# В метель и вьюгу

Павел Владимирович Засодимский

(Cвяточный рассказ).

## Павел Владимирович Засодимский


## В метель и вьюгу


## (Cвяточный рассказ)


## I


День 25 декабря был сумрачный. Над городом низко нависли серые облака; шел снег. Смеркалось раньше обыкновенного; в три часа в домах зажгли огни. В сумерки весь город уже казался занесенным снегом. Все было в снегу: мостовые, крыши, заборы, деревья в садах... На улицах не видно было ни души. Только по красноватым огонькам, мерцавшим в окнах, можно было догадываться, что в этом белом, снегом занесенном городе жили-были люди.

Вечером разыгралась метель. Снег крупными хлопьями повалил с затянутого тучами неба. Холодный северо-восточный ветер бушевал... Как бешеный, как лютый зверь, с цепи спущенный, носился он по городским улицам и площадям, рвал и метал, дико завывая в трубах, и с ревом и стоном уносился за город -- в поля, в леса, вздымая облака снежной пыли. Под напорами ветра деревья гнулись и скрипели жалобно. Флюгера на крышах как будто совсем растерялись и в недоумении, с визгом, вертелись туда и сюда, точь-в-точь как люди, застигнутые внезапно налетевшей бедой.

-- Вот так погодку Бог дал для праздника! Свету Божьего не видать, говорили они, сидя в теплых комнатах и посматривая в окна.

-- Да! Хорошо теперь тому, кто под крышей, -- замечали другие, с великим удовольствием думая о том, что им самим тепло и хорошо и никуда им не надо идти в такую снежную бурю.

На улицах по-прежнему было не видать ни проезжего, ни прохожего.

-- Господи, спаси и помилуй, ежели теперь кто-нибудь в дороге, в степи! -- со вздохом говорили сидевшие в тепле.

-- В такую погоду добрый хозяин собаку на двор не выгонит, -- рассуждали жалостливые люди.

Действительно, даже собак было не видно и не слышно. Все они попрятались в сени, в сараи, забрались на вышки... Правду говорили добрые люди: свету Божьего было не видать, и хозяин собаку на двор выгонял... но человек выгнал человека из дома, даже в такую непогодь!..

На конце пустынной, широкой улицы в снежном вихре вдруг показалась какая-то девочка. Она тихо, с трудом брела по сугробам. Она была мала, худа, бедно одета. На ней было серое пальтишко с узкими, короткими рукавами, а на голове платок, какая-то рвань, вроде грязной тряпки. Платок прикрывал ей лоб, щеки, подбородок; из-под платка только блестели темные глаза да виден был кончик носа, покрасневший от холода. На ногах ее были большие черные валенки, и они, видимо, ей приходились не по ноге. Она медленно подвигалась вперед; валенки хлябали и мешали ей идти... Левой рукой она поминутно запахивала раздувавшиеся полы своего серого пальтишка, кулак же правой руки она крепко сжимала и держала у груди.

А снег все шел и шел, и вьюга бушевала. Ветер с яростью налетал на девочку, обдувая всю ее холодом и снегом. Он бесновался и крутился вокруг этой малютки, словно желая подхватить ее с земли, закружить в снежном вихре, вместе с ее черными валенками, и невесть куда умчать на своих холодных крыльях. А девочка все брела, пошатываясь и спотыкаясь...

Вдруг ветер с такой силой ударил ее, что девочка невольно протянула руки вперед, чтобы не упасть, и кулак ее правой руки разжался на мгновение. Девочка остановилась и, наклонившись, начала что-то искать у себя под ногами. Наконец, она опустилась на колени и своими худенькими посиневшими ручонками стала шарить по сугробу. Через минуту пушистый снег уже покрывал ей голову, плечи и грудь, и девочка стала похожа на снежную статую с живым человеческим лицом. Она долго искала чего-то, долго рылась в снегу...

-- Господи! Что же мне теперь делать? -- растерянно прошептала она.

Глаза ее были полны слез и смотрели жалобно... Она подняла голову и взглянула вверх... Белые хлопья падали и падали на нее с темного мглистого неба.

-- Как же я теперь?.. -- шептала девочка, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Сквозь метель и вьюгу в окнах были видны брезжащие огоньки... "Счастливые! -- подумала девочка. -- Хорошо им теперь под крышей, в тепле, у огонька". Слезы катились по ее щекам и застывали на ресницах. Девочка вся дрожала от холода, от пронизывающего ветра. Она опять стала смотреть вверх. А вверху -- все то же... Ночное небо -- темно и мглисто.

