.. Из тумана

Звуки лютни прорежут мглу...

О, я знаю, берет из колчана

Дикий всадник в тот миг стрелу!

Скоро сердце послужит целью,

Вдруг наступит и мой черед...

Этой дикой скалистой щелью

Мы сегодня займем проход.

Коршун! Коршун! На камнях склона

Видишь трупы? При них -- мечи.

Ты поведал мне "Песни Дракона"", --

Так когда-то писал Ли-Чи.

...Бесцельный день, бесцельный, как вчерашний.

Как завтрашний... Багровый фон,

И на скале чернеет остов башни --

Тысячелетний, смутный сон.

И вижу я: сомкнув стеной утесы,

Разбросив башни, ждут... И гарь

Приносит весть: "Иду на вас, раскосый,

В песках пустынь родившийся дикарь!"

Со стен следит огни и слышит ржанье

Дозор ночной. Врагов не счесть.

И, как сейчас, холодных звезд мерцанье

Над ним. Так будет, было, есть.

Мой день -- день умирает. Еле-еле

Очерчен башен силуэт...

И я заполз. В какой-то дикой щели

Лечусь от ран. Воскресну? -- Нет!

И для той, кто в тоске безмерной,

При тусклом огне свечи

Осталась до смерти верной,

Написал когда-то Ли-Чи:

"Вдруг я понял: стал путь короче

Здесь сведу я последний счет...

В небе жалобный крик -- до ночи

Этот дикий гусиный лет.

Ветер кедры в горах, как трости,

На пути от пустынь сломил.

Не отдаст безымянные кости

Ненасытная пасть могил.

О, я знаю, ты плачешь, верно, --

Ибо сердце всегда болит,

Когда в гонг ударяешь мерно

Ты в пыли полустертых плит!

Много лет посвятишь богомолью,

Пока ветер, слетев с вершин,

Желтой пылью обдаст, как молью,

На пути твой резной паланкин

И расскажет о горькой были

Сердцу, тихо вздохнув: "Остынь!""

...Мы коней в эту ночь поили

В зарубежной "Реке Пустынь".

И друг другу в тиши отвечали

Взоры, встретясь: "Сам знаю... молчи!"

"Это были года печали", --

Добавляет поэт Ли-Чи.


Ill


"Цветущий на заре лотос" --

Императрица.

Будущая императрица

в пыли улиц

продает дыни

у Семи Ворот.

"Ломти сочной янтарной дыни

Разложу у Семи Ворот...

(Называются так доныне

Эти арки из года в год).

Оборванец, покрытый потом,

Сильный, крепкий и весь в пыли,

Подбегает к моим воротам,

Пробежавши десятки ли.

Там, у ручек резных паланкина,

Оборванцы другие ждут,

Ибо сердце сейчас мандарина

Все во власти Святых Минут.

Власть молитв... Колокольчик в храме

Продолжает еще звенеть,

Пока пьешь ты двумя глотками,

Вынимая поспешно медь.

О, невольная дань святыне --

Мой глубокий, мой тихий вздох!..

"Этот ломоть янтарной дыни

Будет стоить тебе лишь чох.

Ты смеешься, а я... заплачу;

Ничего для тебя здесь нет!" --

И бросаю к ногам я сдачу

Связкой стертых слепых монет:

Если б я была бы царицей

И был у меня паланкин,

Разукрашенный райской птицей, --

Ты бы нес его, господин!"

Мандарин,

пораженный красотой

маленькой продавщицы,

увозит ее

во дворец.

И когда проходили мимо

Любопытством горящих глаз,

Кем-то властным был дан незримо

Задержать паланкин приказ.

Мандарина мне стало видно,

Я упала к его ногам:

"Повелитель, смеяться стыдно.

О, я видела знатных дам!

Забинтованы ножки туго,

Отдыхают по целым дням,

С детских лет не изведав луга,

И не бегая по камням.

Мои ноги большие босы,

Я не знаю -- кто мой отец,

Заплетает мне ветер косы, --

Как поеду я во дворец?!"

Как могла я противиться? Строго

Мандарином приказ был дан.

...И теперь я подруга бога,

Покорителя многих стран...

Но моим дорогим воротам,

Где когда-то давал мне медь

Оборванец, покрытый потом,

Моя песня должна звенеть:

"Если б я была бы царицей,

И был у меня паланкин,

Разукрашенный райской птицей,

Ты бы нес его, господин!"


IV


Лучи

заходящего солнца

озаряют

низкорослые

сосны над мрамором

гробниц.

