# Счастье

Борис Константинович Зайцев

## Борис Зайцев


## Счастье


Я по милости Божией человек-христианин, по делам великий грешник, по званию бесприютный странник, сам-то низкого сословия, скитающийся с места на место. Имение мое следующее: за плечами сумка сухарей, да под пазухой Священная Библия.

Представьте себе село Орловской губернии, сороковых, пятидесятых годов, мальчика-сироту. Вместе со старшим братом живет он у дедушки, богомольного старика, владельца постоялого двора на большой дороге, -- с ним ходит к обедне, а дома слушает, как тот читает Библию. Мальчик сухорукий -- когда ему было семь лет, старший брат столкнул его с печи, он повредил себе руку, и она усохла. Братья растут. Пути их расходятся. Старший стал пьяницей, буяном -- ушел из дому. Младшего дед женил, оставил ему постоялый двор и умер.

Старший завидовал молодой чете, владевшей двором. Однажды ночью поджег их, они едва спаслись: Библию только дедовскую успели вытащить.

Стали жить в бедности, но в любви -- жена оказалась достойной, степенной, трудолюбивой. Ткала, пряла, шила, этим прокармливала мужа, который "по безрукости" работать не мог: она работает, он ей читает Библию, она слушает и вдруг заплачет: "Уж очень хорошо в Библии написано".

Но и семье их не бывать: жена через два года захворала и скончалась от горячки. Он по ней страшно тосковал. Не мог равнодушно видеть ни одежды ее, ни платка, никакой вещи -- и решил из дома своего уйти. Роздал остатки имущества нищим, взял дедовскую Библию, котомку, палку и пошел странствовать -- из Орла в Киев поклониться угодникам Божиим, из Киева в Иркутск, а там в Одессу, на Афон, в Иерусалим.

Кто он? Как имя его? Неведомо -- "по милости Божией человек-христианин". Я назвал бы его Алексеем или Василием, если бы писал книгу о его жизни. Но он сам это сделал -- и гораздо лучше меня, и притом вовсе не собирался писать, на тринадцатом году странствования, а жизни своей на тридцать третьем, рассказывал о себе некоему священнику, у которого исповедовался, -- духовному своему отцу. И опять ушел. Но тот записал слышанное. Запись попала на Афон. Там у старца-схимника списана вновь и издана в восьмидесятых годах. Теперь -- библиографическая редкость -- только что воспроизведена в Париже издательством ИМКА ["Откровенные рассказы странника духовному своему отцу". Париж, 1930]. Мы можем спокойно слушать смиренного странника.


* * *


Первое свое странствие -- в Киеве -- он совершил, чтобы получить облегчение после смерти жены. Вероятно, и получил. Но оказалось, что есть и другое дело. Вышел-то он в путь не только потому, что некуда было преклонить главу. И его странствие -- не простое меряние ногами безграничных дорог России. Возможно, иной нашел бы то, что его влекло, и не странствуя. Но его натура оказалась именно такая.

"В двадцать четвертую неделю после Троицына дня пришел я в церковь к обедне помолиться; читали Апостол из послания к Солунянам, зачало 273, в котором сказано: непрестанно мо-литеся. Сие изречение особенно вперилось в ум мой, и начал я думать, как же можно непрестанно молиться, когда необходимо нужно каждому человеку и в других делах упражняться для поддерживания своей жизни?"

Найти совершенную, полную молитву, чрез нее просветиться и приблизиться к Богу -- вот что стало его целью. Вот толчок, полученный откуда-то. И странник начинает читать, расспрашивает, старается вникнуть, как это можно непрестанно молиться, -- за решением вновь пускается в путь. Побывал в разных местах, имел разные разговоры, наконец, на большаке около одной пустыни встретил старичка-схимника, в беседе поведал свое желание понять нечто о молитве и научиться ей: тот взял его с собой в Обитель и в мистической книге "Добротолюбие" указал у Симеона Нового Богослова наставление о молитве Иисусовой. Да и свой опыт сообщил.

Началось аскетически-мистическое обучение и воспитание. Странник нанимается по соседству у мужика стеречь огород, поселяется в шалаше, одиноко, и упражняется под руководством схимника в молитве -- так называемой "умной" и "сердечной", т. е. в таком призывании Бога, которое вначале совершается словами, а потом творится уже почти самопроизвольно (даже во сне!), всем существом, и особенно сердцем. Он рассказывает, что испытывал в этих упражнениях. Старец вводил его постепенно. Назначал ему сперва по три тысячи молитв в день ("Господи Иисусе Христе, помилуй мя!"), потом по шести, наконец, по двенадцати тысяч. Вот что получалось:

"Однажды, рано поутру, как бы разбудила меня молитва. Стал было читать утренние молитвы, но язык неловко их выговаривал, и все желание само собою стремилось, чтобы творить Иисусову молитву. И когда ее начал, как стало легко, отрадно, и язык, и уста как бы сами собой выговаривали без моего понуждения! Весь день провел я в радости и был как бы отрешенным от всего прочего, был как бы на другой земле и с легкостью окончил двенадцать тысяч молитв в ранний вечер".

