# Слово предоставляется товарищу Чурыгину

Евгений Иванович Замятин

## Евгений Замятин. Слово предоставляется товарищу Чурыгину


---------------------------------------------------------------

Из библиотеки Олега Колесникова

---------------------------------------------------------------


Уважаемые граждане - и тоже гражданочки, которые там у вас

в самом заду смеются, не взирая на момент под названием вечер

воспоминаний о революции. Я вас, граждане, спрашиваю:

желательно вам присоединить к себе также и мои воспоминания?

Ну, так прошу вас сидеть безо всяких смехов и не мешать

предыдущему оратору.

Перво-на-перво я, может быть, извиняюсь, что мои

воспоминания напротив всего остального есть действительный

горький факт, а то у вас тут все как по-писанному идет, а это

неписанное, но как естественно было в нашей деревне Куймани

Избищенской волости, которая есть моя дорогая родина.

Вся природа у нас там расположена в сплошном лесу, так что

вдали никакого более или менее уездного города, и жизнь

происходит очень темная - в роде у каких зебр или подобных

племен. В числе, конечно, и я был тоже бессознательный

шестнадцати лет и даже верил в религию - ну, теперь этому,

конечно, аминь вполне. А брату моему Степке - царство ему

небесное! - было годов этак двадцать пять, и кроме того он был

ростом очень длинный, однако, грамотный несколько. И вдобавок

Степке другой, как говорится, герой - это наш бондарев сын

Егор, который тоже проливал жизнь на фронте.

Но как все это существует в минуту капитализма, то имеется

также противный класс в трех верстах, а именно бывший паук, то

есть помещик Тарантаев, который, конечно, сосал нашу кровь, а

обратно из-за границы привозил себе всевозможные предметы в

виде голых статуй, и эти статуи у него в саду расставлены почем

зря, особенно одна с копьем, в роде бог - конечно, не наш

православный, а так себе. И притом в саду гулянки и песни с

фонариками, а наши бабы стоят и сквозь забор пялятся, и Степка

тоже.

Степка - он не то что шаболдник был или что, а так в роде

чудной, опять же у него порча в нутре была, так что его даже в

солдаты не взяли, и он оказался безработный член домашнего

быта. Все ему завидуют сзаду и спереду, а он сидит со вздохом и

книги читает. А какие у нас, спрашивается, были книги в этот

царский момент? Не книги, а, можно сказать, отбросы общества -

или, вкратце, удобрение. И вся, если можно, публичная

библиотека была под видом чернички Агафьи сорока трех лет,

которая над покойниками псалтырь читала.

Ну, конечно, насосался Степка этих книг и пошел дурака

валять. Ночью, бывало, проснешься, с полатей вниз глянешь, а он

весь белый перед образом и сквозь зубы шипом шипит: "Ты меня

с-слышишь? Ты с-слышишь?" Я и скажи ему один раз: слышу,

говорю. Кэ-эк он затрясется да вскочит, а уж я не могу, из меня

смех носом идет. Ну, тут он меня измутыскал так, что у меня

печенки с легкими перемешались - насилу отдох.

А Степка утром - папаше в ноги: "Отпустите, говорит, меня

в монастырь. Я, говорит, не могу, как вы, жить ежедневно,

потому у меня в груде стоит неизвестная мечта". А папаша ему

произнес: "Ты, говорит, Степка, практический дурак и более

ничего, и завтра же ты у меня на работу в город поедешь к дяде

Артамону". Степка начал, было, против папаши говорить разные

слова в виде писания, но папаша у нас был довольно не очень

глупый и притом с хитриной - он и говорит Степке: "А в

писании-то в твоем что сказано? Что всякий сукин сын мать и

отца слушаться должон. Вот это действительно святые слова".

Выходит, писанием-то и утер ему орган носа, так что покорился

Степка и чуть свет уехал к дяде Артамону, который на фабрике

отставным вахтером служил.

И вот, как говорится, картина жизни с полета: тут,

например, фабрика вертится в полном дыму, и где-нибудь на

африканской границе невозможные скалы гор, и происходит ужасное

сражение, а мы в своем лесу ничего не видим, бабы без мужиков

как телухи ревут, и притом мороз.

