# 26 марта 1888 года

Павел Владимирович Засодимский

"Хоронили Всеволода Гаршина..."

## Павел Засодимский


## 26 марта 1888 года. Из воспоминаний.


Хоронили Всеволода Гаршина...

Гроб до Волкова кладбища провожала огромная толпа почитателей покойного, товарищей его, учащейся молодежи. Печальная колесница, следовавшая за гробом, вся была покрыта венками: от литературного фонда, от товарищей-писателей, от студентов горного института, от студентов-медиков, от студентов технологического института, от высших женских курсов, от учащихся в Петербурге сибиряков, от некоторых журналов и газет, прекрасный венок от "Северного Вестника" с надписью: "Писателю-художнику и безупречному человеку" и еще много венков от друзей и почитателей таланта Гаршина.

Над могилой сказано несколько речей. Очень хорошее стихотворение прочитал г. Минский; привожу из него отрывок...


"В безвременье ты жил, безвременно погас!

Я ничего не знал прекрасней и печальней

Лучистых глаз твоих и бледного чела,

Как будто для тебя земная жизнь была

Тоской по родине, недостижимо-дальней.

И творчество твое, и красота лица

В одну гармонию слились с твоей судьбою,

И жребий твой похож до страшного конца

На грустный вымысел, рассказанный тобою"...


Похоронили Всеволода Гаршина...

На могиле были сказаны речи, стихи, были венки, были искренние слезы -- и много народа. Что же вызвало эти слезы, эти венки и речи и собрало у его могилы такую большую толпу?

Гаршин был, бесспорно, талантливый писатель. Кто раз прочитал, напр., его рассказ "Четыре дня на поле сражения", тот уже до конца жизни не забудет его, хотя бы прожил сто лет, как никто из знавших Гаршина не позабудет его добрых тоскующих глаз... В этом рассказе -- правдивом и в правдивости своей ужасном -- предстает перед нами отвратительная изнанка боевой славы -- той кровавой вакханалии, что зовется войной. А "Дневник рядового Иванова", "Два художника", "Attalea princeps", "Красный цветок"... ведь все это настоящее неподдельные литературные перлы. Гаршин написал мало, но в этом малом он сумел сказать очень много...

Повторяю: Гаршин был очень талантливый писатель... но он был больше, чем талантливый писатель, несравненно больше: он был честный человек. Такие люди, как Гаршин, настоящие светочи в том нравственном мраке, который заливает нас. Об этих-то людях можно сказать, что "lux in tenebris lucet et tenebrae non earn deprehenderunt"... При мысли о том, что такие люди есть на свете, человеку легче живется, и светлее, бодрее смотрит он вперед. Этими людьми держится, теплится, не умирая, на земле нравственная жизнь. Без них мир стал бы еще более походить на арену лютого побоища...

Рассказ о ночном посещении Гаршиным гр. М. Т. Лорис-Меликова я слышал частью от самого Всеволода Михайловича, частью от других.

Дело было так:

Гаршин откуда-то возвращался ночью домой и, проходя по Семеновскому плацу, увидал, как на площади спешно ставили виселицу и настилали помост. Гаршин знал, что эта виселица готовится для Млодецкого -- для того юноши, который незадолго перед тем покушался на жизнь Лорис-Меликова. Гаршин тотчас же, несмотря на поздний час, отправляется к Лорис-Меликову и убедительно просит свидания с ним по экстренному делу. Адъютант говорит ему, что граф только что заснул. Гаршин просит разбудить его. Адъютант в этом отказывает, -- говорит, что он не решается будить, так как граф крайне утомлен. Он предложил Гаршину остаться в приемной и подождать, пока встанет граф... Гаршин боялся, что "будет уже поздно", но все-таки не ушел, ждал до утра. Казнь должна была совершиться не ранее десяти или одиннадцати часов. Значит, Гаршину еще мерцала надежда спасти жизнь осужденному...