Начинается то, в поисках чего, в сущности, и вышел он в путь, -- ощущение Царства Божия на земле, в сердце. Начинается счастье. По сибирским дорогам повлечет он его за собой. Оно с ним и в ходьбе, и в стоянке. "Уединенный шалаш мой представлялся мне великолепным чертогом, и я не знал, как благодарить Бога"...

А вокруг... Библия, Добротолюбие, сумка сухарей, кончающееся лето и кончающийся шалаш мужицкого огорода -- да смерть старца-наставника.

Он уходит в Сибирь. Там "безмолвнее" ему идти по степям и лесам, занимаясь молитвой. Но теперь он и другим передаст свое знание. В глухом лесу набрел, например, на землянку лесного сторожа, уединенно караулившего лес, проданный на срубку. Сторож тоже особенный человек, тоже спасается и размышляет о душе, ходит в веригах, молится и бьет поклоны -- но его берут сомнения. Веселость странника ему незнакома. ("Так и на земле-то живешь в трудах, и ничем не утешишься, и на том свете ничего не будет, так что же из этого? Не лучше ли хоть на земле-то пожить попрохладнее и повеселее?") Он предлагает страннику поселиться в другой землянке, по соседству, тоже в уединении, пока не съедутся мужики рубить лес. И вот живут они бок о бок пять месяцев. Странник обучает сумрачного отшельника Иисусовой молитве и сам в ней совершенствуется, переходит чрез разные "растеплевания" сердца, "радостные кипения" к высшим ступеням аскезы и восторга, увлекая за собою и соседа. А потом, когда началась вокруг жизнь, съехались порубщики, оставил он "безмолвное жилище" -- поцеловал клочок земли, на котором провел пять месяцев, и тронулся дальше. Идет, идет... "Если голод меня начнет одолевать, я стану чаще призывать имя Иисуса Христа и забуду, что хотелось есть. Когда сделаюсь болен, начнется ломота в спине и ногах, стану внимать молитве и боли не слышу. Кто когда оскорбит меня, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва: тут же оскорбление и сердитость пройдет и все забуду"..."И хочется, чтобы беспрестанно творить молитву, и когда сю занимаюсь, то мне бывает очень весело"...

С этим веселием продолжает он странствия безбрежные -- чрез всю Сибирь -- в Иркутск.


* * *


Сухорукий путник оказался превосходным рассказчиком. В его словах нет "пейзажа", который мы любили расписывать, но, -- правильно отмечает проф. Б. Вышеславцев, -- очень скупыми словами, лишь слегка касаясь, дает он удивительно Россию -- и шалаш того огородника, где жил, и землянку на сводке леса, и арестантов, обидевших его, и капитана, читающего по Евангелисту ежедневно -- обет за спасение от пьянства, -- и часовню, где он собирал на построение храма, и леса, и волков -- вообще даст в небольших своих повествованиях себя и душу свою -- дает Божий мир, необычайно широкий, вольный. Некий ветер ходит по страницам бесхитростных сказаний. Мир легок и оправдан, поразительно, как одухотворен мир! "Все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: дерева, травы, птицы, земля, воздух, свет"... Все хороши, и все для него хорошо. В сущности, зла нет: вот идет он под вечер зимою, лесом, на него бросается огромный волк. Странник замахивается четками. Четки выскочили у него из рук, волк в них запутался, вскочил в терновый куст да и стал там биться, не может выпутаться -- хотел обидеть сухорукого, да и то не вышло. Пришлось страннику еще собственного обидчика спасать. Ничего с ним нельзя поделать. Однажды его схватили, неправедно, ни за что ни про что высекли: он ничего тяжелого не испытал. "Все сии происшествия нисколько меня но оскорбили, как будто случились с кем другим, и я только их видел".

Я думаю, что последние слова важны. Странник действительно живет так: он продвигается по миру и все в нем принимает и любит, но ни к чему не привязывается, никаких уз на него не наложено. Он может только сам испытывать видения рая в окружающем и передавать людям (а может быть, и животным, природе) свой свет, пришедший к нему свыше. Ибо непрестанное упражнение в молитве, как научил его старец и отцы из "Добротолюбия", привело к тому, что она стала в нем твориться непроизвольно, само сердце каждым биением уже общалось, соединялось с источником света.

