# Ифигения

Фаддей Францевич Зелинский

Из жизни идей. II.

## Ф. Ф. Зелинский. Ифигения


(1900)


## I.


Два упрека не переставали раздаваться по адресу Еврипида в течение всей его -- не очень долгой для тех здоровых времен -- жизни: его обвиняли в неуважении к родной вере и в ненависти к женщине. В обоих упреках заключалась часть истины, но именно только часть. Правда, что поэт-мыслитель, в уме которого жил, действовал и страдал дух Зевса, подчас пренебрежительно судил о том, что исходит от Земли и льнет к Земле, о религии и женщине... о взаимной симпатии которых прошу вспомнить резкие, но меткие слова Мефистофеля; но толпа, в силу неизменно присущего ей симплизма, слишком поторопилась сделать свои обобщения. Привыкшая создавать по своему подобию образ своих великих людей, она не сумела понять и оценить того, что ее противник был и поэтом, и мыслителем; что, как мыслитель, он умел терпеливо собирать частицы Голубиной книги истины, разбившейся при своем падении на землю, и не довольствовался каким-нибудь случайно найденным ее осколком; а как поэт, умел воплощать борющиеся мысли и превращать логическую антиномию в трагический конфликт.

Толпа не понимала Еврипида; зато он ее прекрасно понимал, а потому и не старался быть понятым ею: лишь после его смерти Афины увидели те две трагедии, в которых он ответил на оба вышеупомянутых упрека и разъяснил своим современникам свое отношение и к религии, и к женщине. Трагедию веры он воплотил в своих "Вакханках", трагедию женственности -- в своей "Ифигении Авлидской".


## II.


Мы видим в "Вакханках" трагедию веры, в "Ифигении" трагедию женственности; над обеими поэт работал, можно сказать, одновременно, а потому и неудивительно, что главная тема одной трагедии звучит, в качестве побочной, также и в другой. В "Вакханках" женщина избрана носительницей и религиозного экстаза, и протеста против него; равным образом в "Ифигении" сосудом идеи избран самый соблазнительный для религиозного человека рассказ из священного предания эллинов -- тот самый, на который почти четыре века спустя ссылается римский поэт-вольнодумец Лукрецкий, стараясь разубедить своего друга Меммия в нечестивом характере своей антирелигиозной поэмы:

Вот я чего опасаюсь: ты можешь подумать, мои Меммий,

Что нечестивого знанья ты вкусишь начала и вступишь

На преступления путь. О, не бойся: религия чаще

Людям являла пример нечестивых, преступных деяний.

Иль ты не знаешь, в Авлиде как жертвенник девы Дианы

Девичья кровь осквернила? как Ифигению заклали

Эллинской рати вожди, наилучшие, первые мужи?..

Стольких советчицей зол могла быть религия людям!

И нет сомнения, что и наш поэт мог бы выдвинуть этот благодарный мотив: оскорбленная в своих самых священных чувствах Клитемнестра, мать героини, могла бы точно так же потребовать к ответу жестокое божество, как это делает в "Вакханках" другая мать, невольная детоубийца Агава. Но, быть может, именно по этой последней причине этого не случилось; лишь изредка слышим мы сдержанный ропот побочной темы, в словах хора, например (пер. И.Ф. Анненского):

Твой дух высок, царевна-голубица,

Но злы они -- богиня и судьба.

Вообще же грозная прихоть богини оставлена вдали как необъяснимое, но и не подлежащее объяснению решение рока. Греческое войско собралось в Авлиде, готовое к отплытию в Трою; но нет ему попутных ветров и не будет, пока Агамемнон, общий вождь соединенных греческих племен, не принесет в жертву богине авлидского побережья Артемиде (Диане) свою старшую дочь Ифигению. Прямого приказания тут нет: Ифигения может оставаться в чертогах отца, никакой кары за это не будет; придется только, по необходимости, распустить войско, отказаться от похода, проститься с мечтами о победе и славе.


## III.


В этом завязка трагедии; и в этом также причина, почему она, несмотря на варварский мотив человеческого жертвоприношения, не перестает быть близкой и нашему сердцу. Власть и деятельность, победа и слава не даром даются человеку: кто к ним стремится, тот должен быть способен принести им в жертву кроткие и нежные идеалы, ютящиеся в глубине его сердца; несметное число раз повторялась необходимость жестокого выбора, поведшего к жертвоприношению Ифигении... Разумеется, читатель не должен думать, что в этих словах заключается вся "идея" Ифигении; они высказаны лишь для того, чтобы ему легче было признать родственные черты в грандиозном облике героической старины. Идея не заключается в мифе, как ядро в скорлупе; она живет в нем, как душа живет в теле. Одухотворенный идеей миф -- особый психический организм, развивающийся по своим собственным законам; в возможности созидания таких организмов состоит преимущество философской поэзии перед отвлеченной философией.