Наконец Лорис-Меликов уже на рассвете принял его и в ответь на его горячие, трогательные мольбы о пощаде Млодецкого сказал: "Вам, молодой человек, делает честь ваше заступничество, но я теперь не могу уже ничего сделать... Не в моей воле отменить приговор!"

Гаршин как-то стеснялся, избегал говорить об этом эпизоде из своей жизни. Ему, по-видимому, было тяжело вспоминать о нем, -- о своих напрасных усилиях спасти человеческую жизнь...

Можно себе представить, что он пережил, что выстрадал в ту ночь -- в ожидании свидания с Лорис-Меликовым, и что он перечувствовал в тот день, который последовал за этой мучительно-томительной для него ночью...

Гаршин был добрый... Добрым иногда называют и ловкого Тартюфа, ханжу и пустосвята. Гаршин же был из числа тех воистину добрых людей, которые душу свою полагают за ближних. Воображение мое решительно отказывается представить, чтобы покойный Гаршин когда-нибудь мог отказать кому-нибудь в просимой у него помощи... Люди для домашнего обихода обыкновенно запасаются для большего удобства двумя логиками: одной - для друга-приятеля, другой -- для недруга. У Гаршина для всех была одна логика. Он был человек глубоко справедливый... Все, знавшие Гаршина, испытывали на себе обаяние его личности. И сила этого обаяния заключалась именно в том, что он был честный, любящий, правдивый человек. Говорят, Гаршина надо было хранить, беречь, защищать от житейских невзгод. Но это было немыслимо. Невозможно же было его -- живого чувствующего человека -- изолировать от русской жизни, заключить под стеклянный колпак, предварительно устранив из-под этого колпака посредством какого-нибудь насоса до последнего атома ту общественную атмосферу, которою мы дышим со дня рождения, и столб которой, в силу непреложного физического закона, каждый из нас постоянно и неминуемо ощущает на себе...

Летом 1886 г. я виделся с Гаршиным. Он тогда был болен и находился в страшно удрученном состоянии духа. Разговаривая со мной, он не раз брал меня за руку и говорил: "Тяжело мне, тяжело"... Это были не слова, а скорее стон, вырывавшийся из наболевшей души. Слезы текли по его щекам, и в голосе его слышалась такая глубокая скорбь, такая тоска, каких не передать словами. Я, конечно, придумывал для него разные исходы, но напрасно ломал голову, и кроме поездки в деревню, как средства облегчения его недуга, придумать ничего не мог. Я говорил это ему, но про себя невольно думал, что ведь и в деревне, в миниатюре, то же самое, что в большом или маленьком городе. Я знал, что нигде Гаршин не мог быть спокоен и счастлив... Куда бы он ни отправился : в малороссийскую ли хату с вишневым садиком, в горячий ли Египет, на остров Мадейру, на Цейлон, в Америку, -- все равно... ведь и в тех странах, под благодатным южным небом, и в стране янки, гордящихся чудесами своей культуры, и там, под звездным знаменем свободы, те же картины безысходного горя, гнетущей нищеты. Для всесветной голи перекатной, для всего того, что "зелено и бледно, что голодно и бедно", нет родины, нет отечества, так же точно, как нет таких форм государственной жизни, нет такого образа правления, такого политического и общественного уклада, которые благоприятствовали бы этой обездоленной голи и благословлялись бы ею. Нигде в мире нет такого уголка, где бы не было этих несчастных париев современной цивилизации, нигде, значит, и Гаршин не мог бы найти себе успокоения...

Гаршина я могу сравнить с прекрасным, отзывчивым и чутким инструментом, с которым следовало бы обращаться крайне осторожно, лишь слегка прикасаясь концами пальцев к его туго натянутым струнам. Чтобы вызвать на этом инструменте полный звук, не надо было больших усилий... А жизнь не берегла этот чудесный инструмент. Она всей пятерней пробегала по нем, а порой прямо била по нему кулаком...