Читая, иногда думаешь о его рассказах: ведь это времена далекие, почти на грани крепостного права. Сколь мы привыкли считать ту эпоху суровой, жестокой, -- она в некотором смысле и была суровой, -- но почему все там, как на подбор, оказывается хорошим? С кем бы странник ни сталкивался, во всех душа, он живет в мире одухотворенном, среди людей, а не предметов. (Как сильно ощущаешь это на Афоне!) Одухотворены и леса, по которым проделывает он ежедневно десятки верст, и зимние вьюги, и капитаны, и писаря, и мужики, и поляк-управляющий, и даже волк не плох -- вроде волка из Губбио, встретившегося св. Франциску. Теряет свою грозность и тот исправник, что второпях приказал его высечь.

Не говорю уже о настоящих праведниках, попадающихся на его пути, напр., те тобольские помещики, муж и жена, дом которых полон нищими и обездоленными, усадьба похожа не то на монастырь, не то на богоугодное заведение. Они обедают вместе со слугами, читают Св. Писание и заняты, в сущности, только деланием добра. Гоголь пробовал писать "добродетельных" помещиков -- как неудачно и фальшиво получалось! А неведомый странник рассказывает, и ему веришь, хотя печальный опыт внятно говорит, как мало всего такого в жизни. Ему веришь, ибо волшебен воздух его рассказов и волшебен взор его. "Барин стал обвертывать онучами мне ноги, а барыня начала надевать башмаки. Я сперва не стал было даваться, но они приказали мне сидеть и говорили: сиди и молчи. Христос умывал ноги ученикам. Мне нечего было делать, и я начал плакать; заплакали и они".

От них шел он со слепцом полтораста верст до Тобольска и слепца научил творить Иисусову молитву. "Дней через пять он начал чувствовать сильную теплоту и неслыханную приятность в сердце... Иногда представлялось ему, что как бы сильный пламень зажженной свечи вспыхивал сладостно внутри сердца и, выбрасываясь чрез горло наружу, освещал его" (в этом свете увидел, между прочим, слепой сгоревшую колокольню города, куда они пришли только к вечеру).

Так проводя время, питаясь сухарями, водой, останавливаясь у кого придется, встречаясь с кем Бог пошлет, и добрался до Иркутска, там поклонился мощам святителя Иннокентия и, прожив некоторое время, рассказал о годах своего скитания духовнику. А затем... с глухим старичком, с письмом иркутского купца к сыну в Одессу -- тронулся в путь вовсе и неблизкий -- пешком в Иерусалим ко гробу Господню.


* * *


Странная и обольстительная, радостная книга, вызывающая и глубокую грусть. Страннику не хватает только взять с собой на подводу иерусалимскую: Лукерью из "Живых мощей" да Касьяна с Красивой Мечи. Святители Сергий Радонежский, Никола Угодник и Серафим Саровский сопровождали бы их -- тронулась бы Святая Русь...

Где она сейчас?

Под какими замками? Ныне все в жизни, и не только русской, ополчилось на кротость, на умиление, свет моего повествователя. Природа открывается сухорукому, но закрыта перед человеком-танком. Волк не побоится Линдберга. Рокфеллер не поверит счастью нищего.

И тем не менее... если возможно счастие, видение рая на земле: грядет оно лишь из России. Не знаем нынешних ее странников, святых, страдальцев -- за дальностью туманов и пространств. Но никто меня не убедит, что в подземных рудах родины не таятся те же, о, все те же "самоцветные камени"... (Вопреки всему! Вопреки ужасу -- верю.)

15 июня 1930


## Комментарии


Возрождение. 1930. 15 июня. No 1839. Печ. по этому изд.

...в мистической книге "Добротолюбие" указал у Симеона Нового Богослова наставление о молитве Иисусовой. -- Преподобный Симеон Богослов (ум. 1032) -- подвижник и писатель-богослов; автор книг "Сто пятьдесят две деятельные и богословские главы" (вошли в "Добротолюбие"), "Слово о вере", "Слово о трех образах молитвы" и др.

...отмечает проф. Б. Вышеславцев... -- Борис Петрович Вышеславцев (1877--1954) -- философ, специалист по этике, социологии, религии, истории философии; профессор Московского университета. В 1922 г. выслан из Москвы.

...вроде волка из Губбио, встретившегося св. Франциску. -- См.: Цветочки Франциска Ассизского. Гл. XXI. Как святой Франциск обратил к Богу свирепейшего губбийского волка. М., 1990. С. 67--71.

...Лукерью из "Живых мощей" да Касьяна с Красивой Мечи. -- Герои рассказов И. С. Тургенева из "Записок охотника".

Волк не побоится Линдберга. Рокфеллер не поверит счастью нищего. -- Чарльз Линдберг (1902--1974) -- американский летчик, первым совершивший в 1927 г. беспосадочный полет через Атлантический океан. Рокфеллеры -- финансовая группа в США, основанная Дж. Д. Рокфеллером-старшим (1839--1937).


---------------------------------------------------------------------


Источник текста: Борис Зайцев. Собрание сочинений. Том 7. Святая Русь. -- М: Русская книга, 2000. 525 с.