# Встречи с Кустодиевым

Евгений Иванович Замятин

Евгений Замятин


Встречи с Кустодиевым


Евгений Замятин. Сочинения.

М., "Книга", 1988

OCR Ловецкая Т. Ю.


Озаглавить это, в сущности, надо было бы иначе: "Встречи с Борисом Михайловичем и с Кустодиевым". Именно так -- не с одним, а с двумя. Потому что я встретился с ними не в одно время, и оба они -- художник Кустодиев и человек Борис Михайлович -- живут в моей памяти каждый отдельно.

С художником Кустодиевым я познакомился давно -- это было не в Ленинграде, это было еще в Петербурге, на одной из выставок "Мира искусств". На этой выставке я вдруг зацепился за картину Кустодиева и никак не мог отойти от нее. Я стоял, стоял перед ней, я уже не только видел -- я слышал ее, и те слова, какие мне слышались, я торопливо записывал в каталоге -- скоро там были исписаны все поля. Не знаю названия этой картины, вспоминается только: зима, снег, деревья, сугробы, санки, румяное русское веселье -- пестрая, кустодиевская, уездная Русь. Может быть, помимо всего прочего, эта картина так много говорила мне еще и потому, что сам я в те годы жил как раз этими же красками: тогда писалось мое "Уездное". Правда, Кустодиев видел Русь другими глазами, чем я -- его глаза были куда ласковей и мягче моих, но Русь была одна, она соединяла нас -- и встретиться раньше или позже нам было неизбежно.

Встреча эта, когда я узнал и полюбил не только Кустодиева, но и Бориса Михайловича,-- случилась нескоро, лет через десять, когда уже не было Петербурга, а был Петроград-Ленинград, когда пышная кустодиевская Русь лежала уже покойницей. О мертвой -- теперь не хотелось говорить так, как можно было говорить о живой; лягать издохшего льва -- эта легкая победа меня не прельщала. Так вышло, что Русь Кустодиева и моя -- могли теперь уложиться на полотно, на бумагу в одних и тех же красках. Так вышло, что с художником Кустодиевым я встретился в общей нашей книге "Русь" -- и это же было началом моего знакомства с человеком Борисом Михайловичем.

Осенью 22-го года издательство "Аквилон" прислало мне "русские типы" Кустодиева,-- чтобы я о них написал статью. О чем же писать? О живописной технике Кустодиева? Об этом лучше меня напишут другие. Статьи я не стал писать, я сделал иначе: просто разложил перед собой всех этих кустодиевских красавиц, извозчиков, купцов, трактирщиков, монахинь -- я смотрел на них так же, как когда-то на его картину на выставке -- и сама собой написалась та повесть ("Русь"), какая вошла в книгу "Русь".

Повесть была кончена -- и через день-два из "Аквилона" мне позвонили, что Кустодиев просит вечером заехать к нему. Это "вечером" я понял по-петербургски, попал к Борису Михайловичу поздно, часов в 10 -- и тут для меня в первый раз открылась книга его жития. Иного слова, чем "житие", я не могу подобрать, если говорить о его жизни в эти последние годы.

Маленькая комнатка -- спальня, и у стены справа в кровати -- Борис Михайлович. Эта кровать здесь не случайная вещь, я ее хорошо помню: от изголовья к ногам, на высоте, так, аршина с небольшим, был протянут шест -- мне было непонятно, зачем это. На столике возле кровати лежала моя рукопись, Борис Михайлович хотел показать мне какое-то место в тексте, протянул руку -- и вдруг я увидел: он приподнялся на локте, схватился за шест и, стиснув зубы, стиснув боль,-- нагнул вперед голову, как будто защищая ее от какого-то удара сзади. Этот жест -- я видел потом много раз, я позже привык к этому, как мы ко всему привыкаем, но тогда -- я помню: мне было стыдно, что я -- здоровый, а он, ухватившись за шест, корчится от боли, что вот я сейчас встану и пойду, а он -- встать не может. От этого стыда я уже не мог слушать, не понимал, что говорил Борис Михайлович о нашей книге,-- и поскорее ушел...

