# Тишина

Михаил Алексеевич Воронов

## М. А. Воронов. Тишина


М. А. Воронов (1840-1873) -- сын саратовского тюремного смотрителя, один из виднейших писателей-"шестидесятников". В Саратовской гимназии испытал влияние Н. Г. Чернышевского. В 1858 г. переехал в Петербург, где сблизился с редакцией некрасовского "Современника". Дебютировал в печати в 1861 г. После ареста Чернышевского вел жизнь литературного пролетария, часто нуждаясь в деньгах, голодая. В 1863 г. перебрался в Москву и приобрел славу бытописателя московского "дна". Рассказы и очерки из жизни ночлежек и притонов были собраны им в совместном с А. И. Левитовым сборнике "Московские норы и трущобы" (1866). Сюда же вошли и предлагаемые вниманию читателя очерки "Ад" и "Тишина". В 1873 г. простудился и попал в больницу, где подхватил сыпной тиф и умер.

Мы пробирались какими-то пустынными переулками. Вдали где-то гудел колокол, призывая к заутрени. Длинный обоз медленно тянулся впереди нас. Два русачка, на рысях, пробежали мимо.

-- Ишь, поездушнички побежали, -- заметил Крылов.

-- Что это за поездушники? -- спросил я.

-- А вот, что с возов воруют. Их в городе мало, потому что главная работа не здесь, а около застав, у придорожных кабаков, постоялых дворов, или подобное что-нибудь.

-- А сколько в Москве мошенников? -- спросил я.

-- Да как вам сказать, Николай Иваныч: со мной тысяч двадцать будет.

-- Нет, не шутя.

-- Да ведь Бог их знает, Николай Иваныч... Тут, свет, одних нищих тысяч шестьдесят; стало быть и рассудите, сколько должно быть жуликов, когда от милостыни до воровства один шаг: подают -- честный человек, не подают -- вор, потому что брюхо, оно ведь не спрашивает, как добудешь -- подваливай только...

Вот пришли наконец и в Тишину. Наружность дома была довольно прилична. Тишина занимала два этажа: внизу помещается черное отделение, вверху -- чистое. Мы зашли сначала вниз. Десятки русых извозчичьих голов дремали у столов. Воздух, густой и спиртуозный, отличался всеми конюшенными качествами. Сразу, в первой же комнате, мы наткнулись на отвратительную сцену: несколько человек барахтались в углу, стараясь осилить оборванную, безобразную женщину. Женщина вопила, кусалась, плевала -- все напрасно: молодцы схватили ее за руки, за ноги и вынесли на улицу, где бросили в сугроб. Общий хохот одобрения приветствовал эту дикую выходку диких людей.

-- За что же они ее выбросили? -- спросил я Крылова.

-- Да так, побаловаться захотели. Ведь русский мужик чуден, Бог с ним, сидит, сидит он, да и надумает.

Мы поднялись по лестнице, наверх, в чистую половину. Отделение это, действительно, было чище первого, если понимать чистоту сообразно представлению о ней русского, да еще московского купца. На окнах висели некогда белые занавески, мебель когда-то была покрыта шерстяной материей; в одной комнате даже стоял орган (машина у москвичей) -- роскошь, недоступная для Ада. Но публика та же, что и в Аду, с тою только разницею, что там она бодрствует, кричит, ломается, а здесь или дремлет, или окончательно спит.

Я спросил водки.

-- Что, много знакомых?

-- Да все знакомы, -- отвечал Крылов.

-- А это что за личность, что дремлете вон в углу?

-- Ах, это уморительная вещь! Это купец Стругалов. Он, видите ли, поссорился за что-то с женою, ушел от нее да назло и живет здесь другую неделю. Вчера, вы посмотрели бы, что тут было... Пришло выручать его народищу человек пятнадцать: жена ревет, родственники упрашивают, денег ему рублей триста давали, только бы шел отсюда, -- ни за что. Так уперся, уперся, и ни с места... А ведь теперь сидит без гроша и с себя-то все спустил.

-- Ну-ка, Крылов, выпивайте.

-- За ваше здоровье.

-- Кстати, Крылов, расскажите-ка что-нибудь о своей жизни; Вы же мне, если помните, когда-то обещали. Расскажете? А?..

-- Извольте. Заряжу еще одну, и тогда начну полегоньку. Все нужно делать полегоньку -- даже выпивать, потому что trop boire est malsain [Пить слишком много вредно для здоровья], говорят французы.