Девочка уже не пыталась идти и, закрыв глаза, только тяжело вздыхала. Шум и завывание ветра уже смутно доносились до нее. Ее начинало клонить ко сну... Она чувствовала, что замерзает, собрала последние силы и приподнялась.

-- Эй! Помогите!.. Добренькие... -- с отчаянием, дрогнувшим голосом крикнула она сквозь слезы, но звуки едва успевали слетать с ее губ, как ветер подхватывал их, рвал и заглушал, разнося на все четыре стороны.

Ни души живой не было вокруг; никто не слыхал ее слезного призыва.

Девочка снова опустилась на снег. Еще несколько минут -- и она заснет беспробудным, смертным сном...

А снег все шел и шел -- и заносил несчастную малютку.


## II


В это время с противоположного конца пустынной улицы шел какой-то высокий, рослый человек с палкой в руке, одетый не очень красиво, но зато тепло. Ветер изо всей мочи бесновался над ним, вьюга слепила ему глаза, но он твердой поступью шел вперед, опираясь на палку; видно, человек был здоровый, сильный и крепкий на ногах.

-- Дуй, дуй, -- весело говорил он налетевшему на него ветру, сыпавшему ему снегом прямо в лицо. -- Дуй!.. Небось, не сдунешь! Ведь наш брат, рабочий, тяжел на подъем... Видали мы и не такие метели, да...

И вдруг он остановился, прервав на полуслове свой разговор с метелью. С изумлением увидал он перед собою полузанесенное снегом живое человеческое существа.

-- Кто тут? -- спросил он, наклоняясь.

-- Это я! -- послышался слабый детский голосок.

-- Гм! Что же ты тут делаешь? -- спрашивал рабочий.

-- Денежку ищу...

Девочка, стоя на коленях, вся в снегу, смотрела, как спросонок, на стоявшего перед нею великана.

-- Какую денежку? -- переспросил тот.

-- Денежку -- трешник!.. -- вяло, как со сна, бормотала девочка, еле ворочая языком. -- Хозяйка послала за свечкой... в лавку... дала два трешника... а я выронила!.. Один трешник -- вот, а другого не нашла...

Девочка разжала кулак и показала на ладони темную медную монетку.

-- Отчего же домой не идешь? -- сказал рабочий.

-- Боюсь!.. Хозяйка опять станет бить... -- пролепетала малютка.

-- Ну, будет толковать! Тут и я с тобой, пожалуй, замерзну... Вставай-ка! Живо! Пойдем ко мне! -- заговорил великан, поднимая девочку на ноги и отряхивая с нее снег. -- Идти-то можешь? -- спросил он, посмотрев на нее.

-- Ноги не слушаются... -- отвечала девочка, пошатываясь.

-- Эх, девка, девка!.. Ну, да ладно, как-нибудь до дому доберемся! -- сказал рабочий и поднял ее, как перышко.

И пошел он, одной рукой крепко прижимая ее к груди, чтобы ей было теплее, а другой опираясь на палку. Ветер с бешенством обрушился на него, словно злясь за то, что у него отняли добычу. Он налетал на рабочего то справа, то слева, то хлестал в спину снежным вихрем, то ударял в лицо и заслеплял глаза.

-- Тьфу ты, провал тебя возьми! -- не выдержал рабочий, шатнувшись в сторону со своей маленькой живой ношей. -- Ведь с ног же, однако, не сшибешь. Шалишь, брат!..

Девочка широко раскрыла глаза и прислушалась.

-- Вишь, сегодня сердит больно, разбушевался на беду, -- ворчал рабочий. -- Не нашел другого-то дня! В самое Рождество этакую кутерьму затеял. Да добро! Нашего брата не проберешь... Мы и в жару не горим, и в стуже не мерзнем...

-- Ты, дяденька, с кем же разговариваешь? -- спросила девочка, высовывая из-под рваного платка кончик своего красного носа.

-- С Ветром Ветровичем говорю! -- отвечал великан. -- Не все же ему одному зверем реветь, надо и человеческому голосу свою речь повести...

Миновали они широкую пустынную улицу, прошли один переулок, завернули в другой и вскоре очутились на берегу речки, почти за гордом. Тут рабочий вдруг заметил, что к нему пристала какая-то рыжая, жалкая, лохматая собачонка. Она шла за ним, запорошенная снегом, вся как-то сгорбившись, поджав хвост и низко понурив голову. Так ходят люди, забитые бедностью и горем... Собака шла за человеком, и человек не отгонял ее.