В Гаршине каким-то чудом соединилась непорочность, чистота светлой детской души с силой ума высоко развитого человека. Детская чистота души не допускала его отделять слово от дела, а ум его выработал такую логику, которая не гнулась ни направо ни налево и не знала никаких уверток и компромиссов. Вот эта-то хрустальная чистота его души и эта-то беспощадная логика и должны были неминуемо довести его до рокового конца. Днем раньше -- днем позже, но Гаршин должен был умереть преждевременно. В этом смысле он своею судьбою напоминает другого талантливого, честного и рано угасшего нашего писателя -- Помяловского. Оба они не могли помириться с жизнью...

Гаршин не мог долго жить в том мире, где нравственные принципы стоят прямо, неискаженные лишь на холодных отвлеченных высотах, а на практике моментально становятся вверх дном. Он не мог долго жить, когда всеми нервами, всеми фибрами своего существа он болезненно чувствовал, как вокруг него без сожаленья, без пощады брат убивал брата словом и делом. Каждый удар, наносимый ближнему, поражал Гаршина; каждая несправедливость, оказанная другому, заставляла его страдать невыносимо. Поистине могу сказать, насколько я знал Гаршина, -- этот человек любил ближнего более, чем самого себя... Мог же ли он долго прожить со своей чуткой, за всех болевшей душой? Ведь для перенесения такой боли нужны нечеловеческая силы... Гаршин не мог жить долее, и ушел от нас...

Вот почему над его могилой были сказаны речи, стихи, были венки и искренние слезы...

Невольно пробивается горькая мысль, задается вопрос:


"Кто дознает, какою кручиною

Надрывалося сердце твое

Перед вольной твоею кончиною?.."


Кручина его теперь замерла, и Гаршин, наконец, обрел тот покой, которого напрасно искали и добивались для него при жизни его друзья... Когда я, прощаясь с покойным, наклонился над ним и увидал знакомые милые черты, увидал его бледное, спокойное лицо, с закрытыми глазами и с печатью смерти на челе, то невольно подумал: "Всеволод Гаршин! Жить бы тебе надо, жить!.. но ты не мог жить"...


* * *


Здесь кстати в воспоминаниях о Гаршине я помещаю и стихотворение, написанное им под впечатлением выставки картин Верещагина. Кажется, Гаршин стихов не писал; тем более интереса представляет единственное в этом роде произведение, оставшееся после него. В этом стихотворении, как и в прозе, отразился нравственный облик писателя и взгляд его на искусство.

Стихотворение, сколько помнится, было напечатано в начале 80-х гг. в "Русском Богатстве". Автором оно было помечено 1874 годом.


Толпа мужчин, детей и дам нарядных

Теснится в комнатах парадных

И, шумно проходя, болтает меж собой:

-- Ах, милая, постой!

Regard, Lili,

Comme c'est joli!

Как это мило и реально,

Как нарисованы халаты натурально!

-- Какая техника! -- толкует важный господин,

С очками на носу и с знанием во взоре. --

Взгляните на песок: что стоит он один;

Действительно, пустыни море

Как будто солнцем залито...

И... лица недурны!..

Не то

Увидел я, смотря на эту степь, на эти лица;

Я не увидел в них эффектного "эскицца", --

Увидел смерть, услышал вопль людей,

Измученных убийством, тьмой лишений...

Не люди то, а только тени...

Ты предала их, мать! В глухой степи -- одни,

Без хлеба, без глотка воды гнались

Изранены, избиты, все они

Готовы пасть, пожертвовать собой,

Готовы больше -- биться до последней крови

За родину, лишившую любови,

Пославшую на смерть своих сынов...

Кругом -- песчаный ряд холмов,

У их подножия -- орда свирепая, кольцом

Объяла горсть героев. Нет пощады!

К ним смерть стоит лицом!..

И, может быть, они ей рады,

И, может быть, не стоит жить -- страдать?!

Плачь и молись, отчизна-мать!

Молись! Проклятия детей,

Погибших за тебя в глухих песках степей,

Вспомянутся чрез много лет

В день грозных бед!


-----------------------------------------------------------


Источник текста: П. Засодимский. Из воспоминаний. -- Москва: Типография Т-ва И. Д. Сытина, 1908.

Исходник здесь: www.booksite.ru