# О моих женах, о ледоколах и о России

Евгений Иванович Замятин

Е. И. Замятин


О моих женах, о ледоколах и о России


Замятин Е. И. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 4. Беседы еретика

М., "Дмитрий Сечин", "Республика", 2010.


Русских недаром обвиняют в легкости нравов: вот, например, я -- двоеженец, и, что еще хуже, -- не стесняюсь открыто, вслух заявлять об этом. В оправдание себе могу сказать только одно: я -- не первый и не единственный, в истории русской литературы такие случаи уже бывали. Антон Чехов в своих письмах признался, что у него тоже было две жены: законная жена -- медицина и незаконная -- литература.

Мои две жены: техника и литература. И сегодня я хочу изменить литературе со своей старой, технической женой -- я хочу написать... о ледоколах.

Ледокол -- такая же специфически русская вещь, как и самовар. Ни одна европейская страна не строит для себя таких ледоколов, ни одной европейской стране они не нужны: всюду моря свободны, только в России они закованы льдом беспощадной зимою -- и, чтобы не быть тогда отрезанными от мира, приходится разбивать эти оковы.

Россия движется вперед странным, трудным путем, непохожим на движение других стран, ее путь -- неровный, судорожный, она взбирается вверх -- и сейчас же проваливается вниз, кругом стоит грохот и треск, она движется, разрушая.

И так же ход ледокола непохож на движение приличного европейского корабля. Я даже не уверен, можно ли ледокол назвать кораблем? Корабль, как всем известно, существо морское, он идет только по воде, а ледокол -- это амфибия, половину своего пути он делает по суше. По суше?! Да, по суше, потому что лед -- конечно, суша.

Люди, никогда не видевшие работы ледокола, обычно представляют себе, что ледокол режет лед носом, и поэтому, должно быть, нос у него очень острый, арийский. Нет, неверно; нос у него -- русский, тяжелый, широкий, такой же, как у тамбовского или воронежского мужика. Этим тяжелым носом ледокол вползает на лед, проламывает его, с грохотом обрушивается вниз, снова влезает вверх и опять -- вниз. Льдины бьют в борта, скрежещут, ломаются с пушечным треском. Через лед нужно пробиваться, как через вражеские окопы. Это -- война, борьба, бой, к счастью, -- не человека с человеком, а человека со стихией.

...И вдруг ледяные пушки замолкли, бой затих, все остановилось. Вы выскакиваете на палубу. Неожиданная тишина -- слышнее, чем грохот. Кругом -- развороченные синие ледяные внутренности, осколки, глыбы. И больно глазам от белизны еще не тронутых ледяных полей впереди.

Капитан на мостике ругается самыми крепкими русскими словами: оказывается, в боевом азарте мы зарвались, ледокол слишком далеко забрался на лед. Лед попался такой толщины, что выдерживает чудовищную тяжесть, трещит под ледоколом, но не сдается, не ломается. Нужно отступать и, вместо лобовой атаки, обойти ледяные укрепления с фланга. Но отступить не так-то легко: мы застряли, засели на льду. Шесть тысяч лошадей нашей машины, работающей задним ходом, пробуют стащить ледокол со льда назад в воду -- и не могут. Машина бессильна, она не нужна, она остановлена, винт затих. Но какая-то жизнь идет в машинном отделении, там что-то готовится...

Проходит пять, семь, десять минут -- и вдруг вы видите, что серая стальная амфибия-ледокол начинает медленно шевелиться на льду, тяжело клонится на один бок, потом -- на другой, и еще и еще раз... Если не знать ледокольных секретов -- это кажется чудом. А секрет в том, что борта у ледокола -- двойные, между наружным и внутренним бортом -- пустое, ничем не заполненное пространство ("бортовые цистерны"), и сейчас огромные центробежные насосы, каких не бывает ни на каком другом корабле, в несколько минут перекачивают тысячи тонн воды с одного борта на другой, чтоб расшевелить, раскачать застрявшую амфибию.

Но вот уже снова кипит вода за кормой -- это заработал гребной винт, и снова кипит на мостике капитан: мы засели слишком крепко, раскачка не помогла. Чтобы слезть со льда и двинуться дальше, нужно пустить в ход другие средства, например... якоря.