-- Жизнь моя, Николай Иваныч, странная жизнь! Родился я, кажется, как и все родятся -- от отца и матери, фамилию которых ношу до сих пор, да доля моя не такая вышла, как у других. Родился я в Москве, на Пятницкой, в собственном доме, который теперь находится в руках сестры, тресни она на пять тысяч кусков! Кроме меня да вот этой пузатой сестры, у отца была еще дочь (околела уже: не хуже покойница живой-то была). Жили мы роскошно, то есть по понятиям русского купца. Сестры мои были гораздо старше меня и все сидели разряженные у окошек да поглядывали на улицу: мухи эти, бывало, их запакостят даже -- все сидят. Первыми воспитателями моими были нянька да отцовские приказчики (молодцы). Грамоте учился я у какого-то замоскворецкого урода и учился довольно уж поздно -- лет десяти, должно. Однако хоть и поздно я начал ученье, но книжное дело скоро смекнул, потому что от природы был я мальчишко шустрый. Вот-с, после всего этого ученья, когда, то есть, научился я читать и писать да маленько арифметику понял, приезжает из Сибири давнишний приятель отца: воровали они там что-то вместе, деньги наживали, по общеупотребительному выражению. Глянул этот купчина на меня, да и спрашивает у отца: "Что ты из него хочешь сделать?" -- "В лавку, говорит, посажу, нетрог обучается торговле помаленьку" -- "Не нужно, -- говорит приятель, -- пущай его, говорит, по ученой!" Отдали меня в коммерческое училище, потом в академию загнали -- везде я шел ничего, порядочно. Лет двадцати прошел всю науку. "Гони его за границу!" -- советует отцу приятель. Ноне, говорит, такая мода вышла. Погнали за границу. Прожил я в Париже месяцев десять, так болтался, шаболды бил. Мальчишка я был молодой, силищи этой во мне тьма, ничего-то я всласть не попробовал, живучи в Москве, -- вот на чужбине-то и развернулся! Таких чудес насадил, -- страсть! В первое-то время только и знал, что шлялся по этим разным увеселительным заведениям. Одначе ума во мне и тогда, стало быть, немало было: месяца через три-четыре остепеняться начал. Сошелся я в это время вплотную с одной модисточкой: такая, Николай Иваныч, была модисточка, что дай Господи всякому человеку подобную жену иметь. Любовно прожили мы с ней месяцев пять. Характер-то, Николай Иваныч, уж очень хорош был у ней. Французского, верите ль, ничего: ни она тебе слово какое фальшивое скажет, ни обманет тебя в чем-нибудь, -- ангел была, а не женщина!.. Позвольте выпить, Николай Иваныч.

-- Сделайте милость.

Крылов выпил, и продолжал:

-- Только, Николай Иваныч, получаю я однажды письмо из дому, и приляпана к этому письму печать черная, с тарелку величиной. "Что такое?" -- думаю. Распечатываю. Письмо от матери, и уведомляет она меня в нем, что умер отец и что дела наши в расстройстве: приезжай! Как тут быть? Куда девать свою Вильгельмину? Бросить -- ни за что, потому она мне дороже жены; с собой везти -- проклянут, если узнают. Нечего делать, повез: кляните, думаю, черт с вами! Приезжаем. Устроил я ее на квартире и бегаю к ней, крадучись. Все капиталы, по завещанию родителя, скажу Вам, Николай Иваныч, перешли к матери, стала властна она распоряжаться ими, как ей угодно. Вот-с, заправляю я делами отлично. Наши купцы просто дивуются на меня. Хорошо. Только, Николай Иваныч, слышу-послышу, начинают про меня сплетни воротить, стараются довести до матери, что так и так -- с француженкой сцепился. Ничего, думаю. Однако вижу, мать покашивается, а сестры (в ту пору обе уж вышли замуж), так те просто в глаза говорят, что я их срамлю перед добрыми людьми. "Подите вы к чертям, дурищи! -- думаю про себя. -- Вас ли можно осрамить? Да такого сраму-то, поди, чай и на свете нет!.." Только в одно прекрасное утро призываешь меня мать и говорит: "Что это, Миколай, про тебя болтают, будто ты с какой-то немкой там связался?" -- "Правда, болтают", -- говорю. "Да ты что это выдумал!" -- крикнула она. "Ничего не выдумал, а просто полюбилась мне женщина, я и живу с ней..." И начала она меня костить, и начала костить; да еще если бы меня одного -- ничего, стерпел бы; а то и ее-то ни за что, ни про что похабить. Так она меня этим безобразием оскорбила, Николай Иваныч, что взял я да и бухнул прямо все, об чем только сам с собой, да и то с осторожностью, размышлял. "Если, -- говорю, -- вы так со мной поступать стали, так я скажу вам одно: я женюсь на этой девушке". Мать взвизгнула и бросилась на меня с кулаками. Ну, я, значит, кулаки-то отвел легонько, да и пошел прямо к Вильгельмине. По вечеру туда ко мне прибежал паренек от нас и сообщил, что я изгнан из дому, лишен наследства и проклят. Теперь я Вам расскажу, Николай Иваныч, как я повернулся после всех этих лишений наследства, проклятий и проч. Позвольте уж еще раз приложиться.