С собой я унес впечатление: какой усталый, слабый, измученный болью человек.

Через несколько дней я опять был здесь -- чтобы на этот раз увидеть: какой бодрости, какой замечательной силы духа человек!

Меня провели в мастерскую. День был морозный, яркий, от солнца или кустодиевских картин в мастерской было весело: на стенах розовели пышные тела, горели золотом кресты, стлались зеленые летние травы -- все было полно радостью, кровью, соком. А человек, который напоил соками, заставил жить все эти полотна, сидел (возле узаконенной в те годы буржуйки) в кресле на колесах, с закутанными мертвыми ногами и говорил, подшучивая над собой: "Ноги -- что... предмет роскоши! А вот рука начинает побаливать -- это уже обидно"...

Многое нам раскрывается только в противопоставлениях, только в контрастах. И только в этот день, когда я впервые увидел в одной комнате, рядом художника и его картины, рядом художника и человека -- я понял: какую творческую волю надо иметь в себе, чтобы, сидя вот так в кресле и стискивая зубы от боли, написать все эти картины. Я понял: человек Борис Михайлович -- сильнее, крепче любого из нас. И еще: его жизнь -- это "житие", а сам он -- подвижник, такой же, каких в старое время знала его любимая Русь. С той только разницей, что его подвиг был не во имя спасения души, а во имя искусства. Илларион-Затворник, Афанасий-Сидящий, Нил-Столбенский-Сидящий, и вот в наши дни -- еще один "затворник" и "сидящий". Но этот затворник не проклинал землю, тело, радость жизни, а славил их своими красками.


Как известно из всех Четий-Миней, всякому настоящему затворнику и подвижнику по временам являлись бесы и соблазняли их. На мою долю выпало стать таким бесом для Бориса Михайловича -- и последствием соблазна была единственная появившаяся в печати серия эротических рисунков Кустодиева -- иллюстраций к моему рассказу "О том, как исцелен был отрок Еразм". Это книга (выпущенная издательством "Петрополис" в Берлине) была второй нашей совместной работой с Борисом Михайловичем.

Задача для художника здесь была очень трудная. Речь шла, конечно, не о примитивной, откровенной эротике, вроде известных работ Сомова: нужно было в иллюстрациях дать то, что текст давал только между строк, только в намеках, в образах. И эта как будто неразрешимая задача была решена Кустодиевым с удивительным изяществом, с удивительным тактом -- и добавлю еще одно: с большим чувством юмора.

Как сумел Кустодиев сохранить в себе это чувство, как сумел невредимым пронести через свое житие -- я не знаю. И еще больше, чем у художника Кустодиева, это было у человека, Бориса Михайловича: он любил шутку, острое слово, смех. Он смеялся иногда так молодо и весело, что становилось завидно нам, здоровым, сидевшим за одним столом с ним {Я представляю себе, например, как бы он смеялся, если бы ему удалось прочесть напечатанную в "Известиях" статью московского критика Фриче, где Фриче пишет о Кустодиеве и обо мне: Фриче противопоставляет добродетельного Кустодиева недобродетельному мне, в невинности своей совершенно не подозревая, что Кустодиев делал рисунки к моему рассказу "О том, как исцелен был отрок Еразм", что "Русь" написана как текст к картинам Кустодиева.

Мне жаль, что Борису Михайловичу не пришлось лишний раз в жизни хорошо посмеяться.}.

Веселым я видел Бориса Михайловича не раз, я часто видел его усталым, больным -- но я никогда не видел его унылым, никогда не видел, чтобы у него опускались руки. Причина, может быть, в том, что эти руки вечно бывали заняты, на столике, приделанном к его креслу, перед ним всегда лежала какая-нибудь работа. И, помню, он часто говорил, что работа -- для него самое лучшее лекарство.