Позвольте: якоря, чтобы двинуться? Всем известно, что якоря на корабле служат для того, чтобы корабль прочно стоял на месте! Да, да! но на этом парадоксальном корабле, на ледоколе -- есть особые, "ледяные" якоря, и они для того, чтобы двигаться.

Эти ледяные якоря спущены теперь на лед сзади ледокола, их зацепили за ледяные глыбы, и вот уже бегут назад, к кораблю, по снегу черные человеческие муравьи. Снова гудят колоссальные насосы в машинном отделении: теперь они перегоняют всю воду в корму, в кормовую цистерну -- и корма ледокола медленно тяжелеет, оседает, а нос поднимается вверх. Готово... -- Полный задний ход! -- командует капитан. Винт бурлит -- и одновременно начинают громыхать лебедки ледяных якорей: лебедки эти, вместе с машиной гребного винта, изо всех сил тянут назад, в воду, застрявший ледокол.

И наконец капитан снял фуражку и, отдуваясь, вытирает пот со лба: ледокол выбрался из плена, он свободен. Пятясь задом, он отступает. Разбитые льдины снова шуршат и скрипят под бортами. Это отступление -- только для того, чтобы найти у врага слабое место и снова начать бой...


* * *


Но случается и так, что сверкающие, бесстрастные, беспощадные ледяные поля обложили ледокол прочной блокадой, нигде никакого слабого места, никакой лазейки не найти. Тогда ледокол начинает работать, так сказать, "подпольным" методом: пускают в ход гребной винт, глубоко, незаметно для глаза запрятанный в носовой части ледокола, сильно и умело направленная струя воды постепенно размывает, разрыхляет, подтачивает лед снизу. И к моменту следующей атаки ледяной враг уже ослабел -- как слабеют разложенные агитацией воинские части. Лед не выдерживает натиска, ледокол прорвался, помог на этот раз носовой винт...

Внимательный читатель, вероятно, уже схватился за этот "носовой винт" и пробует остановить зафантазировавшегося автора: где же это видано, чтобы винт у корабля был не в корме, а в носу? Да, ни на одном нормальном корабле вы этого не увидите, но от ледокола всего можно ждать, даже носового винта вдобавок к кормовому.

"Подпольная работа", как известно, всегда дело рискованное. И не менее рискованна работа носового винта на ледоколе: как этот винт ни законспирирован, льдины все-таки часто умеют найти его и обломать крепкие стальные лопасти. Правда, на ледоколе всегда есть водолаз, вот он уже стоит у борта, одетый в свой скафандр и похожий в этом костюме на марсиан Уэллса. Через час он уже кончит свою работу -- поставит на винт, вместо сломанной, запасную лопасть, но как поручиться, что еще через час лопасть опять не сломается? Сейчас поэтому предпочитают строить ледоколы без носового винта, тем более что у ледокола всегда остается тот способ, каким пользуются русские бабы, если у них исчерпан весь запас ругани: они поворачиваются к неприятелю задом, подняв свои юбки. Так и ледокол: когда ему приходится трудно, он поворачивается ко льду кормой и размывает лед кормовым винтом, вместо носового.


* * *


Русскому человеку нужны были, должно быть, особенно крепкие ребра и особенно толстая кожа, чтобы не быть раздавленным тяжестью того небывалого груза, который история бросила на его плечи. И особенно крепкие ребра -- "шпангоуты", особенно толстая стальная кожа, двойные борта, двойное дно -- нужны ледоколу, чтобы выдержать единоборство со льдом, чтобы не быть раздавленным сжавшими его в своих тисках ледяными полями. Но одной пассивной прочности для этого все же еще было бы мало: нужна особая хитрая увертливость, похожая на русскую "смекалку". Как Иванушка-дурачок в русских сказках, ледокол только притворяется неуклюжим, а если вы вытащите его из воды, если вы посмотрите на него в доке -- вы увидите, что очертания его стального тела круглее, женственнее, чем у многих других кораблей. В поперечном разрезе ледокол похож на яйцо -- и раздавить его так же невозможно, как яйцо рукой. Он переносит такие удары, он целым и только чуть помятым выходит из таких переделок, какие пустили бы ко дну всякий другой, более избалованный, более красиво одетый, более европейский корабль.