-- Вот-с как мы изворачивались, -- выпивши, продолжал Крылов свой рассказ. -- Во-первых, я тотчас же начал подыскивать себе место. Надо Вам сказать, Николай Иваныч, что делами отца я занимался отлично, стало быть, обо мне знали с хорошей стороны. Дня три, что ли, я пошагал по Москве, а затем поступил главным приказчиком к одному здешнему торговцу -- в гостином дворе тогда лавку имел. Прошло, может, каких две недели, я женился на Вильгельмине. Стали мы жить да поживать с ней наилучшим образом, потому жалованья одного я получал полтораста целковых в месяц. Только живем мы это, живем, ни о чем не помышляя, а беда-то вот подходит к нам близехонько. Пришлось раз отправлять моему хозяину деньги в Петербург деньги немалые, тысяч десять рублей. Имелись у нас для этого артельщики, стало быть, им бы и исправить все, как следует, -- так нет, дернула меня нечистая сила самому снести их на почту: артельщику, думаю, нельзя поручить такую сумму. Написал я письмо, положил в карман денежки, и пошел. Прихожу. Подошел к столу, откуда отправка идет, -- хвать -- денег в кармане нет! Я просто очумел... Сейчас же бросился искать назад, по дороге, по которой шел, -- ну, да разве найдешь?

-- Впрочем, Николай Иваныч, что же Вам рассказывать эти подробности, когда, я знаю, Вы вовсе не того хотите.

-- Ничего, ничего, рассказывайте, -- перебил я Крылова.

-- Нет, я Вам изложу это дело накоротке. Впятили меня, Николай Иваныч, в острог, потому раз судили так, что я эти деньги не потерял, а утаил... украл, короче сказать. Промаялся я в остроге год и семь месяцев, затаскали меня по судам разным, и потерял я тут все: и стыд, и совесть, а главное -- потерял жену: не вынесла она этого удара, от чахотки померла. Вот-с, выпустили наконец меня, вменили только в наказание тюремное заключение да оставили в подозрении: и то купец-хозяин почему-то смиловался, просить стал, видно, раздумье взяло: ну, думал, как и в самом деле он не виноват? Что же мне было делать? Чем питаться, какую работу работать? Совался и туда и сюда, и в том и другом месте щупал -- ничего нет путного. Поначалу-то как будто и пойдет дело, хватишь этак шилом патоки, а потом, как узнают, что в остроге содержался за воровство денег (будь проклято это слово!), сейчас и поворотят рыло в другую сторону. С месяц я так-то бился, напоследок -- терпенья не хватило -- пошел к сестре, к замужней, думаю: поклонюсь ей, как ни больно, попрошу помощи. (Мать, надо объяснить Вам, умерла еще в ту пору, как я в тюрьме содержался.) Прихожу, сестра живет хорошо: дом каменный, лакеи в прихожей, зала вся в зеркалах. Докладывают: братец, мол, пришел, желает видеться. "Какой такой?" -- спрашивает. Однако приняла. Так и так, говорю, сестрица, нахожусь я в крайности -- не как брату, а как нищему, как голодному человеку, помоги мне. Она мне сейчас мораль принялась читать: зачем я против родительской воли женился, зачем мать не почитал... "За это-то вот Бог, -- говорит, -- и карает тебя; за это и в острог попал" -- "Ну, -- говорю, -- сестра, разбирать вины мои теперь не приходится, а если ты хочешь сделать доброе дело -- сделай, выручи меня, помоги!" Пошла она в другую комнату, да через минуту выходит ко мне и выносит рубль серебра. "Вот, -- говорит, -- что по моим средствам, потому деньги у нас все в обороте; опять же, маменька, когда умирала, так наказывала, чтобы тебе отнюдь не помогать, даже гроша медного не давать; а я, видишь, теперь против ее воли иду". Взял я, Николай Иваныч, этот рубль, -- даже руку ожег он мне, подлый, -- да тут же и припечатал сестрицу таким манером: "Будь, -- говорю, -- ты проклята, змея, не проклятьем брата, у которого ты, может, пятьсот тысяч денег отцовских отбила, а проклятьем голодного нищего, проклятьем бедняка, у которого ты украла даже эти последние поскребки чести и совести, из которого, -- говорю, -- ты сделала подлеца, вора, разбойника!" Она, Николай Иваныч, ничего, хоть бы глазом моргнула, только просит меня не ходить к ним, потому якобы я их срамлю своей бедностью. И пропил же я тот рубль! Так звонко закатил, что на другой день проснулся как раз в части!