На берегу стояло несколько хат, теперь почти совсем занесенных снегом. В одну из этих хат вошел рабочий, -- рыжая, всклокоченная собачонка шмыгнула за ним. Под конец дороги девочка дремала, и теперь, вдруг очутившись в тепле, она с изумлением раскрыла глаза и увидала себя в чистенькой, светлой комнате. На белом деревянном столе горела жестяная керосиновая лампа. Новые бревенчатые стены были не оклеены и пахли еще сосновой смолой. Лавки и две-три желтых стула стояли в комнате. На стене висели календарь, небольшие часы и какая-то дешевенькая раскрашенная картинка, а в переднем углу -- образ. Маленькая дверь вела за перегородку в кухню. В кухне стояла большая русская печь и одной стеной выходила в комнату, и тут несколько приступочков вели на печь. Кухня оставалась впотьмах; свет из комнаты смутно проникал в нее через дверь и поверх перегородки, на четверть аршина не доходившей до пола. Рабочий спустил девочку с рук, снял с нее платок и пальто.

-- А теперь садись, вон, на приступочек у печки, и разувайся! -- командовал он. -- Валенки-то, поди, мокрехонькие...

Девочка села и лишь только шевельнула ножонками, как валенки моментально сползли на пол. Хозяин сходил на кухню и принес оттуда рюмку. В рюмку было налито немного водки.

-- Пей! -- сказал он, подавая девочке рюмку.

Та выпила и поморщилась.

-- Горько небось? -- спросил хозяин.

-- Горько, дяденька, страсть! -- отозвалась девочка.

-- Ничего! Горько, да с морозу полезно! -- заметил великан, наливая и себе водки. -- Будь здорова! -- сказал он, кивнув девочке головой и осушая рюмку.

-- Кушай на здоровье! -- степенно промолвила гостья.

Теперь она сидела на приступочке, сложа руки, и пристально, не сводя глаз, смотрела на хозяина. Это был дюжий, широкоплечий мужчина, головой выше обыкновенного высокого роста. Пол дрожал под ним, когда он проходил по комнате.

"Вот такого и Ветер Ветрович не свалит с ног, -- подумала девочка и мысленно же добавила: -- И хозяйкину братцу не тягаться с ним!.."

Лицо этого великана было чрезвычайно добродушное; по его голубым глазам и по светлой улыбке можно было догадаться, что в этом большом, мощном тела жила чистая, детская душа... Его белокурые короткие волосы вились кудрями и падали на лоб; густая борода его свешивалась на грудь. Ему, казалось, было лет под 40. Теперь он был в праздничной серой блузе, подпоясанной красным поясом, и в длинных сапогах.

Поставив рюмку в шкаф, он подошел к девочке и, упершись в бока своими громадными кулачищами, с веселой улыбкой посмотрел на нее... Девочка была в ситцевом полинявшем платьице с розовыми цветочками. Ноги были босы. Ее темные волосы, мягкие как шелк, без всякой прически падали ей на глаза. Ее большие карие глаза, оттененные густыми и длинными ресницами, смотрели теперь совершенно спокойно, беззаботно, как будто не над нею несколько минут тому назад бушевала вьюга-непогода и не она была на шаг от смерти.

-- Встань-ка да походи, а еще лучше побегай!.. -- сказал ей хозяин. -- Согреешься отлично... Бежи! Я догонять тебя стану...

Девочка вскочила и побежала по комнате. Конечно, великану трудно было бы не догнать ее: не сходя с места, только протянув руку, он мог всюду ее достать. Он сделал вид, что бежит, гонится за нею, а сам, вместо того, топтался на месте и топтался так ужасно, что в комнате и в кухне все ходило ходуном.

-- Ну, что? Ноги согрелись? Вот и ладно!.. -- сказал хозяин. -- Садись же опять на свой приступочек, у печки-то тепленько...

Он вытащил из кармана маленькую коротенькую трубочку, набил ее и закурил.

-- А теперь, девчурка, мы станем с тобой разговаривать! -- промолвил он, садясь перед нею на скамью и потягивая свою трубочку-носогрейку.

За стенами хаты метелица мела, вьюга бушевала. В хате было тихо, тепло и светло. Временами было слышно, как за печкой сверчок трещал.

Рыжая косматая собачонка смиренно свернулась у порога и, подремывая, одним глазом посматривала порой на собеседников.


## III


Девочка уже совсем согрелась, ожила. На щеках ее яркий румянец горел, глаза блестели... Теперь, несмотря на свои распущенные волосы, на босые ножонки и на полинявшее платьице, она оказалась очень хорошенькой девочкой... Откинув назад свои растрепавшиеся волосы, она приготовилась со вниманием слушать "дяденьку".

Великан выпустил из-под усов седой клуб табачного дыма и начал:

-- Прежде всего, моя красавица, как тебя зовут?

-- Зовут Машей! -- бойко ответила девочка.