В течение времени бондарева сноха от мужа Егора получила с

фронта письмо, что-де произведен в герои первой степени с

Георгием и в скорости жди меня обратно. Тут баба, конечно,

обрадовалась и надела чистые чулки. Перед вечером на Николу

вышли мы с папашей - глядь, катит на розвальнях Егорка

бондарев, рукой машет и какие-то слова говорит, а какие - не

слыхать, только пар из роту клубками в виду холодного мороза.

Я, конечно, очень волнуюсь поглядеть героя, но папаша мне

говорит: "Надо повзгодить, покуда он там с своей бабой

произведет смычку". И только он это сказал - егорова баба к нам

сама ввалилась. Глаза белые, страшные, руки трясутся, и говорит

темным голосом: "Помогите мне, ради Христа, с Егором

управиться". Ну, думаем, должно быть, исколотил, - надо

вступиться за женское существо. Сполоснули руки, пошли.

Входим, глядим - самовар кипит, на лавке постель изделана,

все даже очень подобно, и сам Егор у сундука тихо стоит. Да

только как стоит: к сундуку прислонен в роде какой куль овса, и

голова у него - наровнях с сундуком, а ног ни звания не

осталось, под самый под живот срезаны.

Обомлели мы - стоим безо всяких последствий. Спустя Егор

засмеялся нехорошо - так что у меня даже зубы заныли - и

говорит нам: "Что? Хорош герой первой степени? Нагляделись? Ну,

так теперь на бабу меня кладите при вашей помощи". И, значит,

легла его баба на постель, а мы Егора с полу подняли и уложили

следующим образом. После чего ушли, я дверь захлопнул и палец

себе вот этот вот прищемил, но даже никакой примерной боли не

чую: иду - и все в глазах воображение Егора у сундука.

Вечером в егоровой избе, конечно, собрался народ в целом

виде. Егор - под иконами на лавке, к стенке прислонен ли стоит,

ли сидит - уж как это по-вашему пишется, не знаю. И которые

собравшись - все на него ужахаются и молчат, и он молчит,

курит, а я возле печки, и даже слышу, как прусаки вылезли и по

пристенку шуршат.

Тут, на счастье, пришел бондарь, который отец, и вынимает

спиртной предмет из кармана. Егор, конечно, выпил стаканчик, и

только это налил другой, как чей-то мальчонка с улицы вкатился

и кричит с удовольствием: "Барин! Барин!" Глядим - правильный

факт: барин Тарантаев в дверях. Бритый весь, и дух от него

очень роскошный - видать, пищу легкую принимает. Кивнул нам

эдак - и прямо к Егору: "Ну, говорит, Егор, поздравляю,

поздравляю". А Егор лицо ухмыльнул на один бок неприятно и

произнес: "А позволю себе: с чем вы меня поздравляете?" Барин

ему ответственно говорит: "В виду, что ты есть гордость и

герой, приявший за отечество". А сам дерюжку приподнял, какою

были закрыты у Егора нижние места, и нагнулся носом, глядит.

Тут Егор перекосоурился, зубами заскрипел - да как по шее

его дряпнет, да еще раз! Барин Тарантаев в пыху волнения ткнул

Егора, который на бок, как куль, а подняться не может, с

криком: "Бей его! Бей!" Я в составе других подскочил к барину,

сердце у меня, как заячий хвост, трясется, и вот ничего мне не

надо - только в глотку ему вцепиться, то есть вкратце -

классовая борьба. Барин Тарантаев, красный, рот разинул -

сказать, но об наши ненавистные глаза обстрекнулся, как в роде

об крапиву - и бегом в дверь.

Под напором этой победы мужики затихли и Егору говорят,

что ты, действительно, герой первой степени. Егор, конечно,

выпил еще стаканчик и постепенно произнес речь, что какой же он

герой, когда он на фронте в яму присел для своей грубой

надобности, а тут его сверху по ногам и шмякнуло. "Но мы,

говорит, в скорости прикончим весь этот обман народного зрения

под видом войны. Потому, говорит, нам беспрекословно известно,

что теперь надо всеми министрами состоит при царе свой мужик

под именем Григорий Ефимыч, и он им всем кузькину мать

покажет". Тут как это услыхали наши - ну, прямо в чувство

пришли и кричат с удовольствием, что теперь уж, конечно, и

войне и господам - крышка и полный итог, и мы все на Григория

Ефимыча очень возлагаем, как он есть при власти наш мужик. И

вот, граждане, конечно, про этого Григория Ефимыча я теперь

понимаю вполне целесообразно, но тогда у меня от этого известия

прямо пульс начался.