Но иногда работа становилась для него не лекарством, а болезнью -- болезнью не человека Бориса Михайловича, а художника Кустодиева. "Делаю все какие-то полузаказы, тошнотворные, стараюсь собрать денег на поездку, денег не платят..." -- писал он мне летом 26-го года. А тогда -- в 23-м, в 24-м году -- от этой тошнотворной болезни он страдал еще сильнее. Чтобы жить, есть, топить буржуйку -- приходилось откладывать свою, настоящую работу и приниматься за эти "полузаказы". И я видел, как у него в таких случаях вдруг начинали ломаться карандаши, пропадать резинки, все не ладилось, все раздражало. Помню, однажды при мне ему принесли обложку, сделанную им по заказу издательства "Земля и фабрика"; рисунок оказался неподходящим "к идеологическому заданию", его нужно было скомпоновать заново. В тот день, единственный раз за все годы нашего знакомства, я видел, как Кустодиеву изменило обычное его умение владеть собой -- я видел Кустодиева по-настоящему рассерженным.


В начале зимы 23-го года Борис Михайлович захотел сделать мой портрет -- и недели две подряд я приходил к нему почти каждое утро. В мастерской еще была настоянная за ночь тишина, потрескивала печь, за окном -- в Введенской церкви -- звонил колокол. Борис Михайлович протягивал руку по-особенному, осторожно, ковшиком: рука побаливала, он ее берег. Поздоровавшись, он, чтобы согреть руку, сейчас же прятал ее за пазуху и вдруг неожиданно вытаскивал оттуда одного котенка, другого: животных он очень любил. Потом, ловко орудуя колесами своего кресла, он выбирал нужное положение, брал карандаши. Губы у него еще посмеивались, еще кончали что-то говорить, но глаза тотчас же менялись, они становились острыми, как у охотника, взявшего ружье на прицел. Сначала он, обыкновенно, работал молча, и только потом, когда -- как он называл это -- "карандаш разогревался", мы начинали разговор.

Кажется, позже мне уже никогда не удавалось говорить с ним так, как говорилось этими зимними утрами. Говорили обо всем: о людях, о книгах, о странах, о театре, о России, о большевиках. Иногда удавалось вспомнить и рассказать что-нибудь смешное, тогда он бросал карандаш и хохотал -- согнувшись, чтоб не было больно от смеха. Но чаще всего или он мне рассказывал о своих прежних путешествиях, или я ему -- о своих. Для христианских подвижников, обреченных жить в целомудрии, соблазн, естественно, принимал форму женщины; для Кустодиева, обреченного жить в четырех стенах, соблазн, естественно, воплощался в путешествии. Подчас он начинал мечтать вслух: "Эх, попасть бы еще раз в жизни куда-нибудь... в Париж...-- нет, лучше в Лондон, и чтобы сидеть где-нибудь наверху, на десятиэтажной крыше, чтобы оттуда все было видно..." От многолетнего затворничества, от хронического зрительного недоедания -- у него был настоящий глазной голод.

Как-то я пришел к Борису Михайловичу и увидел его кресло на совсем непривычном месте: в углу у окна. Слегка перегнувшись, он все посматривал на улицу и не торопился, как обычно, сесть за работу. Я спросил, в чем дело. "А сегодня -- поздняя обедня, сейчас будут выходить из церкви, надо посмотреть",-- объяснил он мне. И я понял: для его изголодавшихся глаз это было уже богатой пищей.

Откуда же, при такой бедности внешних впечатлений, брал Кустодиев весь пестрый, богатый материал своих картин? Очевидно, зрительная память у него была необычайная, где-то в недрах ее хранились еще полные амбары всяких запасов -- и запасы эти были неисчерпаемы.


В эти недели, когда делался портрет, изо дня в день развертывались передо мною страницы кустодиевского жития -- и все яснее становилось мне, какая огромная сила духа у этого человека.