-- А меня -- Иваном!.. -- Вот и будем мы "Иван-да-Марья"... Скажи же мне, Маша, теперь: где ты живешь?

-- Живу в людях...

-- У чужих людей, значит?

-- Да. У Аграфены Матвеевны... Знаешь?.. У нее дом в Собачьем переулке! -- пояснила девочка.

-- Собачий переулок знаю очень хорошо, а Аграфену Матвеевну не знаю... Но где же твои отец и мать?

-- Умерли. Отца я совсем не знала, а маму чуть-чуть помню...

-- Как же ты очутилась у чужих людей? Почему они тебя взяли к себе? -- спрашивал хозяин.

-- Не знаю! -- отвечала Маша.

-- С каких же пор, давно ли ты живешь в людях?

-- Не помню!

-- Гм! Вот так штука!.. -- проговорил великан, смотря на свою гостью и в недоумении почесывая затылок. -- Ну, кроме хозяйки, кто же еще жил с тобой?

-- А жил еще хозяйкин муж и ее брат.

-- Что ж, тебе плохо было у них?

-- Хозяин-то ничего, смирный такой, тихий... Ни одной колотушки я не видала от него... -- рассказывала девочка. -- А сама хозяйка... ну, рука в нее тяжелая! Повесила она на стене, над моей постелью, ремень -- и этим ремнем все била меня... А уж особенно хозяйкин брат... и-и-и, беда! Колотил меня -- страсть! Вот и вчера еще он все руки мне исщипал... вон, видишь как!

Девочка засучила рукав, и действительно, повыше локтя, на белой коже были явственно видны сине-багровые пятна.

-- Господи, Боже Ты мой! И поднимается рука на малого ребенка! -- сказал великан как бы про себя. -- Гм! Уродятся же такие люди... Диво!

Он удивлялся, потому что сам никогда не мог поднять руки на ребенка. Сильные люди обыкновенно бывают смирны и не драчливы.

-- Ты жила у них в работницах, что ли? -- спросил хозяин, немного погодя.

-- Да, в работницах!

-- Что же ты работала?

-- Да все, -- говорила девочка. -- За водой ходила, в горнице убирала, шила, вязала, в лавочку бегала, туда и сюда... Летом работала в огороде, поливала, полола.

-- Так ты умеешь шить и вязать? -- спросил хозяин.

-- Умею... Да что ж за мудрость! -- серьезным тоном промолвила Маша, разглаживая на коленях платье.

-- Ох ты, работница-горе! -- сказал великан, с грустной улыбкой посмотрев на девочку.

-- А что ж такое? -- отозвалась та. -- Я только кажусь такая маленькая, а лет-то мне уж много...

-- А как много?

-- Семь лет, восьмой пошел.

-- И вправду много!.. -- с усмешкой промолвил великан. -- Ну, теперь слушай!..

Девочка уселась поудобнее и, притаив дыхание, собралась слушать "дяденьку", вообразив, кажется, что он долго станет о чем-то говорить ей.

-- Оставайся у меня! Будем жить вместе... Вот и весь сказ! -- проговорил великан, стукнув трубкой по колену.

Он быстро решался и быстро задуманное им приводил в исполнение. "Эта девочка -- сирота, родных у нее никого нет, -- рассуждал он, -- значит, я имею такое же право, как хозяйка ее, Аграфена Матвеевна, взять к себе девочку. И я возьму ее, потому что у Аграфены Матвеевны ей жить худо, а у меня ей будет хорошо". И великан, в знак решимости, еще раз стукнул трубкой по колену.

-- Видишь... -- продолжал он, -- был у меня братишка немного поменьше тебя... Он помер! А ты вместо него оставайся у меня и зови меня братом! Слышишь?.. Ну! Остаешься у меня?

Девочка с изумлением смотрела на него.

-- А как же хозяйка? -- возразила она. -- Ведь она меня за свечкой послала...

-- Ну, свечку она сама себе купит! -- сказал рабочий. -- А два ее трешника я завтра отнесу ей.

"Если за прокорм девочки запросит денег, дам ей денег... Немного деньжонок-то у меня есть!" -- подумал он.

-- А есть у тебя какое-нибудь имение -- платья, тряпки там, что ли?

-- Ничего, братец, у меня нет! -- отвечала Маша. -- Есть две старые рубашки, да и те уж совсем развалились.

-- Тем лучше, девчурка, -- промолвил хозяин. -- Это дело, значит, мы живо покончим. А если твоя Аграфена Матвеевна заартачится, так мы синяки покажем. А теперь, Маша, давай-ка ужинать!