...Усталый, я сел на обломок гранита,

Снял шляпу... Буддийский монах,

Изможденный старик, еле слышно

Прочел полустертую надпись:

"Один --

Ищет только любви

И не находит

В частых сменах женщин всех рас...

Другой -- мечтает о золоте

И избивает рабов

В сырых рудниках далеких северных гор

Или запирается в душных лавках,

Продает и меняет

И думает все купить...

Третий -- ищет лишь славы,

Если он честен... Или думает мир поразить

Необычайным и новым,

Как будто бы все не исчерпано в мире до дна!

Люди живут,

Ибо жить надо.

А ты?

Ты мечешься на перепутьях

И, изведав много дорог,

В лучах заходящего солнца

По стертым другими плитам

Вдруг находишь забытый путь

Сюда -- под вечные сосны"...

...Когда ветер колышет колокольчики,

В виде древнего лотоса

На крыше храма --

Они издают мелодичный звон.

Калган, ущелье Северного Китая


## ДЫМНЫЙ СЛЕД


Да, ты прав. Мы в тумане, мы не знаем, не верим...

Догорают пожары. Искры гаснут. Темно.

Мы привыкли с тобой к ежедневным потерям.

Нам с тобой -- все равно!

Наш кошмар неизменен: за уступом -- уступы,

Уходящие в сумрак, и по ним мы идем.

Каждый шаг окровавлен. Эти бледные трупы,

Может быть, -- чернозем.

"Быть ступенью для многих"... Даже в прежнем, любимом,

Мы не ищем защиты. Искры гаснут. Темно.

Мы с родимых пожарищ, мы пропитаны дымом...

Нам с тобой -- все равно!

Кобэ, Япония


## В КИТАЙСКОМ ПАВИЛЬОНЕ


Полюбил ее бродяга и повеса,

Дом которого -- "Земля под небесами"...

Ах, "Колокольчики" -- маленькая принцесса

С такими суженными азиатскими глазами!

Принцесса "Колокольчики" -- еще совсем ребенок,

Ей не исполнилось четырнадцати весен,

И для нее, как говорит поэт: "Звонок Ветер,

перебирающий струны сосен".

Гадает месяц в воде отражением,

Говорят о счастье храмовой завесы складки:

Для принцессы "Колокольчики" -- все полно значеньем

Какой-то жуткой и радостной загадки.

Как ребенка, но страстно и грубо

Принцессу "Колокольчики" берет на колени

И терзает поцелуем губы Марко

Поло -- искатель приключений.

Сын расы -- новой и полнокровной,

Не дающий, но взять всегда готовый, --

Для него столетья поступью ровной

Не проходят: "День его -- день новый"...

Смуглую грудь прикрывает она руками,

Но разве оттолкнуть его -- в ее власти?

...И на Марко Поло глядят суженными глазами

Тысячелетья и провалы иной страсти.


## ГОБИЙСКИЕ ПЕСКИ


Все это началось не нами,

И людей прошло -- тьма тем...

Что делать с мускулистыми руками,

С косматым сердцем -- все тем же и не тем?

Пусты проходят в мелкой радости и злобе

Дни наши, пустотой звеня:

Не раз пересек я -- свою Гоби,

И гобийский песок изранил меня.

О, пращур мой, с топором кремневым!

Твой зычный голос в веках не смолк,

И во мне -- современном и новом, --

Такой же притаился волк.

Хотел бы я любить иначе,

Но любовь жжет первобытным огнем.

И если ты не только зрячий,

Но и сильный -- погибнешь в нем.

Прикрывайтесь лживыми словами,

Говорите о том, чего нет.

Но знайте, начался не нами

В песках, -- тысячелетний след!


## ПРОСТЫЕ СТРОКИ


Я тело в кресло уроню,

Я свет руками заслоню

И буду плакать долго, долго.

Н. Гумилев


О, да, я знаю, получив ответ,

Прочту, подумаю: "Вы правы".

И все ж мне будет даже Ваше "нет"

Дороже "родины и славы".

Так ослепителен, так бел

Цветущий снег акаций... Им усеян

Наш дикий сад. И потому я смел

И, как сказали Вы, "рассеян".

Для тех, кто спит, -- нисходит сон

И тишина на крыльях звездной ночи.

Сквозь предрассветный легкий звон

Я слышу: "Дни чем ближе, тем короче".

"Любовь -- как ночью вдалеке

Огни судов, мелькнувших ало..."

...Сжав Ваши пальчики в руке,

сказать о ней Вам тихо и устало...

...Дорогу, зной, безумно яркий свет

И звон цепей (Сомненья? Долга?)

И я, и Вы, сказавшая мне "нет",

Мы -- будем помнить долго, долго...