-- Ну, чем же вы жили тогда? -- спросил я.

-- Да как: чем жил? Всем жил. Начал заводить дружбы со всеми этими хорошими людьми, ел, пил на их счет, ночи либо в трактирах да харчевнях проводил, либо у кого-нибудь из подобных друзей, а то так просто -- заляжешь на бульваре под лавку и спишь, или под мост на Москву-реку отправишься -- там започиваешь... Этим же воровским ремеслом я никогда ни занимался, потому что у меня под руками есть другое, тоже оно подлое -- но все-таки не так. Я, видите ли, как человек поумнее других, учу их иногда разным штукам: как каждому по своему по ремеслу действовать, как с полицией ладить, как ответ дать, ежели спросят, -- вот за это они меня и питают, даже водкой поят. Один только раз, помню, Николай Иваныч, дней пять больно уж туго мне приходилось. Время, помню, по жульничеству было бойкое, потому подходил новый год, только мне все что-то не везет: есть нечего и у приятелей как-то ни у кого нет денег. Дня два, должно быть, таких выдались, что, верите ли, крошки во рту не было. Грешен, подумывал уж я стащить что-нибудь, да на счастье ничего такого не подвертывалось. А тут еще открылась на ноге рана, сапожонки на мне рваные, застуживаю я эту болячку -- полезла она у меня все выше да выше, в колену. Испугался. Бегу к доктору. Тот посмотрел: это, говорит, рожа; Вам нужно сидеть дома и держать ногу в тепле. Прописал рецепт. Разумеется, какой тут рецепт, когда жрать нечего? Как вышел я от доктора, сейчас и изорвал его. Пущу, мол, дело на власть Божью...

Рассказчик на некоторое время смолк и печально опустил голову.

-- Отчего же Вы, Крылов, не постараетесь как-нибудь выбиться из этой жизни? -- глупо спросил я.

-- Да как выбьешься, Николай Иваныч, когда ваш же брат, сытый и счастливый, голодному ногу подставляет?

-- Ну, Вы бы работой какой-нибудь занялись, самостоятельно бы трудились, тогда никто не подставит ногу; а подставил -- по шапке.

-- Эх, Николай Иваныч!

-- Что?

-- Какая уж нашему брату работа?

-- Да так-то лучше, что ли, жить?

-- Лучше, Николай Иваныч...

Крылов встал и горячо добавил:

-- Теперь-то я совесть, честь, правду -- все это коленкой придавил и ползаю кое-как; а как, по вашему-то, начну я работать, выпущу на волю этих несчастных, дам им ход... да они загрызут меня, Николай Иваныч! Я повешусь на первом попавшемся дереве, первым же камнем раздроблю себе голову!

-- И лучше. Право, лучше смерть, чем подобная жизнь.

-- Нет, Николай Иваныч, не так -- я цену-то жизни знаю... По-моему, напротив: лучше какая-нибудь жизнь, чем самая превосходная смерть. Разумеется, это оттого, что во мне нет характера, ума, что я не понимаю, может быть, так глубоко, как Вы, всю подлость своей жизни; но ведь за это, Николай Иваныч, не судят. А я вот что думаю, Николай Иваныч... Если бы меня кто-нибудь поддержал, не дал бы этим разным проснувшимся, чести, совести и так далее, заесть меня, -- вот тогда, может статься, я бы и воскрес; но так как такого человека теперь... Эх, нечего и толковать об пустяках!

Крылов махнул рукой, выпил водки и чрез пять-шесть минут мы вышли из Тишины.

-- Куда же Вы теперь? -- спросил я.

-- Да пойду вот тут поблизости, на Мошок, там, должно быть, уж отперли.

Мы распрощались.

"Боже мой! И сколько таких погибших душ шляется по белу свету!" -- подумал я, глядя на дырявое гороховое пальто Крылова, быстро исчезавшее в непроглядной тьме Салтыкова переулка.

Источник текста: Серый мужик. Народная жизнь в рассказах забытых писателей XIX века. М.: Common Place, 2016.