Он вынул из печи теплых щей горшок, кусок баранины с гречневой кашей и пирог с яйцами. Девочка с удовольствием ела и щи, и баранину, и вкусный пшеничный пирог. Рыжая собачонка той порой также подошла к столу и с живейшим интересом смотрела на Машу и хозяина.

-- Как тебя звать? -- обратился к ней хозяин.

Собака взглянула на него, хотела как будто встать, но вместо того только несколько раз хлопнула хвостом по полу.

-- Гм! Сказать-то не можешь! Экое горе!.. А все-таки как-нибудь звать тебя надо, -- говорил хозяин. -- Ну, будь ты с сегодняшнего дня "Каштанкой"! Каштанка! -- крикнул он.

Собака сорвалась с места и подбежала к нему.

-- Ну, вот и отлично! Будем жить втроем, как-нибудь промаячим. А ты, Каштанка, береги без меня мою сестрицу, хорошенько сторожи ее! Слышишь?

Девочка весело засмеялась. Собака, посматривая на хозяина, самым решительным образом помахивала хвостом. Хозяин накрошил в кринку хлеба, облил его молоком и дал Каштанке. В комнате несколько минут только и слышно было на крынкой: "хлеп-хлеп-хлеп"... Поужинав, Маша сказала братцу "спасибо" и опять села на приступочек у печки: она уже привыкла к этому местечку, оно нравилось ей.

-- Сегодня ты у меня еще гостья, а завтра принимайся за хозяйство, помогай мне! -- сказал ей хозяин.

-- Хорошо, братец! -- промолвила Маша.

Убрав со стола и повозившись над чем-то в полуосвещенной кухне, хозяин вышел в комнату и увидал, что его сестренка сидит, пригорюнившись.

-- О чем, Маша, задумалась? -- спросил он ее.

-- А думаю я, братец; если я останусь жить у тебя, кого будет бить моя плетка? Не возьмет ли хозяйка опять какую-нибудь девочку?.. Как бы, братец, сделать так, чтобы все хозяева были добрые, чтобы они не дрались?.. Тогда у них хорошо было бы жить! -- Гм? Мудрено это сделать, -- в недоумении проговорил великан, поглаживая бороду.

-- И все мне не верится, что я совсем ушла от Аграфены Матвеевны и буду жить с тобой и с Каштанкой. А ну, как хозяйка придет сюда за мной?

-- Приде-е-ет?! -- угрожающим тоном проворчал великан, выпрямляясь во весь рост и с непреклонной решимостью смотря на дверь, как бы ожидая прихода сердитой, злой хозяйки. -- Приди-ка! я ей пальцем погрожу, так у нее только пятки замелькают... Ха! вздумали малое дитё бить...

-- А если она пожалуется будочнику? Тут что? -- спросила Маша.

-- Будочнику?.. Ну, что ж... Тогда мы синяки представим! Ведь за синяки нынче хозяев по головке не гладят, -- успокоил ее великан.

-- А все мне как-то боязно, братец! -- призналась девочка, робко, с тревожным видом, поглядывая на своего защитника. -- Ведь тебе, братец, не сговорить с ней, с Аграфеной-то Матвеевной. Ты слово скажешь, а она -- десять! Право, не сговорить!

-- Да я и говорить-то с ней не стану. Дуну -- и улетит! -- сказал хозяин.

-- Ты не знаешь ее. Ведь она у-у-у какая бедовая!

-- Вижу: напугали они тебя... А-ах! Сиротинка ты горемычная!.. -- промолвил он, легко положив девочке на голову свою ручищу, и тихо, ласково погладил ее по волосам.

Вдруг губы у Маши задрожали, и, закрыв лицо руками, она горько, горько зарыдала. Горячие слезы текли по ее щекам, по пальцам и капали на ее полинявшее, старенькое платье.

-- Ты что? Чего заревела? Маша! А Маша? -- спрашивал скороговоркой великан, наклоняясь к ней и заботливо, с участием заглядывая ей в лицо. -- О чем ты?.. Что ты, Бог с тобой!.. Ну, скажи, скажи же мне!

-- Давно... давно... -- всхлипывая, дрожащим, прерывающимся голосом шептала девочка... -- Давно... с той поры, как мама... умерла... Никто... не гладил меня так по голове... а все только били... били...

Последнее слово Маша выкрикнула как бы с болью, словно, все горе, за несколько лет накопившееся в ее маленьком сердечке, вырвалось в этом скорбном крике.

В хате было тихо. Только слышалось всхлипывание, да за печкой сверчок трещал... А за стеной хатки по-прежнему вьюга бушевала, с воем и стоном носясь по снежным равнинам.