Теперь, значит, дальше. А именно, как Егор оскорбил барина

по шее, то вышел у нас с этим пауком натянутый разрыв, и даже у

тарантаевских ворот стоял кровный черкес с кинжалом для

препятствия входа. Раньше мы, бывало, в усадьбу ходили насчет

газет и прочего, а теперь живем в полном лесу, как зебры, и

ничего не знаем, какие события на далеком шаре земли, например,

в Петербурге.

И так своевременно происходит бывшее Рождество Христово и

масленица, мороз переменный. И на масленице папаша получает из

города от Степки внезапное письмо. А как у нас тогда никакой

ликвидации грамотности не было и, можно сказать, один читаемый

человек Егор, то к нему народу собралась труба - степкино

письмо слушать. И пишет Степка, что у них теперь на фабрике

беспрекословно известно, что насчет бога - это суеверный факт,

а напротив того есть книга Маркс, и что в столице Петербурге

произошло одно значительное убийство и потому ждите, в скорости

еще и не то будет. А жалованье у нас самое печальное, девять с

полтиной в месяц, и я выезжаю к вам лично.

Егор на лавке стоит, прислонен к подоконнику, и руками

прибавляет: "А что, кричит, я вам насчет Григория Ефимыча-то

говорил? Это все его работа, уж это уж будьте спокойны!"

Хотя в письме насчет убийства неясно и насчет бога в виду

предрассудков тоже неполное удостоверение, однако, чуем - это

все не зря, и, действительно, ждем. Чего ждем - не знаем, а в

роде как бы, извиняюсь, животная собака перед пожаром

беспокоится, так и мы. И притом ужасный мороз, тишина, и дятел

в лесу тукает. И мы все, как подобный дятел, одно долбим - про

Григория Ефимыча.

В течение времени этак происходит день или два и затем

смеркается, и тут видим: скачет на черной лошади конная

естафета прямо в тарантаевскую усадьбу, а над усадьбой солнце

садится - от мороза распухло и все красное. Егор у нас,

конечно, главнокомандующий и он говорит: "Это - начинается.

Теперь глядите за усадьбой невступно и мне докладайте".

На случай часовых поставили меня да еще одного - горбатый

такой у нас был Митька. Сидим в кустах, пальцы духом греем, и

притом все слыхать, какое на дворе в усадьбе нервное волнение и

собаки, и мы трясемся. Спустя глядим: не говоря худого слова,

раскрываются ворота и выскакивают лютые сани, в санях барыня

Тарантаева с девчонкой, плачет, а уж из ворот и этот выезжает

на черной лошади конный, который на барыню, как на собаку,

просто кричит: "Але!" И, значит, санки - в одну сторону, а этот

конный - обратно в другую, то есть на нас. Горбатый Митька меня

в кусты тянет, а во мне дух зашелся и я - прямо как в виде

алкоголя - сам не знаю чего делаю, руками махаю и бегу этому

конному наперехват. Он, конечно, остановился и задает мне: "Что

случилось?" - и лошадью мне в морду храпит. А я ему безо

всяких: "У нас, говорю, ничего, а вот у вас что?" - "Это,

говорит, не касается. Але!" Я ему в глаза уперся и с выражением

говорю: "А как, говорю, насчет Григория Ефимыча? Это вам

касается?" И он мне возражает с известным смехом: "Григорий

Ефимыч твой - тю-тю: его, слава богу, давно пристрелили!" - и

при этом скачет в направлении.

Тут я что есть мочи - к Егору. В избе у него - полное

присутствие наших мужиков и все в натянутом ожидании. Как я

начал докладать, то мое невинное сердце шестнадцати лет стало

поперек глотки, и я плачу насчет погибшей мечты в виде Григория

Ефимыча и вижу - все тоже сидят со вздохом, как пришибленные. А

в заключение этого прискорбного антракта Егор объявил свой

приказ: разойтись до утра по домам для разных естественных

надобностей подобно пище и снотворному отдыху.