Власть и деятельность, слава и победа зовут Агамемнона в долину Скамандра, под стены Трои; этим самым они требуют смерти Ифигении. После упорной борьбы, он решил исполнить это требование: его гонцы скачут в Аргос, чтобы вернуться оттуда с царевной. Все ли решено теперь?

С точки зрения древнейшей трагедии -- все. Эсхил представил нам в своем "Агамемноне" и борьбу в сердце царя и ее исход; как ни показалось ему ужасным поставленное богиней условие -- он смирился, "склонил выю под ярмом Необходимости"; по его приказанию, мужи подняли деву над жертвенником, сдерживая повязкою ее миловидные уста, чтобы они в минуту предсмертного ужаса не изрекли проклятия его дому... Это -- преступление, и поэт это сознает; а между тем, "смерть пожинается на ниве греха". За убитую женщину-голубицу отомстила женщина-змея. Ею Клитемнестра в начале не была; она стала ею после того, как ее дочь была принесена в жертву власти и славе ее супруга.

Иного рода исход дает нам посмертная трагедия Еврипида.


## IV.


Гонцы помчались в Аргос; скоро они вернутся оттуда вместе с царевной, которую им, несомненно, выдала доверчивая царица Клитемнестра. Да и как было не выдать? Царь писал ей в своем письме, что их дочери предстоит свадьба с самым славным из эллинов, с Ахиллом... Но в течение ночи мучительная борьба вновь разгорелась в душе царя, и этот раз победило сердце: он пишет жене новое письмо с приказом оставить дочь в Аргосе, и передает это письмо верному старику-рабу Клитемнестры. Письмо перехватывает Менелай. Менелай более прочих пострадал бы, если бы не состоялся поход, предпринятый ради него; происходит горячая сцена между ним и братом. Доводы Менелая внушены себялюбием, и опровергнуть их не трудно: стоит ли ради Елены жертвовать Ифигенией? Дело вовсе не в нем:

Но Эллада, царь, Эллада! Ей за что ж терпеть обиды?

Иль в угоду царской дочке нам отдать на посмеянье

Наши славные угрозы?..

Так-то власть и деятельность, победа и слава являются нам в другом облике: это уже не награда, от которой можно и отказаться, это долг -- долг воина перед соратниками, долг царя перед подданными. Конфликт обостряется: этот мужской, воинский, царский долг встает перед нами в таком грозном, всеподавляющем величии, что его торжество над женским чувством любви и нежности кажется нам неизбежным.

Сама судьба приходит ему на помощь: Ифигения уже здесь, в греческом стане, и сопровождает ее Клитемнестра, не пожелавшая отказаться от своего материнского права -- самой выдать свою дочь замуж, самой нести перед нею брачный факел. Даже Менелай смягчен предстоящим горем; он мирится с братом, советует ему пощадить дочь, но -- Эллада, Эллада! Призрак долга, раз будучи вызван, уже не удаляется; ярмо Необходимости плотно сидит на плечах, его не стряхнешь.


## V.


Но и на другой стороне силы не меньше. Тайна раскрыта: Клитемнестра узнала, зачем ее с дочерью вызвали из Аргоса. Она заручилась могущественным средством спасения; по прежде чем им воспользоваться, она хочет просьбами склонить царя. Ей "Эллада" ничего не говорит; она стоит за свои женские права, а эти права ясны, несомненны, непреоборимы. Подобно большинству гречанок, она вышла за своего мужа не по любви, а по воле родителей; но, раз став его женой, она была ему покорна и верна, свято охраняя честь его и его детей -- тех четверых детей, которых она ему родила. А он как ей намерен отплатить?

...Скажи, подумал ли, когда

В поход уйдешь надолго ты, что будет,

Что будет с сердцем матери ребенка,

Которого зарежешь ты, Атрид?

Как эта мать на ложе мертвой птички

Осуждена глядеть, и на гнездо

Пустое, дни за днями, одиноко

Глядеть, и плакать, я припоминать...

"Подумал ли?" -- О да, разумеется, подумал; но эти думы не в силах сорвать ярмо Необходимости, от них только больнее становится разрываемому на части родительскому сердцу... Нечего делать, нужно прибегнуть к последнему, крайнему средству.