-- Ну, ну! Полно же, уймись! -- уговаривал плачущую девочку хозяин. -- То все уж прошло... А теперь, развеселись, голубка! Посмотри-ка: что у нас тут будет!..


## ІV


Иван Пичугин был рабочий на одном пригородном заводе. За его громадный рост товарищи звали его "Коломенской верстой". Пичугин был добрый, смирный человек и хороший рабочий, дельный, трезвый и при том грамотный, получал порядочную плату, выстроил себе домик на краю города и жил безбедно со своим маленьким братишкой Митей. Митя был славный мальчик, лет 6-ти. Ровно год тому назад, перед Рождеством, он заболел, и через три дня дифтерит задушил его. Пичугин сильно горевал.

В сочельник, когда Митя был еще жив, он купил маленькую елку и украсил ее разноцветными восковыми свечками к всякими сластями; он не воображал, что его Митя болен опасно. Он собирался вечером в первый день Рождества зажечь елку, потешить братишку, но в тот самый день вечером Митя умер... "Ну!" -- со вздохом подумал он, обрядив покойника и положив его. -- "Если ты живой не успел порадоваться на мою елочку, так пусть же теперь она стоит над тобой!.." Он поставил елочку у изголовья Мити... Елочка склоняла над ним свои темно-зеленые, пахучие ветви, а Митя -- холодный и неподвижный -- лежал со сложенными на груди ручонками, и его мертвое, бледное личико было невозмутимо спокойно. Точно он заснул под зелеными ветвями этой ели... Иван сидел в ногах у маленького покойника и, упершись локтями в колени и опустив голову на руки, горько плакал... Опустела его новая хатка; не слышно в ней ни детского простодушного говора, ни детского доброго смеха...

Прошел год. И опять наступало Рождество; опять крестьяне повезли в город на продажу зеленые елочки. И задумал Иван Пичугин в память брата купить елочку, украсить ее по своему, попросту, вечером в первый день Рождества пойти в город и зазвать к себе на елку первого встречного бедняка. Жутко и тоскливо ему было бы одному сидеть в тот вечер... Конечно, Иван не мог знать, что именно в этот рождественский вечер заметет метелица и забушует вьюга.

"Взрослого, может быть, еще встречу сегодня, а ребят уж, конечно, нет на улице в такую непогодь!" -- подумал он, выходя из дома и направляясь в город сквозь снежный вихрь и мглу. А в душе ему очень хотелось повстречать и привести к себе на елку именно какое-нибудь маленькое дитя.

И вдруг он находит в снегу полузамерзшую девочку... Сама судьба дарила ему гостью. Конечно, сначала у него не было и в помышлении оставлять у себя девочку, но, разговорившись с ней и узнав об ее горемычном житье, он сразу решился. И теперь ему было очень весело.

-- Смотри-ка, что у нас будет! -- повторил он, уходя в кухню, и через минуту вынес оттуда зажженную елку и поставил ее посредине комнаты на табурет.

Маша как взглянула, так и ахнула. Она еще утирала рукой слезы, а на полураскрытых губах ее уже играла радостная, сияющая улыбка. Так иногда, тотчас после бури, из-за темной, грозовой тучи блеснет яркий солнечный луч.

Елочка была небольшая и совсем не напоминала собой те великолепные елки с цветами, с блестками и мишурой, какие, например, продаются в Петербурге у Гостиного двора. На этой елке горела дюжина разноцветных восковых свечей, да висели грецкие орехи, пряники и леденцы; были, впрочем, между ними и две или три конфеты с раскрашенными картинками. Эта скромная елочка показалась Маше восхитительной. Такой радости на святках у нее еще никогда от роду не бывало, по крайней мере, она не помнит. Маша забыла и хозяйку, и жестокого хозяйкина брата, и метель и вьюгу, бушевавшие за окном, забыла свое горе и слезы и бегала вокруг елки, хлопая в ладоши и наклоняя к себе то одну, то другую зеленую веточку. Восковые свечи ярко горели, но Машины глаза горели ярче их. Щеки ее пылали от изумления и восторга.

-- Ах, как хорошо! Вот-то прелесть! -- кричала девочка, всплескивая руками. -- Господи! Свечей-то, свечей-то!.. -- точно, в церкви перед образами... А орешки-то качаются... Видишь, братец?.. Вон, качаются!..

-- Да, да! -- говорил великан, тоже ходя вокруг елки. Добрая, простая душа его радовалась детской радости...

Прежде -- до появления Маши, -- при взгляде на елку, он невольно вспоминал своего милого братишку, и его бледное личико с закрытыми глазами не раз мерещилось ему под зелеными ветвями ели. Теперь же, при виде разгоревшейся, веселой девочки, это печальное воспоминание оставило его. Иван был не один со своими думами в этот рождественский вечер: с ним был живой человек.