* * *


Их еще мало, их всего только штук двенадцать на четыре русских моря. Дед всех ледоколов -- это "Ермак", и это самый большой из построенных до сих пор ледоколов. Дед "Ермак" жив и работает до сих пор: так прочно и надежно строили англичане в те годы, когда еще прочен и надежен был их фунт стерлингов. Построен был "Ермак" на заводе Армстронга в Нью-Кастле, а основы проекта этого первого ледокола были разработаны адмиралом Макаровым, погибшим во время Русско-японской войны.

После "Ермака" новых ледоколов в России долго не строили, и только незадолго до мировой войны появился у "Ермака" потомок -- "Царь Михаил Федорович". Как и подобает, этот царь после революции, конечно, тоже свергнут и называется как-то иначе -- не помню как, но хорошо помню самый ледокол: через мои руки проходили его проекты. Поставщиками этого царя (как и многих других наших царей) были немцы: ледокол этот был построен на верфи "Вулкан" в Штеттине.

И затем во время войны -- сразу целый выводок, целая стая ледоколов: "Ленин" (прежнее, дореволюционное имя "Ленина" было "Святой Александр Невский"), "Красин" (до революции "Святогор"), два близнеца -- "Минин" и "Пожарский" (не помню их новых имен), "Илья Муромец" и штук пять маленьких ледоколов. Все эти ледоколы были построены в Англии, в Нью-Кастле и на заводах около Нью-Кастля; в каждом из них есть следы моей работы, и особенно в "Александре Невском" -- он же "Ленин": для него я делал аванпроект, и дальше ни один чертеж этого корабля не попадал в мастерскую, пока не был проверен и подписан: "Chief surveyor of Russian Icebreakers Building E. Zamiatin" {"Главный инспектор строительства русских ледоколов Е. Замятин" (англ.).}.

"Ленина", никак не подозревая, что корабль будет носить это имя, строил завод сэра Армстронга (в свое время строивший "Ермака"). Часто, когда я вечером возвращался с завода на своем маленьком "Рено", меня встречал темный, ослепший, потушивший все огни город: это значило, что уже где-то близко немецкие цеппелины и скоро загрохают вниз их бомбы. Ночью, дома, я слушал то далекие, то близкие взрывы этих бомб, проверял чертежи "Ленина" и писал свой роман об англичанах -- "Островитяне". Как говорят, и роман, и ледокол вышли удачны. Ледокольщики (критики более строгие и более компетентные, чем литературные) считают "Ленина" едва ли не лучшим из всех русских ледоколов. С ним конкурирует только знаменитый "Красин" (к постройке которого, кстати сказать, я имел меньше отношения, чем к постройке других ледоколов). Но все-таки -- что ж это? Оказывается, все "русские" ледоколы импортированы в Россию из-за границы? Да, но при ближайшем рассмотрении многое, что кажется сейчас специфически российским, оказывается импортным материалом. Даже -- марксизм, родившийся, как известно, на германской территории. Даже... самовары, которые -- как теперь установлено -- были в ходу у китайцев еще тысячи за две лет до Рождества Христова. Но фактам -- грош цена: самовары все же навсегда останутся русскими.

Пусть они построены за границей, пусть их пока только двенадцать, но они делают свое дело: в мертвом, глухом, равнодушном льду -- они пробивают дорогу от Европы к России. И сейчас, когда по улицам... еще гуляют в легких пальто, там, среди бескрайних ледяных полей, команда ледоколов работает без отдыха, там сейчас -- идет атака. Каждый из ледоколов делает совершенно то же самое трудное дело, какое так прославило "Красина". "Красину" только больше повезло, чем другим ледоколам: из-за Нобиле за работой "Красина" следили миллионы глаз, имя "Красина" обошло весь мир. Другие ледоколы -- то же, что "неизвестные солдаты" во время войны.

Но разве дело "неизвестного солдата" меньше, чем известного? По-моему, даже больше: "неизвестный" не получает за свое дело платы звонкой монетой славы.


<1932>


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Marianne. Paris, 1933, 4 janv. (на фр. яз. под заглавием: "Brise -- glaces" -- "Ледоколы" (фр.); на рус. яз.: Мосты. Мюнхен, 1962. No 9. С. 21-- 25.

Печатается по автографу, хранящемуся в Бахметевском архиве Колумбийского университета.