По моим впечатлениям, этой зимой Борис Михайлович чувствовал себя хуже, чем когда-нибудь. Особенно его мучили судороги. К его креслу был приделан столик со съемной фанерной крышкой -- и один раз случилось так, что подброшенные судорогой ноги столкнули эту крышку, посыпались краски, бумага, карандаши. С тех пор во время работы приходилось привязывать ноги ремнями к креслу. Боли от этого, конечно, не становились легче...

Помню, не один раз я видел, как вдруг странно менялось у Бориса Михайловича лицо: резко краснела правая половина, а левая оставалась бледной. И затем -- все тот же знакомый жест: втянутая в плечи, нагнутая вперед голова -- как будто он чувствует сзади себя занесенную для удара чью-то руку.

Видеть это было физически больно. Но сколько раз я ни предлагал Борису Михайловичу бросить работу и хоть ненадолго отдохнуть -- он никогда не соглашался. Каким-то невероятным усилием воли он преодолевал боль и продолжал рисовать -- то, что ему хотелось, свое, настоящее, и то, что было нужно, для того, чтобы жить, есть, топить печку.

Было одно, что пугало его и о чем ему было жутко подумать: это -- боли в правой руке. Только раз или два, помню, он сказал мне, что теперь ему иногда бывает трудно держать в руке карандаш или кисть. Это грозило ему потерей самого смысла его жизни, это было все равно, что у христианского святого отнять веру в бога.

Оставалось только одно: попробовать операцию (это была уже третья по счету) -- и Борис Михайлович уехал в Москву. Сложнейшую эту операцию -- удаление опухоли на позвоночнике -- делал известный немецкий хирург Ферстер, тот самый, какой лечил Ленина. Операция длилась четыре с половиной часа, наркоз был только местный, последние два часа он уже не действовал. Какое нечеловеческое терпение нужно было, чтобы вынести это!

Желание жить и работать было так велико, что Борис Михайлович вынес -- и мог еще несколько лет продолжать свой подвиг. После операции я увидел его повеселевшим, мучительные судорога теперь прекратились. Однажды он даже сказал, что как будто в ногах возвращается чувствительность. Но больше об этом уже никогда не говорилось. После операции стало только немного легче, но житие не превратилось в жизнь...


Зима 24/25-го годов связала меня с Кустодиевым еще ближе: в эту зиму появилось на свет новое наше общее детище -- спектакль "Блоха" -- в Художественном театре (2-м) в Москве.

Театру -- и это понятно -- хотелось иметь художника под рукой, в Москве. Попробовали Крымова, но то, что он сделал,-- не понравилось. А репетиции были уже в полном ходу, уже пора было делать декорации. Однажды утром с режиссером "Блохи" -- Диким -- мы сидели вдвоем в пустом темном фойе и говорили... -- нет, не говорили, а молчали об этом. У обоих на языке вертелось одно и то же имя: Кустодиев, и мы оба разом сказали его вслух. Послали Кустодиеву телеграмму и получили от него ответ, что он согласен и уже приступает к работе.

Работал он над "Блохой" с большим увлечением. Да это и понятно: здесь во всю силу могли загореться краски его любимой Руси. И думаю, не ошибусь, если скажу, что это была одна из самых удачных -- может быть, даже самая удачная -- его театральная работа.

Опять каждые два-три дня я приезжал к Борису Михайловичу, он показывал уже сделанное, мы выдумывали новые подробности, новые забавные трюки. Работать с ним было настоящим удовольствием. В большом, законченном мастере -- в нем совершенно не было мелочного самолюбия, он охотно выслушивал, что ему говорилось, и не раз бывало -- менял уже сделанное. Ему хотелось, чтобы вышел по-настоящему хороший спектакль -- и он, не жалея труда, делал для этого все, что мог.

Скоро эскизы декораций были готовы, отправлены в Москву, и через день оттуда было получено восторженное письмо Дикого. Теперь театр был уверен в успехе спектакля.