-- Теперь я поставлю елку на пол, а ты рви с нее все, что хочешь! -- сказал он Маше.

-- Можно взять и конфетку? -- недоверчиво спросила его девочка.

-- И конфетку можно -- и все!.. Валяй!..

Маша осторожно сняла с елки конфетку, орех и два пряника.

-- Бери больше! Бери! Вот так!..

И он сам начал обрывать сласти и бросать их Маше. Маша -- довольна, Маша -- счастлива... Хозяин загасил свечи и унес елку в кухню. Завтра они опять зажгут ее...

Великан сел на скамью и закурил трубку.

Тут девочка в первый раз решилась сама подойти к нему. Подходила она к нему не вдруг, исподволь... но наконец-таки подошла, обеими ручонками взяла его за руку и, молча, припала своей горячей, нежной щекой к этой мозолистой, грубой руке. Так Маша без слов благодарила великана, да и словами она не высказала бы больше того, что сказало ее ласковое, робкое пожатие руки... И великан отлично понял ее, взял ее за голову и по-братски, крепко поцеловал ее в лоб. После того девочка стала уже смелее. Она села с ним рядом на скамейку и прижалась головой к его плечу. А он легко и осторожно обнял маленькую девочку своей ручищей.

Рыжий, всклокоченный Каштанка той порой также стал смелее и преспокойно улегся у Маши в ногах.

-- Что это такое? -- спросила девочка, притягивая к себе трубку и с любопытством разглядывая ее.

Трубка вместе с крышкой изображала сидящего медведя; когда Иван курил, то из ноздрей и изо рта медведя валил дым. Хозяин объяснил Маше: кого изображала его трубка.

-- А где медведи живут? -- спросила его Маша. -- В лесу?

-- Да! В темных, дремучих лесах они живут, -- отвечал Иван.

-- Расскажи мне что-нибудь о них! -- попросила его девочка, ежась при мысли о диких, медвежьих дебрях, теперь занесенных снегом и погруженных в ночную мглу. -- Ах! Я думаю: теперь страшно в лесу! -- говорила она, крепче прижимаясь к великану, посматривая в тусклое оконце, разрисованное морозом, и прислушиваясь к завыванию ветра.

Иван рассказал ей кое-что о медведях... Девочка с удовольствием слушала его.

-- Не пора ли спать? -- спросил он, посмотрев на свои стенные часы. -- Уж одиннадцать часов.

-- Посидим еще! -- стала упрашивать его Маша. -- Расскажи мне еще что-нибудь! Я люблю слушать.

-- Что ж тебе сказать? Сказочку?

-- Нет! -- подумав, промолвила девочка. -- Расскажи мне лучше, как Христос родился... Я один раз спрашивала об этом Аграфену Матвеевну, да она сердилась... "А тебе, говорит, что за дело? Он, говорит, родился не для таких дрянных девчонок, как ты!.." Разве это правда, братец?

-- Конечно, неправда! -- отвечал рабочий. -- Он родился для всех -- для дрянных и для хороших.

-- Ну, так расскажи же!..

Хозяин достал с полки книгу Священной Истории -- "Новый Завет", с картинками и, показывая Маше картинки, начал свой рассказ, как водится, с появления волхвов. Девочка внимательно слушала его; простой рассказ простого человека, очевидно, произвел на нее сильное впечатление. По окончании рассказа, Маша пересмотрела снова все картинки, относившиеся к Рождеству Христову, задала Ивану еще несколько вопросов и затем замолкла... Скоро она закрыла глаза и приникла головой к ласкавшей ее руке великана. Она устала, бедняжка, измучилась, иззябла, натерпелась сегодня немало страхов и волнений, и теперь, пригретая, успокоенная, она невольно задремала и тихо заснула... Иван посмотрел на спящую девочку и подумал: "Ну, выращу тебя, выкормлю, поучу как-нибудь, а там -- даст Бог -- будет видно..." И в ту минуту он окончательно, бесповоротно решился не расставаться с Машей...

Иван постлал ей на печи постель; осторожно, бережно взял он девочку на руки и уложил на печь. Маша не проснулась...

Каштанка уже давно спала у дверей, свернувшись в рыжий комок.

-- Ну, спите! -- как бы про себя сказал хозяин и, потушив лампу, сам отправился на покой.

В хате было тихо, даже и сверчок замолк. За окном вьюга бушевала.