## VI.


Это средство -- Ахилл. Славный сын нереиды, воспитанный в одиночестве гор мудрым кентавром, чужд всякого -- как мы сказали бы теперь -- "социального инстинкта". И ему "Эллада" ничего не говорит: он видит в ней лишь надоедливую помеху для своей личной воли, а его воля страстна, могуча и чиста, точно вихрь с Пелионских высот. Он возмущен тем, что Агамемнон воспользовался его именем для своего коварного замысла. О браке он не помышляет -- Ифигении он никогда не видел и в первый раз о ней слышит, -- но это все равно: девушки, которая раз была названа "невестой Ахилла", он в обиду не даст. Правда, он один; вся "Эллада" против него, даже его собственная дружина почти вся его оставила, не желая жертвовать общим благом ради красивой мечты. Но зато он -- первый в войске богатырь, непобедимый сын морской богини; он придет, станет рядом с жертвенником, вооруженный с головы до ног, во главе оставшихся ему верными воинов, -- и горе тому, кто подымет нож на его названную невесту. В войске это знают, и всеобщее возмущение растет; Одиссей, представитель социальной силы, разжигает страсти воинов против молодого безумца. Видно, быть жаркому бою; эллинская кровь в изобилии оросит алтарь девственной богини.

...Не Ахилл герой нашей драмы; но справедливость требует, чтобы мы мимоходом указали на эту замечательную личность, предвоплотившую в себе весь средневековый рыцарский романтизм, с его безрассудной отвагой, с его беззаветным благородством, с его преданностью женщине и ее правам.


## VII.


Не Ахилл герой нашей драмы; ее героиня -- представительница женственности, Ифигения. Что такое Ифигения? Это -- прелестный нежный цветок, выросший под прохладной сенью терема, при благосклонном покровительстве той же богини-девы, Артемиды. Будучи гордостью своего отца и сама гордясь им, этим образцом всех совершенств в ее глазах, она мирно росла навстречу тому времени, при мысли о котором ей делалось и сладко и жутко -- времени, когда ей придется назвать другого человека своим супругом, быть хозяйкой и царицей в другом доме, в другой стране. И вот, это время явилось, для ее девичьих грез нашелся, вернее -- был ей назван определенный предмет. Слово "свадьба" прозвучало в ее ушах, призывая к полному расцвету все ее юное существо... и вдруг этот прекрасный мираж исчез, другое слово коснулось ее слуха страшное слово: смерть, смерть от руки того, кого она боготворила, -- ее отца. Вся ее молодость возмущается против этой угрозы; протест -- вечный, раздирающий протест жизни против уничтожения -- внушает ей ее первые слова:

О, не губи безвременно меня!

Глядеть на свет так сладко, а спуститься

В подземный мрак так страшно -- пощади!

Она говорит это отцу, и отец ей отвечает:

... Эллада мне велит

Тебя убить, ей смерть твоя угодна...

Но если кровь, вся наша кровь, дитя,

Нужна ее свободе, чтобы варвар

В ней не царил и не бесчестил жен --

Атрид и дочь Атрида не откажут.

Эллада! Что ей Эллада? Что она тут понимает? Но она любит того, от кого она слышит эти слова, и эта любовь ей заменяет все объяснения, все доказательства; цепи жизни слабеют, она различает где-то, в туманной дали, какой-то новый идеал, который она любит на веру, так как ему служит любимый ею человек. Все же ее решение еще не принято; она беспомощно плачет на руках матери: зачем, зачем все это!

Является Ахилл. Она хочет скрыться от него, с именем которого она породнила свои девичьи грезы, но скрыться негде; она видит его, блистающего красотой и отвагой, готового пролить свою кровь за ту, которую без его ведома нарекли его невестой -- видно, смерть не так уж страшна. Это -- второй урок любви. Пусть правда на ее стороне -- она видит и верит, что и ее отец прав, и что эти две правды вступят друг с другом в убийственный бой, если их не примирит любовь. Отец указал ей цель, жених указал ей и путь: теперь она более не колеблется. Не под гнетом насилия, нет -- добровольно отдает она себя в жертву за отца, за жениха, за войско, за ту "Элладу", любить которую ее научили любимые уста; ее свободная, вдохновляемая любовью воля разобьет ярмо Необходимости.

Такова сила голубицы. Ей не дана творческая отвага, созидающая идеалы жизни; ей даны любовь и верность, а с ними -- способность воспринимать и беречь семя идеала, зароняемое в ее душу любимым человеком, беречь его до самозабвения, до жертвы... Так, видно, понимал женщину Еврипид.

Опубликовано в сб.: Из жизни идей. Т. I. СПб. 1905. C. 45--52.