От напряженной работы над "Блохой" Кустодиеву все время приходилось отрываться для выполнения разных скучных заказов -- обложек, иллюстраций. Он чувствовал себя очень усталым, но тем не менее решил непременно поехать в Москву к премьере "Блохи" -- и числа 7--8 февраля был уже там. Поселили его в самом театре, в комнате Правления -- рядом с фойе. Помню, с какой особенной нежностью относились к нему все актеры. В комнату Правления началось паломничество: приходил то один, то другой, то несколько вместе. А работа над спектаклем -- уже совсем лихорадочная -- перед генеральной -- шла своим чередом, и этой лихорадкой заражался Борис Михайлович. В пустой темный зал, освещенный только лампочкой за режиссерским столиком, вкатывалось его кресло и становилось в проходе, Борис Михайлович сам проверял монтировку, свет, гримы, костюмы...

И наконец это кресло Бориса Михайловича -- уже в ярко освещенном, переполненном "генеральной" публикой зале. Декорации каждого акта встречаются аплодисментами. Театр победил -- и большую долю этой победы, конечно, нужно отнести за счет Кустодиева.

Ценнее всего, мне кажется, что в этой постановке Кустодиев победил не только публику, но и самого себя. Это была едва ли не первая его крупная работа, где он совершенно отошел от обычной своей реалистической манеры и показал себя большим мастером в совершенно как будто для него неожиданной области -- в гротеске. Но и в этой области он остался верен своей неизменной теме -- Руси.


Весной 24-го года поднялся вопрос о постановке "Блохи" в б. Александрийском театре. Казалось, что если и здесь художником спектакля будет Кустодиев -- вся постановка выйдет слишком похожей на московскую. Попробовали иметь дело с другими художниками, сначала один, потом другой сделал эскизы и макеты к "Блохе", но все выходило не то.

Как "Блоха", с которою он так сжился и которую так любил, пойдет без него -- этого Борис Михайлович представить не мог. "А я все-таки ее еще раз сделаю, по-новому -- пускай хоть для себя",-- говорил он мне. И действительно сделал новые эскизы декораций и костюмов. Кустодиев в них, конечно, остался Кустодиевым, но богатая его фантазия сумела найти другое -- и не менее удачное -- разрешение задачи.

Эскизы эти были осуществлены в ленинградской постановке "Блохи" в Большом Драматическом театре (зима 1926/27 г.).

После ленинградской премьеры "Блохи" шуточным обществом "Физио-Геоцентрическая Ассоциация" -- в сокращении "ФИГА" -- устроен был "блошиный" вечер. Для этого вечера мною написан был пародийный рассказ "Житие Блохи": туда попал и автор пьесы, и художник ее -- Кустодиев, и актеры, и критики. Борис Михайлович прочитал "Житие" и шутя пригрозил мне: "Ну, ладно: я вам за это отомщу -- будете помнить".

Когда я в следующий раз увидел Кустодиева, он уже начал "мстить": он показал мне два первых своих рисунка к "Житию Блохи". Насмешливо-благочестивые, рисунки эти были сделаны в этой же манере -- старой деревянной русской гравюры,-- как иллюстрации к "Еразму", но были еще изящней, острее, легче, лаконичней. Так вышло, может быть, потому, что Кустодиев делал это весело, для себя, играючи.

Из задуманных -- сколько помню -- двенадцати рисунков он сделал только семь: "отомстить" до конца он не успел...

Ленинградская постановка "Блохи" и книжка "Житие Блохи" -- это были уже последние совместные работы с Кустодиевым.


Еще раз мне пришлось близко подойти к Борису Михайловичу летом 26-го года.

Как только за окном, на высохшей мостовой, по-весеннему застучали колеса -- Борис Михайлович, по обыкновению, начал мечтать о путешествиях. И по обыкновению -- ни для каких дальних путешествий не было денег. "Куда бы, куда бы это поехать, чтоб и капитала хватило -- и чтобы это была не петербургская дача, а настоящее?" -- спрашивал он меня.