## V


Маше тепло на печи; спокойно, крепко спится ей... И вот стены хаты мало-помалу раздвигаются, -- и Маша видит перед собой громадную, великолепную залу, с высокими окнами, с колоннами, и в глубине той залы, на позолоченном троне, в сияющей короне сидит царь. Брови его мрачно нахмурены и лицо покраснело от гнева. Какие-то старцы с седыми бородами, в темных одеждах, почтительно стоят перед ним и говорят: "Мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться ему!" Царь, видимо, сильно встревожен. Он хватается за свою блестящую корону, задумывается на мгновенье, потом подзывает к себе своих советников-вельмож и шепотом о чем-то разговариваете с ними. Наконец, царь понемногу успокаивается и ласково, приветливо обращается к старцам: "Идите, говорит он, и разведайте о Младенце; когда найдете, известите меня, и я пойду поклониться Ему!" Старцы уходят... пышный дворец исчезает...

Перед Машей расстилается обширное, ровное поле... Над землей еще лежат ночные тени. Небо ясно и все искрится звездами, но одна звезда горите всех ярче... Необыкновенно ярким, серебристым светом горит она в синих небесах. Вдали темнеет город, и яркая звезда горит прямо над ним... Маша видит: пастухи пасут овец. И вдруг они встают, берут свои длинные, крючковатые посохи и идут к городу, -- и Маша с ними...

Они идут по городским улицам и переулкам и приходят в какой-то жалкий, убогий сарай; тут навалены груды соломы, сена и стоят ясли... В яслях Младенец покоится и мать с любовью склоняется над Ним. Тут же в тени, около ясель стоит, опираясь на посох, какой-то пожилой мужчина почтенного вида, с большой бородой и в темной одежде. Та яркая звезда, которую уже видела Маша, светит теперь через дырявую крышу сарая, озаряя своим небесным светом чудный лик младенца... Маша смотрите на него и не можете глаз отвести. И вдруг так радостно, так светло и весело стало у нее на душе...

Вдруг все пропадаете -- и сарай, и ясли, и пастухи...

Опять перед Машей царский пышный дворец и на троне опять царь в короне сидит. Суров он и грозен, как темная туча. Глаза его злобой пылают. Он облокачивается на ручку трона и говорит: "Волхвы осмеяли, обманули меня! Я сказал им, чтобы они разведали о Младенце и известили меня... А они не зашли ко мне и иным путем возвратились в страну свою..." Вдруг он порывисто поднимается с трона; корона ярко блещет на голове... "Воины! Сюда! Ко мне!" -- зовет он громким голосом. И отовсюду бегут к нему воины в железных шапках, в железных латах, с копьями, с секирами, с мечами, с бердышами; клики воинов, стук и бряцанье оружия сливаются в один неясный гул. Маша дрожит, замирает со страху... Царь говорит своим воинам: "Идите и избивайте в Вифлееме и в окрестностях его всех младенцев до двух лет! В числе их вы, наверное, убьете и того младенца, которому ходили поклоняться волхвы... Идите!.." И видит Маша, как железные люди с железными мечами в руках пускаются исполнять повеление царя. И с ужасом Маша слышит бряцанье оружия, отчаянные, жалобные детские крики, стоны и плач матерей... "Господи! Что ж это будет?.. Они младенцев избивают!.." -- говорит она себе, и ее маленькое сердце кровью обливается... Ей жаль этих несчастных, ни в чем не повинных детей...

В это время, откуда ни возьмись, является ее хозяин -- великан. При нем грозный царь кажется Маше совсем маленьким человеком. И Иван-великан говорит царю: "Не перебить тебе, Ирод, всех младенцев! Да и напрасно ты избиваешь их... Христос жив!.." Едва он проговорил эти слова, как черные тучи заклубились над землей, грянул гром, поднялся страшный вихрь и в том вихре все исчезло -- и пышный дворец, и железные воины, и царь Ирод с троном и с сияющей короной... Стало тихо, тихо... И слышит Маша чудесное пение... Словно музыка, доносится до нее это пение откуда-то издалека, как будто с облаков. Не ангелы ли то поют?

Маша открывает глаза.

Ясное зимнее утро уже заглядывало в окна хаты. Ветер стих; вьюга умчалась. Снег ослепительно блистал в золотисто-розовых лучах восходящего солнца. Яркое, голубое небо раскидывалось над землей. Метель прошла, как сон; ее как не бывало...

В душе Маши так же, как и за окном, было спокойно, ясно и светло... А в ушах ее все еще отдавалось тихое, дальнее пение, лившееся, словно с заоблачных высот:

"Слава в вышних Богу, и на земле мир..."


---------------------------


Источник текста: П. В. Засодимский. Бывальщины и сказки. - СПб: Издание А. Ф. Девриена, 1888.