Тут постепенно рассветает это значительное утро, когда у

вас в Питере происходит торжество и юбилей революции со

знаменами, а у нас такое, что даже ни на что не похоже, и,

однако, это есть, конечно, отдаленные звуки в полной связи, и

притом ужасный мороз. И мы все собрались у егоровой избы в

валенках, а Егора в виде трибуны посадили в кошолку с сеном и

поставили на розвальни. Спустя Егор объявил из кошолки, что,

значит, часы пробили и больше это невозможно, и мы сейчас идем

грудью на тарантаевскую усадьбу, и пусть барин дает полный

отчет, как убили пристоящего за нас крестьянина Григория

Ефимыча, а, может, он еще, бог даст, жив. Конечно, мы все

единогласно пошли по снегу, а снег на солнце синий до слез, и в

нутре у нас все играет, как в роде у кобеля, который десять лет

на цепи сидел и вдруг сорвался и пошел чесать.

Тарантаевский кровный черкес как нас увидал в количестве,

то сейчас же закрыл калитку и изнутри поднял крик и разное

волнение, в числе которого слышим также голос к нам Тарантаева

барина, что, мол, нынче необыкновенный день в столице, и вы

лучше без печальных последствий разойдитесь для скорого

ожидания. А Егор ему из кошолки кричит, что мы ждали да уж и

жданки съели, а теперь обязаны узнать факт, и пускай ворота

сейчас откроет, а то все одно сломаем.

Тут мы слышим молчание с шопотом, потом заскрипели ворота

- открывается приятный сосновый вид аллеи и очевидная для всех

статуя с копьем, которая для прочих событий еще пригодится в

роли. Мы, конечно, идем стройными рядами, а именно впереди Егор

в кошолке и мы сзади кучей как попало, а барин задней спиной к

нам бежит во-всю к цели дома. Вдруг откуда ни возьмись в руке у

Егора видим револьвер, и он с прицелом кричит барину: "Стой!" И

как только этот выкидыш общества увидал револьвер, так безо

всяких остановился возле того бога с копьем и притом сам в виде

мнимой статуи, но, однако, говорит нам: "Вы прямо ошибаетесь, я

сам из народной свободы". А Егор ему грозно задает: "Значит, с

Григорием Ефимычем заодно? Говори!" На что барин вполне

правдоподобно отвечает дрожащие слова: "Что вы, говорит, мы все

очень рады, что этого негодяя Гришку убили". Тут Егор облютел и

на все стороны кричит: "Слышите, ребята? Негодяя, говорит!

Очень рад, говорит! Ах ты, такой-сякой!" - и прочее, то есть

разные матерные примечания. "И мы, говорит, тебя сейчас самого

ухлопаем из этого револьвера".

Конечно, Егор, как будучи специалист, произошел всякое

военное убийство, и ему это раз плюнуть, а у нас тогда еще был

внутре оттенок, что как неприятно прикончить вполне живого

человека. И покудова идет у нас, как говорится, обмен сомнений,

барин Тарантаев стоит безо всяких признаков, как полный труп, и

только, помню, один раз утер течение носа.

Тут за воротами на дороге является новый факт в виде

человека, который бежит к нам во весь дух и руками машет. И

постепенно глядим, что это, оказывается, наш Степка из города

согласно своевременному письму. Морда у него блаженная, сверху

слеза текет, и руками - вот этак вот, в роде крыльями, ну,

прямо сейчас полетит по воле воздуха, как известная птица. И

притом кричит: "Братцы, братцы, произошло свержение и

революция, и у меня сердце сейчас треснет от невозможной

свободы, и ура!"

Что, как - не знаем и только чуем: из Степки хлещет, как

говорится, напор души, и даже от его крику по спине мурашки

бегут, и тут происходит ура и всеобщая стихия в роде суеверия

Пасхи. А Степка постепенно взбыдрился возле статуи на скамейку,

варежкой слезы утирает и говорит вдобавок, что царя в виде

Николая сменили, и что всякие подлые дворцы надо истребить до

основания лица земли, чтоб более никаких богачей, а будем все

жить бедным пролетариатом по бывшему Евангелию, но, однако, это

нынче происходит согласно науке дорогого Маркса. И мы все как

один подтверждаем в виде ура, а Егор из кошолки в полном

размахе кричит: "Спасибо тебе, герой Степка, от православного

сердца! И с богом - круши весь их роскошный бюджет!"

Тогда Степка выхватил у мужика топор, подскочил в статуе,

которая с копьем, и от души замахнулся на нее для истребления.