## ЗВЕЗДОНОСЕЦ. Парад на экране


Ты живешь и кажешься даже сытым,

У тебя такие же, как у нас были, винтовка и штык,

И не словам, от употребления избитым,

Прервать твой звериный зык.

В странное мы живем время,

И многое суждено нам увидеть наяву.

В тучную землю бросили семя

Проклятые буквы "Гэ-пэ-у".

Одинаково -- злодея и праведника венчают

Топор гильотины или пламя на костре...

Воскресенья мертвых чаю И

о Суде думаю на заре.

Но можешь ли ты есть, когда голодают дети?

Когда у них нет ничего, кроме нор?

Ты, обшаривающий клети

В доме собственном, -- вор.

Иностранцам для доказательства теоремы

Необходима узость глаз твоих и ширина скул...

Звезды. Коммунистические шлемы.

От солдатских ног -- миллионный гул.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Пулеметчик сибирского правительства; Конец пути; Пески, Дымный след; Дракон, пожирающий солнце; В китайском павильоне; Гобийские пески // Волков Б. В пыли чужих дорог: Стихи. Берлин: Парабола, 1934. С портретом автора (фотография скульптурного бюста работы М. М. фон Мейера). Книга вышла в конце 1933 или в январе 1934 г. В сборнике 77 стихотворений и отрывки из поэмы "Возведенные на эшафот". Большинство включенных в книгу стихотворений публиковалось в 1921--1933 гг. в эмигрантских периодических изданиях. "Вкус его эклектичен, -- писал об авторе "В пыли чужих дорог" Г. Адамович. -- По-видимому, он сильнее всего тянется к раннему Гумилеву..." (Последние новости. 1934. 8 фев.). Ставя Волкова в ряд незаслуженно забытых поэтов, Г. Струве был уверен, что будущий историк зарубежной литературы "исправит эту ошибку" (Русская литература в изгнании. Нью-Йорк, 1956. С. 369). Простые строки; Звездоносец. Парад на экране // Феникс. 1935. No 4.


* * *


Волков Борис Николаевич (17/31.5.1894, Екатеринослав -- 9.6.1954, Сан-Франциско). Гимназические годы прошли в Иркутске. В 1912 г. поступил на юридический факультет Московского университета. Учился на курсах военных санитаров и затем с 10.4.1915 до середины 1917 г. был на фронте. Георгиевский кавалер. В тот же период начал печататься в газетах. В декабре 1917 г. воевал в Белой армии в Иркутске. В 1919 г. после падения правительства Колчака перешел монгольскую границу. Был приговорен Унгерном к смерти, бежал с помощью монголов в Хайлар. Скитался по странам Азии. Побывал в Персии, на арабском Востоке. Жил в Японии и в Китае. Сотрудничал в харбинской газете "Русский голос". В 1923 г. эмигрировал в США. "Чего я только в Америке не делал: шоколад, колбасные изделия, натирал полы, проводил дороги, строил дома, грузил и разгружал пароходы" (Вольная Сибирь. 1929. No 5. С. 112). Стихи писал еще в России. Его первая известная публикация в США -- в альманахе "Дымный след" (1925). В дальнейшем находим его публикации в шанхайском альманахе "Врата", в "Калифорнийском альманахе" (Сан-Франциско), в "Земле Колумба" (Сан-Франциско), "У Золотых Ворот" (Сан-Франциско), в журналах "Рубеж" (Харбин), "Феникс" (Шанхай), "Вольная Сибирь" (Прага), "Москва" (Чикаго), "Asia", "Русские записки" (Париж), "Возрождение" (Париж). В 1929 г. стал американским гражданином. Был женат: в первый раз в Китае -- на В. П. Витте; второй раз в США, после развода, на В. В. Townley. В 1934 г. вышла его единственная книга "В пыли чужих дорог". В этом сборнике заметно знакомство автора с "Чужим небом" Гумилева. Книга проникнута мужественным и серьезным отношением к жизни. "Живительный огонь" воспоминаний напрямую связан с автобиографическими мотивами: память о гимназии, "тишь вековой усадьбы", университет, старый московский быт, окопы Первой мировой, мемуарный триптих о Гражданской войне, странствия "в дикой стране Пророка" и за "тысячелетними стенами" Китая. Волков готовил на английском и на русском издание второй своей книги -- автобиографического романа "Царство золотых будд". Известны только отрывки под названием "В стране золотых будд". Написал несколько других романов и повестей, все они не опубликованы. Умер Волков от травм, полученных в автомобильной катастрофе, в которой погибла его жена.