Это лето я собирался проводить у себя на родине -- в самом черноземном нутре России -- в городишке Лебедянь, Тамбовской губернии. Я предложил поехать туда и Кустодиеву, по правде говоря, без всякой надежды, что из этого выйдет что-нибудь, кроме разговора, потому что добраться туда было нелегко: в поезде -- две ночи, одна -- в жестком вагоне. Но когда я стал рассказывать о ржаных полях, о горе, уставленной церквами, об увешанных наливными яблоками садах -- Борис Михайлович вдруг загорелся и решил непременно все это увидеть.

Я уехал в Лебедянь раньше. Борис Михайлович с семьей попал туда только месяца через полтора -- в начале августа. К приезду для него была найдена квартира -- две комнаты с балконом в белом одноэтажном домике, окнами на уличку, густо заросшую травой. Перед балконом ходил привязанный к колышку белолобый теленок, важно переваливались гуси. В базарные дни, распугивая гусей, тарахтели телеги, шли пешком пестропанёвые бабы из подгородных сел. Одним концом уличка упиралась в голубую, наклоненную, как пизанская башня, колокольню елизаветинских времен, а другим -- в бескрайние поля. Это было "настоящее", это была -- Русь.

Я жил на соседней улице -- в пяти минутах от квартиры Кустодиевых. Каждый день или я с женой приходил к Борису Михайловичу, или его в кресле привозили к нам в сад, или Кустодиевы и мы отправлялись на берег Дона, на выгон, в поле. И тут я видел, с какой жадностью Борис Михайлович пожирал все изголодавшимися глазами, как он радовался далям, радуге, лицам, летнему дождю, румяному яблоку.

В том саду, где я жил, этим летом фрукты были особенно хороши. Часто мы приберегали для Бориса Михайловича ветку яблок, потом подвозили его в кресле -- и он сам рвал яблоки с дерева. "Вот, вот этого мне и хотелось -- чтобы самому рвать!" -- говорил он. И, хрустя яблоком, набрасывал этюды: ему очень нравился вид сверху, из сада, на другой берег Дона.

Я редко видел раньше Бориса Михайловича таким веселым, разговорчивым, шутливым -- каким он был этот месяц. Но к концу августа погода как-то быстро испортилась, захолодало, пошли дожди, Борис Михайлович начал жаловаться, что зябнет -- и скоро уехал к себе, в Ленинград. Зимой я увиделся там с ним уже на репетициях "Блохи" в Большом Драматическом театре. А когда опять настало лето -- Бориса Михайловича уже не было.


Так замкнулся круг моих встреч с Кустодиевым: от книги "Русь" -- до этой, живой Руси. Так вышло, что с нею, любимой его Русью, он провел последнее лето своей жизни. Это было не случайно: Русь -- в сущности, единственная тема всех его работ, он ей не изменял, и она не изменила ему -- и не изменит.

Уже после смерти Кустодиева мне случилось говорить о нем с одним из больших наших художников. Мой собеседник признался мне: "Ведь вот -- при жизни я, пожалуй, не очень даже любил работы Бориса Михайловича. А теперь, когда он умер,-- вижу, как его не хватает, и вижу, что его место -- некому занять, и так оно останется не занятым никем".

Он был прав. Потому что Кустодиев был единственный, неповторимый художник -- и единственным было его удивительное, подвижническое житие.


1927


Комментарии


Впервые // Новый журнал. Нью-Йорк. 1951. К" 26. С. 183--192. Полный текст этих воспоминаний Замятина см.: В мире книг. 1987. No 6. С. 36--39, 46--49; подготовка текста, публикация и примечания А. Ю. Галушкина; авторский текст // ИМЛИ, 47,1,206; авторская дата: 13.XII.1927. Печатается по тексту журнала.