Но барин Тарантаев в этот момент как бы встрепенулся из своего

трупа и говорит: "Это ни в чем невиноватая драгоценная статуя,

и я, может быть, ее вез сухопутно из самого Рима, так как это

есть бесчисленной цены называемый Марс".

И мы все видим, как у Степки рука опускается без

последствий, и он говорит с выражением: "Братцы! И только я

произнес сейчас вам это дорогое имя, как здесь вдруг имеется

его действительное изображение под видом статуи. И это я считаю

в роде знамения и предлагаю обнажить шапки".

Я вас, граждане, кратко прошу принять, что мы тогда были

народ всецело темный, как говорится - индусы. И вследствие чего

мы все единогласно скинули шапки и так, без шапок, ухватили под

задок это дорогое изображение и поставили на розвальни рядом с

кошолкой, в которой существует Егор. А Степка принял резолюцию:

барина Тарантаева отпустить безвредно в заслугу, что открыл нам

это изображение, но притом для науки против богатства пущай

глядит, как мы истребим весь его бюджет. Мы все опять

подтверждаем в виде ура с удовольствием, что образуется

программа без пролития живого человека, но, однако, печальная

судьба вышла вразрез наших ожиданий.

А именно, мы приступаем к дому, и у нас авангард в виде

розвальней, на которых статуя и Егор в кошолке, а рядом наш

Степка идет и барин Тарантаев связанный. И навстречу нам

сверкают окошки в роде подозрительных глаз, и одно, помню,

слуховое под самой крышей, и там сидит приятный голубь. А

Степка оборачивает назад свою прекрасную улыбку счастья и

кричит из души: "Братцы, мочи моей нету, до чего нынче

необыкновенный первый и последний день новой жизни!"

Только он это произнес, как видим: тот самый голубь

порхнул вверх, а из чердачного окошка - незначительный дымок.

И, может быть, еще одно десятое мгновение секунды, после чего

ужасный звук в виде выстрела - и наш Степка с известной улыбкой

падает носом в сугроб.

Мы все стоим, как пораженные столбы, и еще оклематься не

поспели, как тут же еще выстрел, который отшибает у статуи

пальчики, и затем Егор с страшным выражением ругательств

пускает из револьвера две пули в чердачное окно и одну обратно

в барина Тарантаева, который ложится рядом со Степкой в своем

мертвом виде. А Егор в ненавистном чувстве стреляет в него еще

три раза с дополнением слов: "А это тебе за Степку! А это тебе

за Григория Ефимыча! А это за все!"

Тут, конечно, происходит всеобщий крик и последняя

беспощадная ступень событий или, вкратце, полное истребление. И

тогда на этом самом невинном снегу можно видеть оскретки стекол

и прочей посуды и в роде издохший кверху ногами диван, а также

разбитый труп кровного тарантаевского черкеса, потому, конечно,

это он палил с чердака, и его пронзила пуля из военной руки

Егора. И еще помню, вверху на сучке висит золоченая клетка, и в

ней неизвестная барская птица скачет вверх и вниз и пищит

последним голосом.

В течение времени согласно природе происходит ночь и

общепринятая система звезд, с видом, что как бы ничего и не

было, и только из темноты встает преждевременная красная заря,

или, вкратце, догорает бывшая усадьба. Притом в деревне у нас

полная тишина и собаки, а в общественной избе под иконами лежит

Степка в виде жертвы с улыбкой, и тут же статуя, и черничка

Агафья сорока трех лет читает псалтырь, и народ с разными

слезами.

Это есть конец наших всевозможных темных событий как бы во

сне, и затем восходит вполне сознательный день. А именно,

спустя, приезжает к нам действительный оратор, и мы следующим

образом узнаем весь текущий момент, и что Григорий Ефимыч или,

вкратце, Гришка - был не герой, но даже совсем напротив, а эта

самая наша статуя произошла по причине ошибки звука.

И в заключение я вижу, что которые гражданки сперва сидели

с видом смеха, то теперь они имеют обратный вид, и я к этому

вполне присоединяюсь, потому это все горький факт нашей темной

культуры, которая нынче, слава богу, существует на фоне

прошлого. И здесь я ставлю точку в виде знака и ухожу,

граждане, в ваши неизвестные ряды.